Сентябрь горит

*песня к главе: Творожное озеро — Секрет

      Пустая больничная палата погрузилась во мрак ночи. Все предметы приобрели глубокий тёмно-синий оттенок, причудливо кривились и изгибались на стенах белые блики лунного света. Монохромное чёрно-белое изображение. Из приоткрытой форточки сквозил свежий прохладный ветерок, вздымались и переливались волнами ситцевые полупрозрачные занавесочки. Сергей лежал на своей койке и мирно спал, укутавшись в принесённые заботливыми медсёстрами одеяла. Голова лежала на матрасе, а руки крепко обнимали жёсткую подушку: за эти несколько недель он уже привык засыпать, обнимая Волкова, и без этого маленького ритуала юноша не мог нормально погрузиться в дрёму. После дневной беготни, суеты с бумагами и внеочередного врачебного осмотра молодой человек спал как убитый.       И всё-таки, какой же Олег выдумщик, каждый день к нему в больницу приходит, весёлый, задорный, непременно приносит с собой что-нибудь. Лишь бы порадовать Сергея, а самому юноше становится так совестно и душещипательно от мысли, что, раз за разом улыбаясь брюнету, говоря, что уже чувствует себя гораздо лучше и его вот-вот выпишут — он сознательно врёт. Хорошо жить в иллюзии, где тебя окружают любовью и заботой, а тронь это хрупкое равновесие, и что дальше? Об этом и думать страшно.       Разумовскому казалось, что он уже достаточно хорошо знает своего соседа по комнате и примерно представляет, что от него можно ожидать. Вот только каким-то невероятным образом Волков раз за разом умудряется найти способ удивить Сергея. Лёжа на кровати в больнице на четвёртом этаже ты меньше всего ожидаешь, что посреди ночи к тебе в палату вторгнется посторонний человек. Тёмный силуэт руки коснулся плеча юноши и легонько сжал его в попытке пробудить молодого человека ото сна. Не вышло: сквозь грёзы это телодвижение совсем не чувствовалось — Разумовский лишь слегка нахмурился, натягивая тёплое одеяло до самого носа. Тёмная фигура невольно улыбнулась, умиляясь такому детскому жесту, приблизилась к самому уху спящего и негромко прошептала:       — Серёжа, а ты знал, что у дельфина во время сна половина мозга бодрствует? — Разумовский начал думать, что сходит с ума, раз ему во сне уже является голос Волкова, который несёт какой-то полнейший бред. Тем не менее молодой человек нехотя разлепил глаза и сонно зевнул, чувствуя, как его щеку опаляет неловкий поцелуй. — Доброе утро.       Вот уж кого в такое время точно не ожидаешь услышать, так это Олега, мать его за ногу, Волкова.       — Олег, ты с дубу рухнул? — Сергей приподнимается на локтях и садится в постели, сгибая ноги в коленях. Рука тянется к прикроватной тумбочке, где стоят специальные часы для слепых: пальцы нащупывают рельефные цифры, а сам юноша, кажется, ещё не до конца отошёл от сна, чтобы понять весь масштаб событий. — Ты давно на часы смотрел? Первый час ночи, на кой чёрт ты сюда припёрся? Так, стоп, а как…       Волков лишь шаловливо усмехнулся: именно такой реакции он и ждал. Олег потянулся к молодому человеку и заботливо заправил за ухо несколько прикрывавших удивлённое лицо рыжих прядей.       — Каюсь, я бессовестно воспользовался информацией о пожарной лестнице, сломал две отмычки, стараясь открыть замок (м-да, это, конечно, не детдомовское фуфло, пришлось повозиться), и прокрался к тебе. Насчёт дежурной можешь не беспокоиться, она успешно задремала на вахте — я поставил в журнале отметку о том, что у тебя в палате все хорошо, и пожелал ей приятных снов.       — Так… — начал было Разумовский, потирая переносицу, но все слова благополучно испарились из его сознания. Пришлось заново собирать буквы в более-менее осознанный вопрос. — А зачем?       На колени юноше плюхнулось что-то шуршащее, прохладное и вместе с тем мягкое — рыжик аккуратно ощупал предметы и понял, что это его вязаный свитер, варёные джинсы и тёплый пуховик, которые так и остались в шкафу в детдоме. Он непонимающе обернулся куда-то в сторону Волкова. Брюнет взял чужие ладони в свои руки и трепетно поцеловал каждую из них.       — Сергей Викторович Разумовский, разрешите отрекомендовать Вам фантастическое приключение и украсть Вас всего на одну ночь, — театрально декламирует Олег, стараясь не смеяться. Волков был почти уверен, что молодой человек начнёт отнекиваться, взывать к здравому смыслу или попросту пошлёт его куда подальше. Однако Разумовский вовсе не спешил отказываться от поступившего предложения, напротив, на его губах расцвела азартная, почти безумная улыбка, на щеках заиграл лихорадочный румянец.       — Надеюсь, это будет того стоить, — брюнету и самому смешно: как он только мог сомневаться в Сергее? Милая овечка с душой настоящей оторвы. Рыжик спешно натягивал свой любимый свитер, пока Олег возился где-то внизу, крепко шнуруя тяжёлые ботинки. В родной одежде было куда гораздо спокойнее и приятнее, в задний карман джинс уже привычно скользнул золотистый телефон-раскладушка, на глазах появились тёмные защитные очки. Молния на пуховике тихо жужжит, окончательно запаковывая юношу — вот теперь он точно готов к ночной вылазке.       — Просто доверься мне, — Волков берёт его за руку и аккуратно выводит из тёмного чрева палаты. Как в шпионских фильмах, Олег не торопится, крепко держит Разумовского и ведёт его за собой, оглядывая коридор на предмет проверяющих и дежурных, которые могли бы сорвать весь их план с побегом. Сердца у обоих стучат быстро-быстро, что пойманные в силки пичужки, молодых людей в буквальном смысле накрывает адреналиновый кураж и жажда приключений. Безмолвные густо-чернильные тени крадутся к спасительному выходу, это высочайшая степень доверия и синхронизации: Сергей ничего не видит, не слышит и даже не чувствует на ощупь, лишь крепко сжимает горячую руку, ведомый Волковым. Где-то вдалеке остаётся стол дежурной с единственной тускло горящей жёлтой лампой.       Будучи на лестнице, молодые люди меняют свою тактику — бегут быстро-быстро, перепрыгивая ступеньки и считая пролёты. Здесь чувствуется еле уловимый табачный запах то ли от самого Олега, то ли местный персонал не очень-то хочет уходить далеко от рабочего места и время от времени позволяет себе роскошь выкурить сигарету-другую на пожарной лестнице. В любом случае это становится неважно ровно в тот момент, когда Разумовский слышит пробирающий до мурашек скрип металлической двери. Свобода.       Брюнету приходится притормозить, юноша резко остановился на месте, поднял испещрённое золотистыми веснушками лицо к грязно-серому ночному небу. Из-за смога и повсеместно работающих фонарей в городе не видно звёзд, только серебристое пятно луны и самый яркий Сириус — больше ничего. А всё-таки хорошо быть свободным: дышать холодным и терпким от еловой смолы воздухом, чувствовать, как щёки и нос щиплет от подступающих зимних морозов. Волков любуется бледным обрамлённым карамельной сканью лицом, проводит рукой по щеке и чувственно касается приоткрытых губ. Его красота не рациональная и подогнанная под золотое сечение, она очаровательна в своей непосредственности, детали по отдельности не имеют смысла, но вместе образуют единую целостную картинку. Парень тянет возлюбленного дальше: им нельзя останавливаться, на этот вечер у него запланировано ещё столько всего, чтобы удивить Сергея. Бегут по знакомому маршруту — сегодня днём Олег намеренно устроил что-то вроде «тренировки», молодые люди успешно перелезли через ограду, а вот теперь начинался и первый сюрприз.       — Куда дальше бежим? — глубоко дыша, поинтересовался Разумовский.       — А дальше мы не бежим, а мчим на колёсах! — усмехнулся Волков и отворил перед рыжеволосым юношей дверцу машины. — Не карета, конечно, но тем не менее.       Сергей непонимающе приблизился к транспортному средству и провёл рукой по крыше, постепенно переходя на боковые зеркала.       — Ты, что, купил машину? — охнул Разумовский, ошарашенно поворачиваясь в сторону самодовольно улыбающегося от уха до уха парня. Реакция молодого человека превзошла все его ожидания.       — Ну, скажем так, культурно позаимствовал её на пару часиков, — неопределённо повёл плечами брюнет, однако, видя, как стремительно мрачнеет Сергей, всё-таки признался. — Ну ладно, угнал. Но ведь я ж не на перепродажу, а на мирное дело!       — Олег, — кажется, юноша начинает злиться — нехорошо получается.       — Серый, это всего лишь старая шестёрка. Но клянусь тебе своей почкой, после свидания верну машинку на место в целости и сохранности, даже шоколадку внутрь подкину в качестве компенсации.       Разумовского эта информация не то чтобы сильно успокаивает, но, по крайней мере, он точно знает, что Олег ему не врёт. Всего месяц назад он бы посчитал недопустимой мысль о поездках на чужих угнанных тачках, а теперь вот вроде и ничего, садится внутрь салона, ощупывает накинутый на сидение псевдобархатный коврик и висящие на зеркальце заднего вида иконки с чётками. Правильно говорят: с кем поведёшься, того и наберёшься. Волков плюхается рядом с ним на водительское сиденье, проверяет уровень бензина в баке и пристегивает ремни безопасности: свой и Сергея.       — Я надеюсь, права-то у тебя хоть есть?       Брюнет молчит и как-то жалостливо смотрит на рыжика, словно провинившийся кот.       — Водить я умею, меня старшие научили, пару раз даже развозил перепивших и ушедших в нирвану ребят после вписки, так что опыт имеется, — на одном дыхании выпалил Олег, крепче сжимая кожаную обшивку руля, и вслед за этим спешит добавить, — клянусь своей второй почкой, что, как только мне исполнится восемнадцать, я пойду и сдам на права!       Молодой человек лишь тяжко вздыхает, закатывая глаза: любой нормальный человек бы остановился ещё в тот момент, когда впервые увидел такого раздолбая, как Волков, но Сергей — юноша отчаянный.       — Как хорошо, что у человека столько парных органов, правда? — нервно усмехается Разумовский, поправляя висящий под зеркалом заднего вида крестик на цепочке — так вот зачем их обычно сюда вешают. В отсутствие прав у Волкова и документов на машину иконки с Матроной — их единственный гарант безопасности, по крайней мере духовной. — Заводи колымагу, а то через пару минут ко мне вернётся критическое мышление, и я пойду обратно в больницу.       Олег широко улыбается, благодарно целует юношу в висок и соединяет два проводка под панелью приборов. С первого раза не получается, нужно немного приловчиться, он ведь до этого только деньги вышибал, а не тачки угонял. Ещё через две попытки брюнету удалось достичь желаемого результата: машина тронулась с места и вывернула на дорогу. Вишнёвая шестёрка плавно встроилась в ряды машин на более оживлённой дороге, затерялась в толпе себе подобных и стала надёжным прикрытием для двух молодых людей. Ночная дорога встречала их бесконечной чередой ярких фонарных столбов: город не спит, город дышит и продолжает пульсировать сотнями авто. Яркие неоновые вывески, подсветка старинных домов, смеющиеся и машущие проезжающим мимо машинам девушки, прячущиеся в переходах бродяги — вот что видит Волков. Из приоткрытого окошка сквозит прохладный ветерок — треплет чёрные короткие волосы и ласкает впалые щёки.       На очередном светофоре парень позволяет себе повернуться к Разумовскому: юноша сидит тихо, молчит и, кажется, беспалевно дремлет. Губ Олега касается трогательная улыбка: ну конечно, он же выдернул рыжика посреди ночи — его, наверное, эти дурацкие врачи в больнице замучили, всё никак не выпишут Серёжу — и чем они там занимаются? Брюнет заправляет за ухо несколько упавших на лицо медных прядей: как жаль, что он не может насладиться видом ночного Санкт-Петербурга вместе с ним; юноша несправедливо лишён стольких возможностей, вот если бы хоть на денёк к нему вернулось зрение…       Зелёный свет и вновь дорога. Олег вдавливает педаль газа в пол: машина старая, все механизмы работают туго — приходится прикладывать больше сил. Волков включает печку и закрывает окна, пальцы пробегаются по кнопкам на магнитоле: в тишине ехать скучно, Разумовский спит, так что можно тихонько послушать радио. Звук ставит на самый минимум, чтобы не потревожить чуткий сон. Листать частоты смысла нет, поэтому брюнет слушает какую-то программу из серии «топ-чарт недели».       — Вот, вот эту сделай погромче, — сонным голосом просит Сергей и тянет Олега за край куртки: видимо, всё-таки проснулся. Парень кивает и послушно прокручивает колёсико магнитолы, пока юноша протирает глаза и зевает — ему бы ещё поспать, но вряд ли Разумовский станет его слушать.

«Ночь упадёт, небо уронит, И пустота на перекрёстках, И пустота нас не догонит; Не говори, им непонять».

      Волков помнит эту песню: мотивчик у неё такой навязчивый, раз услышишь, и прицепится намертво. Там, кажется, тоже в дуэте одна рыжая, а другая Волкова — как иронично — брюнет включает поворотник и сворачивает с главной дороги. Город остался далеко позади, сейчас их окружали высокие раскидистые сосны; здесь нет ни асфальта, ни гравия — тропа, выдавленная колёсами машин. Тихий голос справа заставляет Олега повернуться, Разумовский качает головой и негромко подпевает слова песни: по правде говоря, она ему очень нравится.       — Небо уронит ночь на ладони…       — Нас не догонят, нас не догонят, — ухмыляясь, продолжает Волков; ему нравится не столько песня, сколько сам голос юноши: вкрадчивый, всё ещё проходящий процесс ломки, но при этом чистый и мелодичный. Почему Разумовский никогда и нигде не демонстрировал свои способности? Они продолжают петь вместе, даже когда песня в приёмнике меняется на другую: брюнет выключает магнитолу, и молодые люди начинают заново. Может быть, и у них получится начать заново: Волков так ждёт момента, когда Серёжу выпишут из больницы, Фёдор Иванович, каждый раз видя парня в школе, непременно интересуется самочувствием рыжеволосого юноши, передаёт привет и желает скорейшего выздоровления. Учительница философии скучающе вздыхает и смотрит на пустой стул рядом с Олегом: в отсутствие Разумовского ей не с кем обсудить философию, подискутировать о схоластике и патристике. Даже вредный историк — и тот притих, никто так тщательно не готовился к его предмету, как Сергей: он всегда вызубривал каждую тему и без труда отвечал на все вопросы мужчины.       Машина тормозит. Они приехали на небольшой дикий пляж, вокруг сплошные искорёженные камни, колючие кустарники и лишь у самой кромки воды немного гальки и песка. Скрытое от чужих глаз высоким чёрным бором, ещё не тронутое человеком местечко только для своих. Пару раз они с детдомовцами выбирались сюда на шашлыки — Волков хорошенько запомнил дорогу — как оказалось, не зря. Глушит мотор, отстёгивает ремень и выходит из машины. Сергею интересно, куда же они приехали: брюнет сильно рисковал, планируя и проворачивая всю эту операцию. А что, если их отсутствие уже заметили? А они ведь даже не оставили ни следов, ни пояснительных записок — наверное, Разумовскому сейчас нужно волноваться и испытывать угрызения совести, но их нет. Только трепет и юношеская жажда приключений — вот он уже стоит под руку с Олегом у самой кромки воды; слышится, как медленно накатывают волны и с тихим шёпотом возвращаются обратно. Наверное, эти места выглядели так ещё в допетровскую эпоху: непролазные болота, вековые леса и редкие природные пляжи с горланящими во всё горло чайками. Со стороны залива дует свежий холодный ветер, опаляя морозом нос и щёки: без выхлопов и непроглядного смога дышится легче, изо рта идёт пар.       — Тут очень красиво, — начинает Волков, приобнимая Сергея за плечи, — города совсем не видно, и люди здесь нечастые гости. Летом тут полным-полно полыни — настоящий ад для аллергика — всё в маленьких жёлтых цветочках, грязи по самое колено, зато вода кристально чистая. Насчёт питья врать не буду — не пробовал, но купаться приятно. Представляешь, если отойти чуть дальше к скале, то тут даже рыбу ловить можно.       Из машины Волков захватил с собой плед и металлический термос. Расстелив колючую шерстяную ткань на берегу, брюнет усаживает рядом с собой рыжеволосого юношу. Рукам холодно даже в карманах, молодой человек растирает ладони: тонкие пальцы совсем онемели, не слушаются, на улице сейчас поди никак не больше ноля градусов. Олегу и самому холодно — зубы стучат от пробирающего насквозь прибрежного бриза — но он всё равно берёт чужие руки в свои, отдаёт собственное тепло, дышит на занемевшие пальцы и крепче сжимает ладони юноши.       — Замёрз?       — Ни капельки, — а сам дрожит как осиновый листок, кутается в шарф и шмыгает носом. Волков виновато улыбается: парень и подумать не мог, что к вечеру погода решит ударить крещенскими морозами; наверное, скоро пойдёт снег. Олег выпускает сложенные лодочкой ладони, но лишь затем, чтобы открыть заранее приготовленный походный термос. Посудина старая, вся в царапинах, наверное, ещё с советских времён — брюнет стащил вещицу у Фёдора Ивановича из его каморки: и чего там только не найдёшь. В металлическую крышку тонкой струйкой льётся горячая густо-янтарная жидкость, клубятся белёсые облачка пара, и запах такой приятный, терпкий и успокаивающий. Импровизированная чашка переходит в руки Разумовскому; крепкий чёрный чай, сразу видно, делал Волков: бухнул заварки не глядя, по принципу «чем больше, тем лучше». Однако сейчас Сергею понравился бы почти любой напиток — горячий сладкий чай согревает изнутри, слегка обжигает губы и заставляет щёки налиться здоровым румянцем.       — Тепло, — на лице рыжика расцветает самая честная и радостная улыбка. Смотришь на умиротворённо греющего руки Серёжу, и самому легче на душе становится: ни страха, ни волнения — лишь одно всепоглощающее светлое чувство колет в груди, и то не больно. Словно топит скованное льдом сердце — настоящее лекарство от всех болезней.       — Здесь не как в городе, звёзды очень хорошо видно, — Волков кладёт голову на плечо юноши, чуть приспускает шарф и целует шею. — Их так много, большие и маленькие яркие и почти незаметные, совсем как твои веснушки. А ещё иногда видно, как мигают красные огоньки: я в детстве думал, что это инопланетяне так людям сигналят, а это, оказывается, просто самолёты. Хотя зелёных человечков вполне можно увидеть и на земле, они иногда на пару с белочкой приходят.       Разумовский давится чаем и пихает Олега локтем в бок: вот дурак, кто же смешит человека, который в этот момент пьёт? Сергей не сдерживается и в открытую смеётся, утирает выступившие на глаза слезинки, ну Волчик, ну юморист. А для брюнета его улыбка — самая ценная награда. Опустевшая крышечка возвращается на место, парень находит руку молодого человека и переплетает вместе пальцы — теперь настала очередь рыжика греть чужие замёрзшие руки.       — Осенью и зимой хорошо видно созвездия, например, Кассиопею, Лебедя и даже Дракона, хотя это, наверное, лучше с телескопа смотреть, так, вживую, сложно сориентироваться. В начале октября обычно ещё идут дракониды — метеоритные потоки, связанные с кометой Циннера возле Юпитера…       Олег совершенно ничего не понимает в астрономии, для него существуют лишь солнце и луна, и ему вполне этого хватает. Но слушать Сергея приятно, он всегда находит тему, хоть и по большей части дискутирует сам с собой, — настоящий человек-энциклопедия. А Волков и не претендует на роль главного всезнайки, парню просто нравится, прикрыв глаза, слушать голос юноши, как из медленного и неторопливого повествования он переходит в жаркий спор с самим собой: иногда он бывает очень впечатлительным.       Разумовский, лёжа на груди Олега, водит рукой по ночному небу в попытке показать форму того или иного созвездия, брюнет согласно кивает на каждое его слово и мечтательно перебирает и пропускает меж пальцев отросшие рыжие пряди. Волков звёзд с неба не хватал, но одну маленькую и невообразимо яркую комету он всё-таки поймал. Парень вздыхает и смотрит на умиротворённое лицо молодого человека: как бы ему ни хотелось оставаться в счастливом неведении, но больше это продолжаться не может. Уж слишком быстро закручиваются события последних дней, это заставляет Олега нервничать и лишает его возможности рассуждать трезво — ему нужны ответы, какими бы они не оказались. Волков приподнимает чёлку юноши и долго, с каким-то особенным трепетом целует его в лоб. Рыжик моментально замолкает и успокаивается: брюнет никогда не перебивает Разумовского, а если и хочет что-то сказать, то вот так долго целует его в лоб — работает безотказно.       — Серёжа, ты замечательный, ты знаешь об этом? Мне, может, и за всю жизнь не узнать столько всего, сколько уже хранится в твоей светлой голове. Но, пожалуйста, не скрывай от меня самого главного, я тоже человек, и я безумно волнуюсь за тебя. Что с тобой происходит? Из-за чего ты упал в обморок, по какой причине так долго лежишь в больнице и почему вообще попал в детдом, если у тебя есть родители, которые спокойно навещают тебя?       Разумовский молчит, а Олег покорно ждёт, не торопит и не подгоняет юношу: он, может быть, бесконечно далёк от осознания того, что сейчас происходит внутри юноши, и о чём он думает. Но Волков точно знает: без ответа он не останется, Сергей в ловушке его крепких объятий и пытливого ума, да и самому молодому человеку больше невмоготу играть в партизана — в конце концов, это попросту неуважительно по отношению к проделавшему такой долгий путь Олегу. Молчание длится несколько минут, пока сам рыжик тихим и вкрадчивым голосом наконец не начинает:       — Я, наверное, так долго мучил тебя всеми этими молчанками и отговорками, хотя ты для меня с самого начала был открытой книгой, извини за это. Я не знаю, в какую форму лучше облечь ответы на все твои вопросы, поэтому, пожалуйста, просто слушай и не перебивай, ладно? — ждёт ответного кивка и, получив его, передвигается чуть ближе к парню, устраивается поудобнее. — Жил был мальчик. Были у него и свой дом, и любящие заботливые родители. Но так случилось, что мальчик начал как-то странно меняться: совсем потерял аппетит, стал чаще уставать и быстро терять в весе. Сначала симптомы были почти незаметны, но в шесть лет ситуация начала усугубляться — родители ребёнка обратились к врачу, и вскоре выяснилось, что у их сына неприятная и быстро прогрессирующая болячка под названием глиобластома. Мальчика заперли в больнице, где его окружали лишь сплошные белоснежные стены и улыбчивые доктора. От постоянной радио- и химиотерапии мальчик лишился волос, почти перестал есть самостоятельно, зато начал больше читать и научился играть в шахматы. Но и этого ему вскоре предстояло лишиться: зрение стремительно падало из-за сдавливающей зрительный нерв опухоли. Ему назначили операцию, которая, как ты уже знаешь, прошла не очень удачно — часть опухоли удалили, но за это мальчик расплатился собственным зрением. Наступил период ремиссии.       Волков попытался приобнять Разумовского за плечи, но его руку в тот же момент безапелляционно скинули обратно на плед: ему сейчас ни к чему жалость, он уже прошёл через это — к чему мусолить старые шрамы, если сделанного не воротишь?       — И вроде бы наступила светлая полоса, пусть без зрения, вдали от сверстников, но мальчик начал жить обычной жизнью, научился воспринимать этот мир иначе. Но счастье длилось недолго: болезнь лишь взяла короткую передышку на год, а потом вновь вернулась. Но ко второму раунду борьбы оказались не готовы все: и врачи, которые разводили руками, смотря на ухудшающуюся динамику течения болезни, и родители, которым после первого раза выставили крупный счёт за лечение, а вторая такая же карусель была уже не по карману, и мальчик, который просто устал сидеть в четырёх стенах и со страхом ждать, когда рак сточит его до конца. На семейном совете они приняли решение, нелёгкое, суровое, но такое необходимое — мальчика отдают на попечение детского дома, где он имеет право доживать свои дни так, как ему заблагорассудится, а родители взамен получают долгожданную свободу.       — Подлецы, — шикнул Волков, за что немедленно получил хлёсткую пощёчину.       — Не говори о них так. Ты понятия не имеешь, через что им пришлось пройти, не тебе их судить, — щека саднит, но теперь удар Олегу почему-то кажется заслуженным, он извиняется перед юношей, сжимает его руку и целует запястье. Сергей и сам понимает, что зря поднял руку на брюнета: это был всего лишь сиюминутный порыв эмоций, а не желание оскорбить его родителей. Разумовский тянется вперёд и слепо тыкается в ударенную им щёку, целует её, — прости, я это не нарочно. Так вот, о чём это мы… Я думал, меня будут ждать несколько спокойных, размеренных месяцев, что остались до моего совершеннолетия, но в моей жизни неожиданно появился ты.       Молодой человек улыбается, касается рукой скулы Волкова и очерчивает линию до челюсти; парень и сам улыбается, слыша, что он занимает такое важное и почётное место в биографии юноши.       — Помнишь нашу первую встречу? Хах, это тогда, когда ты обозвал меня «пидорасом», скинул все мои книжки на пол и чуть не удушил за то, что я занял соседнюю с твоей кровать, — Олег смущённо прячет лицо, вспоминая себя из недавнего прошлого: ужасно, и как Серый только не послал его куда подальше?       — Я даже обсуждать это не буду, сейчас всё по-другому, честное слово, ты мне правда очень дорог, — Волков изо всех сил старается загладить свою вину, нежно и тягуче целуя родные губы. Разумовский лишь посмеивается, охотно отвечая на ласку: он уже давно простил брюнета, как говорится, на обиженных воду возят.       — Ладно-ладно, поверю на слово. И вот с того момента всё круто изменилось, я словно почувствовал, что значит быть живым: ненавидеть, злиться, радоваться, любить. Я без зазрения совести могу сказать, что эти полтора месяца были лучшими в моей жизни, и всё благодаря тебе. Но то, что случилось на соревнованиях… Когда я очнулся в больнице, передо мной уже сидел врач и пара медсестёр, — у них было много вопросов. Дело в том, что мои родители ещё не до конца отказались от опеки надо мной: часть документов уже была сформирована, но формально я находился в довольно подвешенном состоянии — родители всё ещё несут ответственность надо мной, а без их согласия медработники не могут проводить сложные клинические вмешательства. Как раз перед твоим приходом мы с родителями ещё раз обмозговали эту тему, я не изменил своих решений касаемо всех пунктов нашего договора.       — Но ведь теперь всё будет хорошо, правда? Тебя выпишут из больницы, и мы сможем жить вместе, как и хотели, купим домик в Италии, посетим Венецианский карнавал, ты будешь суперкрутым программистом, а я… готовить, в общем, буду, — Волков смотрит на Разумовского с надёжной и мольбой: ну же, просто скажи «да». Парень будет изо всех сил стараться соответствовать Разумовскому, займётся чем-то умным, выучит чужой язык — всё, лишь бы быть вместе с Серёжей.       — Боюсь, выпишут меня только в одном случае, и мой ответ тебе очень не понравится, — как-то грустно улыбается молодой человек и оглаживает лицо Олега. Ему нужно осознать то, что сам Сергей принял уже давно, — Олег, у меня четвёртая стадия глиобластомы, с таким диагнозом люди обратно не возвращаются.       Волкову будто промеж рёбер въехали. Дыхание остановилось, а где-то внутри надломилось что-то очень хрупкое и ценное — тысячью маленьких зеркальных осколков рассыпалось в прах.       — Но ведь есть же варианты лечения! Даже если и не на всю жизнь, можно пройти курс лучевой терапии, химии, я не знаю, чего там ещё можно, но ведь нельзя же так просто сдаваться! — Олег отчаянно цепляется за соломинку: парню хочется верить, что не всё потеряно, ведь есть же примеры чудесного исцеления — ну разве не может нечто подобное произойти и с его Серёжей? Разумовский только горше улыбается и запечатывает на дрожащих не столько от холода, сколько от волнения губах ласковый и утешающий поцелуй.       — Варианты есть, но я от них добровольно отказался, — юноша как-то смущённо пожал плечами, а Олегу его улыбка кажется хуже разрывных пуль. — Я правда очень устал. Всю жизнь под замком просидел: вечные терапии, тошнота, сонливость, а внутри так пусто, что аж выть хочется. Я так больше не могу, хочу хоть конец встретить достойно. Ты для меня нечто большее, чем друг, сосед или даже возлюбленный, и я бесконечно благодарен тебе за то, что ты показал мне все грани этой реальности. Но есть моменты, когда нужно принять неизбежное, понимаешь?       А Волков ни черта не понимает — нет, он отказывается понимать то, что сейчас сказал Разумовский. У Серёжи ужасное чувство юмора, разве можно себе представить жизнь без юноши? Олег хотел получить правду, но оказался совершенно не готов к последствиям, с которыми ему придётся столкнуться.       — Сколько… Сколько ещё у нас осталось времени? — брюнет дышит тяжело, глаза мечутся от спокойного лица молодого человека к одиноко висящей в небе луне. Холодный белый свет серебрит тихо перекатывающиеся волнами воды залива. — Лет десять? Пять?       — В лучшем случае пара месяцев, — грустно улыбается Сергей и снимает с лица очки. Пронзительно синие глаза в упор смотрят на Олега, как будто видят, как будто правда могут видеть. — Мы с тобой немножко разминулись во времени.       Волкову больно, очень больно, это даже не сравнимо с уличными драками, где ему ломали нос, руку и ребро. Потому что потерять Разумовского — всё равно что потерять часть себя. Брюнет крепче сжимает рыжика в своих объятиях, утыкается лицом в изгиб шеи, прячется в волосах цвета меди и глубоко дышит, стараясь осознать новую действительность.       — Прости, что раньше не сказал. Сначала это было и неважно, мы испытывали друг к другу неприязнь. Мне казалось, что чем быстрее я исчезну из твоей жизни, тем счастливее ты будешь, а потом… Я уже не мог раскрыть тебе все карты. Очень боялся, что, узнай ты правду, сразу бросишь меня: мало кому хочется возиться с умирающим человеком, а уж тем более состоять в отношениях.       Парень лишь качает головой, опровергая последнюю мысль юноши: он его не бросит, ни за что. Потрескавшиеся на морозе губы целуют пульсирующую венку, местечко за ухом, а руки трепетно оглаживают веснушчатые щёки. Волков не открывает глаза, потому что кажется, что это может спугнуть, закончить этот вечер на берегу залива. Крепче, ближе и откровеннее — самозабвенно зацеловывать чужие руки и лицо, как будто это может остановить развитие злокачественной опухоли.       — Это несправедливо, — шепчет в самые губы Олег и прижимается лбом ко лбу Серёжи. В центре расширенных зрачков белые точки — две маленькие луны внутри Разумовского.       — Волче, не расстраивайся, это просто один из многочисленных этапов жизни. Всё рождается, живёт и умирает. Ты очень красивый, умный, весёлый и обаятельный, вот увидишь: рядом с тобой обязательно появится по крайней мере один хороший человек, которого ты непременно полюбишь, — Разумовский с нежностью перебирает жёсткие чёрные пряди, проводит рукой по голове, стараясь успокоить парня — совсем как тогда во время киносеанса. Но Волков непоколебим, он чётко и ясно уверен, что никто и никогда не сможет заменить ему этого слепого рыжеволосого юношу с самой очаровательнейшей из улыбок.       — Никогда, слышишь?! Я люблю тебя и только тебя, клянусь, что никогда и никого, кроме тебя! — клятва, данная под звёздами, будет всю жизнь напоминать ему о себе и больно царапать по сердцу от каждого воспоминания о днях былого юношества. Максимализм со временем утихнет, а пока он яростно и решительно сжимает тонкую белую ладошку и целует костяшки пальцев. Сергей грустно улыбается, но кивает в знак понимания, парню нужно время — глупо требовать от него рациональности сейчас. Юноша позволяет прижать себя к груди и жадно целовать и сминать тонкие губы: пусть и ненадолго, но они есть друг у друга.       — Я буду ждать тебя, — еле слышимый шёпот обжигает ухо. Олег поймёт смысл этих слов только спустя пару-тройку лет, когда будет возвращаться обратно в Санкт-Петербург. Их укромного дикого пляжика больше нет: грозные сосны уже давно вырубили на дрова, вся полынь скошена под корень, теперь здесь элитный яхт-клуб. Город за последние годы начал поглощать и близлежащие территории — никакой это больше не маленький и не глухой хвойный бор, лишь одна из многочисленных окраин Петербурга. Да и звёзд на небе тут тоже больше не увидишь.