Сентябрь горит

*песня к главе: маркер — Останься светом

      Может быть, это было наказанием для Олега, может быть, мановением руки неизвестной всевышней силы, а может, как и говорил Разумовский, просто случайностью. Сансарой. Чем крепче Волков хватался за юношу в попытке оттянуть неизбежное, тем быстрее тот ускользал от него, словно песок сквозь пальцы. Сколько бы сил ни прикладывали врачи и медсёстры, всё было напрасно: с каждым днём Сергею становилось всё хуже и хуже. Парень совершенно не понимал, что происходит с его возлюбленным, ведь всё же было хорошо, они вместе учились, ходили на дополнительные кружки, играли и хорошо проводили время. А было ли это самое «хорошо»? Или Волкову просто хотелось верить, что улыбающийся рядом с ним человек чувствует себя счастливо, а не прячет под весёлой маской адские муки боли?       В любом случае это было уже не столь важно. Состояние юноши стремительно ухудшалось: головные боли стали практически непрерывными, Разумовского всё время тошнило, и он с трудом мог съесть пару ложек манной каши — из-за этого Сергей терял в весе и буквально таял на глазах. Ходить самому стало гораздо сложнее, пришлось пересесть на коляску. Первое время Сергей отнекивался, качал головой и отшучивался, мол, ноги-то у него есть, значит, и ходить он может. В глубине души рыжику просто не хотелось признавать свою беспомощность: это так унизительно — зависеть от кого-то или чего-то, особенно когда ситуация буквально принуждает тебя к этому. Молодого человека удалось переубедить только на четвёртый день, и то при помощи Волкова, который заверил гордого страдальца, что Разумовский в таком состоянии ни в коем случае не будет для него обузой.       Врачам приходилось переназначать лекарства чуть ли не ежедневно, пробуя новые препараты и методы, так как старые меры воздействия очень быстро исчерпывали себя и не давали более полезного эффекта. Болезнь оказалась хитрее и изворотливее, быстро приспосабливаясь к новым изменениям — странно ощущать, что тебя убивает твоё же тело. Так как победить опухоль уже не представлялось возможным, Сергею выписали сильнейшие обезболивающие, но юноша наотрез отказывался их потреблять, каждый раз перекрывая ток морфину. Уж лучше корчиться от боли, но быть в сознании, чем блаженно валяться в полусонном состоянии. Олег не знал, что нужно делать в подобных ситуациях, но он всячески старался поддержать и стать опорой для Разумовского. На время бросил курить, и хотя от никотиновой ломки парень стал хуже спать и резче двигаться, все сэкономленные деньги он тратил на благо рыжеволосого юноши: новые книжки для слепых, цветная бумага для оригами, каллиграфическая кисть и чернильница для письма. Приносил Сергею самые большие красно-оранжевые сладкие марокканские апельсины, чья цена каждый раз шокировала Волкова до глубины души, но молодому человеку они очень нравились.       Брюнет украдкой проносил в палату несколько очищенных долек, с рук кормил заговорщицки улыбающегося Разумовского. Нарушать установленную врачом диету — это то немногое бунтарство, которое теперь мог себе позволить юноша. Олег сблизился не только с Сергеем, но и с местным медперсоналом. Теперь каждая медсестра в отделении знала рослого и плечистого парня, который каждый день как штык приходил навещать своего близкого друга, гулял с ним по коридорам, разговаривал, кормил и помогал переодевать. Даже директриса их детдома не могла не заметить таких изменений в поведении своего воспитанника. И хотя истинные мотивы подобного отношения к слепому пареньку оставались для женщины неизвестными, она отмечала благотворное влияние Сергея на Волкова. Парень не только перестал ввязываться в драки, но и стал более ответственным, внимательным, научился добросердечности и состраданию. После переговоров с классным руководителем было решено отправить Олега на двухнедельное «домашнее обучение». Брюнет получал все темы и задания на самостоятельное выполнение, а сам при этом имел возможность больше времени проводить вблизи с Разумовским.       Каждая свободная минута тратилась на молодого человека, иногда Волкову казалось, что тревога внутри него перерастает в маниакальный страх: никогда точно не знаешь, в какой момент может оборваться их хрупкое и недолговечное счастье. Олег иногда делился своими переживаниями с Сергеем: сложно держать в себе постоянное напряжение, когда каждый нерв натянут, подобно гитарной струне. Возможно, у Разумовского найдутся слова, чтобы немного ободрить парня, если в такой ситуации это вообще уместно.       Они находились в палате молодого человека, Сергей полусидел-полулежал на своей койке, Волков расположился подле него на небольшой специально принесённой сюда табуретке. На коленях юноши стояла шахматная доска, несколько фигур ровными чёрными и белыми рядами стояли на невысокой тумбочке — игра шла полным ходом, как обычно, счёт вёл Разумовский. Он уверенно двигал фигуры по полю и выстраивал комбинации: несмотря на болезнь и плохо слушающиеся руки, опыт так просто не растеряешь.       — Ферзь на h6, — Сергей лёгким мановением руки перемещает точёную фигурку из белого дерева на указанную ячейку. Олег только что выдал ему всё как на духу. Возможно, ему просто нужно было выговориться: слишком много ответственности за раз свалилось на привыкшего валять дурака брюнета. — Честно говоря, я даже не знаю, что тебе можно посоветовать, это просто данность, от которой никуда не деться. Мне на осознание этого факта понадобилось лет десять, поэтому глупо третировать себя сейчас. Немного времени — и жить станет легче.       — Ладья на h6, ты лишился ферзя и у тебя открытый король, — хмыкнул Волков, меняя фигурки на поле и убирая королеву из стана Разумовского. Парень невольно закусил губу: раньше бы Сергей никогда не допустил такой ошибки, — если бы ждать было так просто. Ты ведь не посылка и не заказное письмо — с людьми всё сложнее, нельзя вот так просто взять и забыть.       — Король на h6, минус твоя ладья. Перед тем как говорить, что у меня открыт король, лучше позаботься о защите своей фигуры, — цокает юноша: не любит, когда ему указывают на недочёты. Молодой человек и сам уже понял, что немного поторопился и зря лишился ферзя, но что поделать, сделанного не воротишь. — Ну и что ты мне предлагаешь? Я же не могу остановить то, что не контролирую — лишь подкидываю варианты для размышления.       — Ферзь на d7, — Олег затих, мрачно поворачиваясь к окну. В противовес его настроению день сегодня был яркий, солнечный и на редкость приятный для середины осени. В такую погоду хорошо совершать небольшие прогулки, просто дышать свежим воздухом и наслаждаться прекрасными образцами ещё не ссыпавшейся в труху старинной архитектуры. Волков встал, чтобы открыть окно на проветривание — прохладный октябрьский ветер скользнул внутрь помещения, отрезвляя и помогая собраться с духом.       — Ты лучше скажи: как там Фёдор Иванович? Ты к нему ещё заглядываешь? — поинтересовался Разумовский, когда парень вернулся на место.       — Редко, кроме нас с тобой у него ведь больше нет учеников. Иногда он показывает мне какие-нибудь приёмы, я по возможности стараюсь их запомнить, и мы по-быстрому расходимся. У него теперь новое хобби — выжигание по дереву. Сначала получались сплошные каракули, а сейчас вроде даже что-то более-менее приличное. Думаю, ещё немного, и можно будет на продажу выставлять, — вымученно улыбнулся Волков. Оба знают, что это лишь предлог для смены темы. Молодые люди словно актёры в горящем театре: сцена вокруг них пожирается огнём и разваливается в труху, но они продолжают играть свою партию до самого конца. Жертвы времени и искусства.       — Хах, а ты станешь его дистрибьютором, — подхватывает мысль Разумовский, перемещая фигуры на поле.       — А почему бы и нет? Может, я возьму и поступлю в институт? Стану каким-нибудь экономистом или юристом, открою свою фирму… — начал увлечённо перечислять молодой человек, загибая пальцы, пока Сергей, уже не в силах сдерживаться, весело прячет рвущийся наружу искристый смех. Доска на его коленях опасно зашевелилась, грозя опрокинуть все оставшиеся на ней фигуры.       — Господин экономист, господин экономист! А я тоже хочу работать в Вашей фирме, — задорно, словно на уроке, поднял руку вверх Разумовский, — буду сотрудником или секретарём, а лучше совладельцем!       — Губа не дура, — хохотнул Олег, убирая с поля чёрную пешку, — ещё не расписаны, а ты уже половину бизнеса оттяпал.       Юноша густо покрылся румянцем, пряча смущенное лицо в рукав больничной рубашки: делает вид будто поправляет выбившиеся из-под резинки рыжие пряди, а у самого губы разъехались в счастливой улыбке от уха до уха. Он представил, как Волков стоит где-нибудь посреди офисного муравейника в деловом костюме с красным галстуком на шее и с умным видом вчитывается в бумажки. Нет, такого Олега в природе существовать не может. Их совместная жизнь не была бы похожа на классическую семью из американских телесериалов, это был бы жгучий тандем, который не может и минуты усидеть на месте. Постоянные споры, приключения и путешествия, одна жизнь на двоих, Волков — глаза для Разумовского, а Сергей, в свою очередь, — единственный по-настоящему близкий парню человек, его идол.       — И-и-и, мат! Ферзь на d3! — победоносно воскликнул брюнет, «съедая» чёрную пешку своего оппонента. Король Сергея оказался блокирован, и более продолжать игру не было смысла. Юноша несколько секунд удивлённо ощупывал доску, проверяя правдивость слов Олега: и верно, парень честно победил в этом раунде.       — Нечестно, ты засмущал меня! — шутливо закатил глаза молодой человек, тем не менее пожимая Волкову руку в качестве признания своего поражения. — Победил, отдав двух слонов… Это жертва Ласкера?       — Ага, недавно откопал в библиотеке книжку «Миттельшпили и эндшпили. Практический разбор», вот решил опробовать и не прогадал, — пожал плечами парень.       — Быстро учишься. Вот видишь, и пришёл тот день, когда ты смог меня обыграть, — выдохнул Разумовский, перекладывая доску с фигурами на прикроватную тумбочку. Отчего-то и грустно и радостно одновременно, значит, он смог помочь Олегу раскрыть свой талант — это уже что-то. — Ладно, я проигрался на одно желание. Давай, говори: что хочешь?       А Волкову просто любо смотреть на радостного Серёжу, который наконец перестал хмуриться и быть слишком серьёзным: ему куда больше идёт такая непосредственность. Брюнет аккуратно снимает тёмные очки с лица юноши, складывает дужки и кладёт аксессуар на всё ту же тумбочку. Лицо у Разумовского красивое, пусть и ставшее за несколько последних дней более бледным и худым; зато теперь лучше видны забавные рыжие веснушки на щеках молодого человека.       — Поцелуешь меня? — Олег ласково гладит юношу по щеке и смотрит в широко распахнутые синие глаза — словно кусочек ясного майского неба.       — И всё? — удивлённо переспрашивает Сергей, уже поддаваясь вперёд.       — А тебе нужно что-то ещё? — ухмыляется в чужие губы Волков. По телу растекается приятное тепло, чувствуется, как начинают смущённо рдеть кончики его ушей, а глаза сами собой продолжают вглядываться в изученные наизусть черты лица. Парень никуда не торопится и даёт Разумовскому полный карт-бланш — молодой человек нежно целует, слегка причмокивая, и урчит от удовольствия. Сергей близко настолько, что можно увидеть себя в отражении его глаз, будто отражение Олега попало в беспросветный ночной мрак.       Космос, где есть место и сигналящим красными огнями пришельцам, и грациозным бумажным журавлям, и социально-криминальному кино родом из девяностых. Бесконечное множество маленьких случайностей и нюансов, которые вместе производят мощнейший поток движения одного человека к другому — круг жизни, сансара.       — Что это? — рыжеволосый юноша нащупывает что-то на шее у Волкова, небольшой твёрдый предмет. Пальцы ловко вытаскивают вещицу на цепочке из-под одежды парня: металлический кулон в виде клыка с рычащей волчьей мордой. Разумовскому понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно это за подвеска — боже, он уже и забыл о своём собственном подарке. — Ты всё ещё носишь его?       — С того самого дня ни разу не снимал, — гордо вскинул подбородок Олег, всеми силами стараясь сдержать рвущуюся наружу самодовольную улыбку: вид положительно удивлённого Сергея — зрелище само по себе приятное. Волков до сих пор бережно хранил и носил на себе подаренный много лет назад амулет; за это время фигурка зверя немного потёрлась и потемнела, но всё ещё оставалась вполне узнаваемой. Казалось бы, обычная побрякушка из сувенирной лавки, каких великое множество не то что по всей стране, но и по всему миру, но как ценен был этот кулон в важные для мужчины моменты: вместе с ним он уходил в армию, воевал в Сирии и в нём же впервые встретил Вадима…

***

      Из забытья его вывели лёгкие, еле ощутимые толчки в плечо. Волков, недовольный тем, что его потревожили, нахмурился, от души зевнул и, потирая заспанные глаза, огляделся по сторонам. Олег нашёл себя внутри белоснежной, ставшей ему уже в некотором роде родной палате. Парня накрыло ощущение дежавю: вновь он ночью в этом помещении, на тёмных, чуть подёрнутых синевой стенах играют яркие блики лунного света. Часы всё так же ритмично тикают, только теперь брюнет не крадётся сквозь лестницы и коридоры, а мирно сидит на стуле рядом с кроватью. Однако, несмотря на открытое окно, Волкову вовсе не холодно: кто-то заботливо накинул ему на плечи тёплый шерстяной плед. А ведь он просто хотел дождаться, когда Серёжа заснёт, и тихо уйти, чтобы не мешать молодому человеку, но, видимо, по иронии судьбы сам не заметил, как задремал, уткнувшись в колени Разумовского, пока тот мерно перебирал его волосы.       Скорее всего, видя крайне уставшего и наконец позволившего себе немного расслабиться и отдохнуть парня, медсёстры решили не прогонять запоздалого визитёра, и с их молчаливого согласия Олег так и остался ночевать в больнице. Волков полусонно улыбнулся, думая, что теперь он должен всему рабочему коллективу как минимум хороший шоколадный торт. Движение где-то сверху повторилось: молодого человека вновь потрясли за плечо, на этот раз чуть настойчивее, явно давая понять, что парню хотят что-то сказать. Олег выпрямился, сел поудобнее на своём стуле и, прищурившись, взглянул на Сергея — кажется, он тоже находился в состоянии бодрствования.       — Чего не спишь? — Волков поднял руки вверх над головой и сладко потянулся, чувствуя, как несколько позвонков с хрустом встают на место.       — Пить… хочется… — медленно и как-то совсем тихо произнёс Разумовский. Если бы Олег не сидел всего в нескольких сантиметрах от юноши, он бы наверняка не услышал его. Парень внимательно оглядел прикроватный столик: графина с водой тут нет, наверное, унесли за ненадобностью, значит, придётся идти просить что-нибудь из питья у дежурной, авось сжалится и не прогонит Волкова восвояси. Глубоко вдохнув, Олег сам себе кивнул и поднялся с места, готовый отправиться на ночную «охоту». Шерстяной плед перекочевал в ноги Сергея — сразу стало как-то неуютно и прохладно, зато теперь у него есть дополнительный стимул спешить к Разумовскому. Парень уже было собирался сделать первый шаг к двери, но его остановили, крепко ухватившись за руку. Из темноты на него жадно смотрели два мерцающих огонька: блики в глазах юноши — он продолжал надёжно держать Волкова за руку, переплетя пальцы в маленький замочек.       — Ты чего? — недоуменно поинтересовался Олег: вроде и пить просил, а сам теперь его не отпускает. На губах юноши расцвела слабая, почти невидимая в темноте грустная улыбка; он поднёс сплетённые руки к своему лицу и чувственно коснулся губами тыльной стороны ладони Волкова, а затем поднёс её к своей щеке. Брюнет не особо понял, что имеет в виду Сергей, но молодой человек сделал шаг к койке и наклонился ниже к Разумовскому, даря тому успокаивающий поцелуй.       — Люблю тебя… — хрипло выдыхает молодой человек, когда Волков отстраняется, а у самого отчего-то на глазах поблёскивает влага. Отпускает руку парня, позволяя тому свободно идти.       — И я тебя, — пожимает плечами Олег, потирая затылок: и чего это он? — Сейчас пять минут — и вернусь, одна нога здесь, а другая тоже здесь.       Брюнет выходит из помещения и широкими шагами движется в сторону стоящего за углом стола дежурной. Словно маленький маячок, ему игриво светит жёлтая настольная лампа, двери в некоторых палатах открыты, так что можно увидеть спящих в них детей. Маленькие герои, которые уже отважно сражаются за свои жизнь и будущее. Время уже позднее, но врачи всё ещё продолжают нести свою вахту. Волков находит двух медсестёр в небольшом служебном закутке, который также служит им комнатой отдыха. После совершённого обхода женщины сидели вдвоём за накрытым клеёнкой столиком, о чём-то увлечённо разговаривали и пили чай. Олег несколько раз несмело постучался в дверь, спрашивая разрешения войти внутрь.       — О, да это же наш молодец-удалец! — хихикнула полная дама, отпивая из кружки горячий ароматный напиток, — как спалось?       — Извините, я там немного задремал… — повёл плечами Олег, ведь и сам же знает, что за такое медсёстрам может прилететь от начальства.       — Тамара, ну что ты смущаешь мальчика, он вон как за другом своим ухаживает, немудрено устать, — пожилая женщина немедленно становится на защиту Волкова и в следующий же момент обращается непосредственно к самому молодому человеку, — что-то случилось с твоим товарищем?       — Не-а, просто попить попросил, а в палате воды не оказалось, — пояснил цель своего визита Олег, оглядываясь по сторонам в поисках сосуда для воды. В небольшом помещении едва хватало места для троих, всё пространство занимали и без того немногочисленные вещи: вельветовый диванчик горчичного цвета, деревянный столик и небольшой шкафчик, где уютно примостились пакеты с чаем и кофе. Дородная женщина с детским личиком, словно юла, засуетилась вокруг в попытке помочь отпрыгнувшему в сторону от такого живого урагана Олегу. Пожилая медсестра лишь закатила глаза, докладывая себе в красно-белую чашку кубик рафинированного сахара: вечно эта молодёжь суетится, куда-то торопится.       — Так, так, сейчас мы всё тут найдём! — пропела женщина, перебирая содержимое шкафчика и убирая лишнее. — А ты не стесняйся, если хочешь, можешь с нами чаю попить, не хочешь? Ну как хочешь. Ты, конечно, мальчик славный, но постарайся больше не задерживаться, ладно? Мы уж с Анной Николаевной и так глаза закрываем на все приносимые тобой в палату апельсины.       Волков неловко кивнул смешливо разглядывающей его медсестре: а он-то думал, что делает это всё оставаясь незамеченным.       — Нашла! — в аккуратненьких ручках показалась вполне приличная и даже чистая кружка. На белом боку забавно красовался жёлтый Винни Пух с маленьким розовым поросёнком. Видя такое чудо, Олег искренне порадовался, что Разумовский не в состоянии увидеть серьёзного и брутального парня с этой диснеевской кружкой в руках: вот уж точно, юноша укатился бы со смеху. Осталось только налить воды, и можно выдвигаться в обратный путь. — Вот, держи.       Но то ли Олег ещё не успел до конца проснуться и пробудить все свои рефлексы, то ли Тамара оказалась такой шустрой и неловкой, но кружка выскользнула из её рук — Волков успел лишь мельком коснуться ручки, перед тем как предмет окончательно улетел вниз. Милая и симпатичная вещица разбилась о кафельный пол, разлетаясь мелкими керамическими осколками по полу комнаты. Воцарилась полнейшая гробовая тишина; молодой человек как-то жалостливо смотрел на отколовшийся кусок розового поросёнка, который оказался под столом, даже пожилая женщина притихла и отставила свой чай в сторону.       — Вот сколько раз я тебе говорила: не вертись как Ванька-встанька — такую вещь разбила, — покачала головой Анна Николаевна, поднимаясь из-за стола, параллельно отодвигая ногой в сторону острые осколки, чтобы ненароком не наступить на один из них. Медсестра повернулась к всё ещё смотрящему куда-то в одну точку Волкову: что-то странное происходит внутри него — подумаешь, всего лишь какая-то чашка, ну с кем не бывает? Вот только Олегу стало несколько тревожно. — А ты не волнуйся так, сейчас немножко приберём и найдём, куда воды налить.       Даже светлая и добродушная улыбка дамы не смогла растормошить парня: он отвлёкся от созерцания керамического осколка и благодарно кивнул в знак согласия. Да, конечно, это же всего лишь кружка. Через две минуты все черепки были сметены в совок и выброшены в мусорное ведро — вместо старого разбитого Волкову выдали новый пластиковый стаканчик; не такой интересный, но зато он уж точно не разлетится на мелкие кусочки.       На обратном пути Олег шёл ещё быстрее: ноги сами несли его вперёд по коридорам. Молодой человек старался отвлечься от мысли о произошедшем фиаско, представляя, как он будет рассказывать эту историю Сергею — юноша наверняка пожурит его за нерасторопность, что-нибудь беззлобно пошутит, и они снова лягут спать. А завтра с утра пойдут вместе гулять — да, гулять, — по свежему воздуху, пока ещё не выпал первый снег, можно будет вновь сыграть в шахматы, чтобы точно закрепить свой чемпионский титул, а потом и вместе позавтракать. Хороший день начинается с хорошего утра. Волкова окрыляла сама мысль о предстоящем намеченном плане; с такими мыслями он дошёл до нужной палаты, дверь в которую почему-то оказалась открытой.       — Эй, Серый, ты не поверишь, что только что сейчас произошло… — усмехнулся Олег, входя в комнату, но его радость очень скоро сменилась на озадаченность. В комнате помимо Разумовского оказалось и ещё несколько человек: врачи и медсёстры. Никто из них не заметил появления темноволосого парня на пороге, все продолжали суетиться и что-то отрывисто говорить друг другу. Девушка суетилась около аппаратов, проверяя показания приборов, над юношей склонились сразу три доктора — один пытался мерить пульс, другой проверял реакцию зрачка и третий, самый молодой, в отличие от своих более старших и сосредоточенных коллег, пытался что-то втолковать стоящему неподалёку медбрату.       — …если срочно подготовим операционную и произведём вмешательство, то ещё вполне есть шансы, ну же, нам нельзя медлить, возможно, ещё пятнадцать минут, и… — молодой мужчина суетился из одной стороны в сторону, силясь оказать всю возможную помощь. В мединституте у них преподавали теорию и практику, он даже видел, как производится вскрытие, но совсем другое, когда ты впервые переживаешь уход своего пациента — к такому просто невозможно подготовиться.       — Разум? — тихо прохрипел Волков, словно мумия, делая несколько шатких шагов; ноги будто закованы в цепи, идти отчего-то так сложно, стаканчик уже давно лежит в углу комнаты, а на полу рядом с ним виднеется небольшая лужица воды.       — Никакого «и» — выдохнул врач, выключая фонарик: ему следом кивнул и второй доктор, что замерял пульс у юноши. Мужчина приспустил латексную перчатку и, закатав рукав халата, взглянул на свои наручные часы. — Пятнадцатое октября, время смерти ровно пять часов утра — отсутствие пульса и реакции зрачка. Пациент не реагирует на физические раздражители, полная остановка дыхания и сердечного ритма. Подготовьте соответствующий протокол и передайте тело в морг.       Олегу будто перекрыли кислород: парень беззвучно двигал дрожащими губами, глядя, как на лица всех собравшихся здесь людей постепенно ложится тень скорби и горечи. Терять пациентов всегда сложно и неприятно, но в такие моменты нужно стараться придерживаться профессиональной этики. Персонал наконец заметил незнакомого молодого человека, кажется, его даже несколько раз окликнули, стараясь узнать, кто он и что тут делает, но Волков не слышал — он больше ничего не слышал. Все звуки вокруг будто исчезли, пропали вдалеке, превратились в белый шум; в ушах неистово раздавались пульсации собственного сердца: так тяжело и больно оно билось в груди. Словно в бреду, Олег дошёл до койки, где сейчас мирно лежал Разумовский. Да как же так? Нет, врачи наверняка что-то перепутали. Волков коснулся руки юноши и сплёл их пальцы вместе — вот же! — у его Серёжи ещё совсем тёплые руки, и лицо тоже нормальное, совсем как у живого — просто лежит себе спокойно, мирно прикрыв глаза, и не шевелится. А маленькие рыжие веснушки всё так же игриво виднеются на красивом лице. Нет, молодой человек точно жив, это просто недопонимание.       — Серёжа, родной… — предательски надламывается голос, и Олегу снова будто двенадцать, когда банда старшеклассников загнала несчастного детдомовца за школу и начала месить его всей толпой, пиная ногами куда придётся, просто так, для развлечения. И даже тогда молодому человеку не было так страшно, как сейчас, — Серёжа, слышишь меня? Эй, не прикидывайся, всё же хорошо, правда?       — Уберите его, — врач кивает в сторону Волкова, который мёртвой хваткой вцепился в руку Разумовского, отказываясь отпускать. Медбрат осторожно тронул парня за плечо, стараясь увести в сторону, но его руку дерзко сбросили. Олег перевёл полный отчаяния, страха и безумия взгляд на доктора.       — Послушайте, он ещё жив, правда, посмотрите повнимательнее. Он просто задремал, упал в обморок, впал в кому… — на этот раз с брюнетом уже не церемонились: с другой стороны его взял под руки молодой врач, и вместе с медбратом они постарались оттащить в сторону начинающего осознавать всё происходящее Волкова. Его увели от Сергея всего на два шага, но это расстояние уже показалось Олегу умопомрачительно большим. Парень рванул вперёд, протаскивая за собой двоих мужчин, но цели своей он так и не достиг. Медсестра постепенно отключала один за одним всё работавшие до недавнего времени аппараты.       Молодого человека это только сильнее разозлило — он вновь дёрнулся, стараясь выйти из хватки уже троих человек, но напрасно: в этот раз они оказались сильнее. Медленно, но верно его оттаскивали назад, всё дальше от Разумовского.       — Вы не понимаете! Он не мог умереть! — Волков начал отбиваться и совсем не шуточно, в ход пошли все известные парню борцовские приёмы и недюжинная сила — кажется, он успел нанести кому-то несколько гематом и неплохих таких ударов. А сам всё продолжал яростно кричать на спокойно глядящего на него врача, который лишь сморщился от громких возгласов Олега. Рассудок помутнел, закрылся пеленой чистого страха и отрицания, пытаясь вытеснить произошедшее из памяти. Вот же он буквально пару минут назад разбудил его и попросил принести воды… А потом так грустно и совсем тихо произнёс эти слова — «я люблю тебя».       — Держите его! — слепой гнев, много ругательств, попыток отбиться от врачей — за всем за этим он даже не заметил, как ему вкололи что-то успокоительное. Через пару секунд стало как-то легче. Вместо ярости и злобы накатила тоска и горечь, на глаза навернулась скупая слеза, а ноги сами собой подкосились; тело будто преисполнилось лёгкостью, а самому захотелось провалиться в сон. Но Олег сильный, он не сдаётся: не может коснуться Сергея, тогда будет смотреть на него до самого конца! Это была первая и последняя истерика в жизни Волкова, более ничто в жизни не смогло поразить его настолько сильно и глубоко, насколько смог уход самого близкого и любимого человека. Несколько минут слабости, после чего он всю свою жизнь старался стать сильнее и больше никогда не доводить себя до такого состояния. Перед тем как Морфей окончательно укутал Олега своими всеобъемлющими объятиями, Волков всё-таки сумел увидеть, как спокойное и полное одухотворения лицо Сергея накрывает белая непрозрачная ткань. Почему Олег Волков не любит белый цвет? Потому что это цвет погребального савана.