Sinner

      На следующий день Фёдор уходит из дома за продуктами. Он запирает Дазая в своей комнате.       Холодно, как зимой в могиле. Мужчина забрал рубашку Дазая, возможно, чтобы постирать..? Парень не может сказать точно. Обычно он наблюдает за тем, куда относят его одежду, но сегодня Фёдор сделал всё во время его сна.       Дазай никогда раньше не испытывал чувства униженности или покинутости. Но… он находится в пустой комнате, совершенно голый… и это заставляет его чувствовать себя… неуверенным. Да, именно так. Словно за ним следит кто-то невидимый, и этому безликому зрителю Дазай отвратителен.       В какой-то момент это чувство нарастает настолько, что он прячется под одеяло, натягивая его на голову, и смотрит в темноту, желая снова уснуть. Он очень долго пытается: жмурит глаза и ворочается, чтобы поместиться на согретые его же телом вмятины на матрасе. Парень чувствует, как идёт время, хоть Фёдор и говорит, что его нет. Возможно, он и поверил ему ночью, но утром он думает уже иначе. Так происходит каждый раз. Фёдор уходит, и Дазай по крупицам собирает своё сознание, свои мысли: вспоминает вещи, которые должен помнить.       Он помнит о Детективном Агентстве, в котором был до того, как попал сюда, к Фёдору. Он помнит, что там были работающие часы и другие люди, помимо Фёдора Достоевского, а ещё солнце означало день, а луна — ночь.       Он помнит маленького тигра с фиолетово-жёлтыми глазами, глупого рыжеволосого парня со взрывным характером, четырёхглазого чудака, который был одержим своим расписанием. С момента их последней встречи прошло так долго — всё в его груди сжимается, когда он вспоминает их. Дазай мало что о них помнит: только то, что видеть их лица было приятно. Гораздо лучше, чем видеть только Фёдора.       Он слышит, как Достоевский возвращается, но не спешит вылезать из-под одеяла. Он наконец-то согрелся и ему совсем не хочется вновь сталкиваться с русским: голова опять затуманится. Так происходит каждый раз. Он теряет себя в попытке спастись от стресса и оказывается не в силах что-либо сделать. Ничто не имеет значения, кроме самого Фёдора и его желаний.       Достоевский отпирает комнату и открывает дверь. Звуки доносятся до Дазая через одеяло. Становится трудно дышать. Но он всё ещё не выходит.       — Дазай?       Он не отвечает Фёдору. Парень думает о прошлой ночи, когда мужчина утверждал, что дал Дазаю его имя. Странно то, каким глупым это казалось мгновение назад, но теперь, когда русский вернулся, его слова вновь становятся правдой. Естественно. Когда Фёдор возвращается, каждое его слово становится Правдой.       Дазаю… правда это не нравилось.       Вес опускается ему на изгиб позвоночника, а парень молча смотрит в темноту, даже сквозь ткань ощущая очертания пальцев Достоевского.       — Ты не спишь. Тогда что ты там делаешь?       Дазай продолжает молчать. Он не знает, что делает под одеялом. И теперь, когда Фёдор спрашивает его, парень ощущает себя по-детски глупо.       — Вылезай. Вылезай и ответь мне.       Дазай сжимает одеяло и трясёт головой.       Пальцы сжимаются крепче, болезненно впиваясь в его спину.       — Ёшкин кот, мелкая ты блядь. Вылезай оттуда.       Сердце Дазая подскакивает к горлу. Голос Фёдора звучал непривычно, так же, как и русские слова вперемешку с ругательствами. Очень страшно слышать рычание в голосе мужчины, когда он всегда говорит пугающе спокойно и собрано.       Дазай моментально стягивает одеяло, взглядом находя мужчину, фиолетовые глаза которого выглядят холодными и внимательными. На нём белая накидка и ушанка, ярко контрастирующие с чернильной темнотой в его взгляде. Темнее его волос.       Его совершенно не удовлетворяет то, что Дазай послушался. Подняв острый подбородок вверх, он щёлкает пальцами и жестом показывает парню слезть с кровати.       Тело Дазая содрогается и болит от натиска холода, но он стягивает одеяло и заставляет своё обнажённое тело вылезти из постели, становясь перед русским.       — Я принёс тебе еду, — Фёдор очень близко, его тёплое дыхание щекочет кончик носа и щеку парня. — Я принёс тебе еду, и первое, что ты делаешь — ведёшь себя глупо.       — Я просто…       Достоевский шлёпает его по бедру, и Дазай в непонимании отшатывается назад.       — Ты отказывался мне отвечать. Ты не будешь говорить со мной до тех пор, пока я не верну тебе твой голос.       Дазай смотрит на него и хмурит брови, держась за бедро, на котором расцветает красноватый отпечаток ладони.       — Но…       Рука Фёдора попадает по уже покрытой синяками щеке, заставляя его вскрикнуть.       — Козёл! — ругается на него Достоевский. — Ты меня не услышал?       Прижимая тыльную сторону ладони к щеке, Дазай дрожит, не поднимая взгляда. Он пытается понять, почему Фёдор в таком настроении. Он начинает говорить на русском. Он… кричит. Настолько громко, насколько Фёдор может кричать. Парень ничего не понимает. Он хочет извиниться, но не может заговорить, не устроив для себя ещё больший Ад.       Фёдор хватает его под локоть и тянет за собой, вынуждая идти рядом. Он бормочет что-то на русском, и Дазай чувствует, как болезненно сжимается его живот, потому что он не понимает слов, и это сбивает. Парень чувствует себя очень одиноко, когда Достоевский так поступает.       Чтобы хоть как-то выразить своё раскаяние, Дазай издаёт странный беспомощный звук в надежде на внимание Фёдора. Но русский лишь шипит на него, сжимает парня за шею, насильно опуская тому голову и вынуждая склониться ниже, заводя на кухню.       Он толкает Дазая в сторону одного из мест за кухонным столом: тут ровно два деревянных стула, только для них. Парень садится, сжимая сиденье пальцами, слишком потрясённый, чтобы посмотреть Фёдору в глаза. Он не знает, что делать, если ему запрещено говорить. Он даже не может найти успокоения в ритмичном тошнотворно-сладком голосе Достоевского. Всё это исчезло под рокотом его родного языка.       Фёдор подходит к кухонной тумбе, начиная рыться в полиэтиленовом пакете из магазина. Дазай наблюдает за ним очень скрытно, из-за страха быть замеченным. Однако Достоевский очень сосредоточен на поиске. Он вытаскивает упаковку каши быстрого приготовления. Слова родного языка наконец перестают срываться с его губ, когда он её готовит, наполняя водой из-под крана и отправляя в микроволновку.       Он с шумом захлопывает дверцу микроволновки, и Дазай подскакивает на месте.       — Это была такая мелочь, Дазай, — говорит Достоевский, за нечитаемым выражением лица скрывая ярость в аметистовых глазах.       Плечи парня напрягаются, он опускает голову. Ох, как ему хочется заговорить. Ему ужасно сильно хочется.       — А ты решил раздуть проблему из ничего. Потому что ты всегда так делаешь, не так ли? Тебе нравится раздражать меня.       Дазай прикусывает язык.       — Я пришёл к выводу, что тебе и наказания нравятся.       Дазай чувствует резкий и неприятный вкус крови во рту.       Фёдор ударяет кулаком по столу, вынуждая парня сжаться.       — Сволочь! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.       Дазай знает это слово. Сволочь. Влага скапливается в уголках его глаз. Он впивается руками в сиденье, вынуждая себя встретиться взглядом с мужчиной. У Фёдора настолько холодные и неумолимые глаза, что в них становится больно смотреть.       Таймер на микроволновке срабатывает, пищание пронзительно бьёт по ушам. Голова парня болит.       Фёдор игнорирует микроволновку на пять секунд, — Дазай знает, потому что, затаив дыхание, считает каждую из них, — а потом поворачивается к ней. Парень в этот момент падает телом на стол. Отсутствие одежды начинает его беспокоить. Он хочет попросить вернуть ему рубашку. Ему так холодно, а когда Фёдор в таком настроении, он чувствует себя более… униженным, что ли. Парень благодарен за свои бинты на теле, но они мало чем помогают. Они не закрывают его интимные места.       Фёдор ставит дымящуюся кашу перед ним на стол. Дазай ждёт приборов.       Достоевский ему ничего не даёт. Наоборот, лишь стоит над парнем, глядя сверху вниз, сложив руки на груди и подняв чернильные брови.       Дазай складывает руки на бёдрах, в попытке прикрыться. Фёдору прекрасно видно всё, что находится между его ног. Желудок парня покалывает больше из-за тревоги, нежели голода. Он никогда не чувствовал эмоции так ярко, как сейчас, сидя настолько неподвижно, что его мышцы начинают болеть от напряжения. Он не может говорить, он не может говорить… ему нужно сказать.       — Ну так что, Дазай? Ты собираешься есть то, что я тебе приготовил? — спрашивает Фёдор.       Он смотрит на мужчину обеспокоенными карими глазами. Каша настолько горячая, что на лице начинает оседать влага. Кожу пощипывает, но он не собирается отстраняться. Фёдор точно знает, о чём думает парень. Дазай в этом уверен.       Всё становится только хуже, когда Достоевский уходит к шкафу и возвращается с солонкой.       — Должно быть, тебе в каше чего-то не хватает.       Глаза Дазая расширяются, когда он невольно тянется вперёд, отчаянно мотая головой, чтобы остановить мужчину, который уже начал солить еду.       Фёдор шлёпает его по руке.       — Назад, — выплёвывает он. — Сядь обратно, Дазай.       Парень не без труда отводит болезненно пульсирующую руку, контролируя каждое движение, беззвучно двигая челюстью и возвращая своё тело обратно на стул. Он протяжно и жалобно скулит, когда Фёдор склоняется над тарелкой, высыпая всё больше и больше соли. Она скапливается, образуя горку в центре каши.       Фёдор делает секундную паузу лишь для того, чтобы наклониться ухом к Дазаю, словно к ребёнку.       — Ты сказал, что хочешь больше? Немного жадно, не так ли?       Дазай до побеления сжимает руки на коленях, ёрзает на месте и кривит лицо, пытаясь вновь помотать головой. Парень пытается молить о пощаде взглядом, но именно это и радует Фёдора, он усмехается как дьявол во плоти.       Мужчина откручивает крышку солонки, моргает один раз, а потом переворачивает её, высыпая всё содержимое без остатка.       — Держи, — говорит он, а его голос кажется низким и тягучим словно мёд. — Это всё, что у меня есть, так что не проси больше.       Тело Дазая неконтролируемо дрожит, его переполняет раздражение, и голова не хочет работать при мысли о том, что ему придётся это съесть. Холодный пот проступает между его обнажённых лопаток. Но он же был таким послушным и тихим! Даже тогда, когда ему ничего не стоило заговорить и спровоцировать Фёдора на избиение. Зачем русскому так его мучить?       Ему хочется плакать.       — А теперь тебе нужно чем-то есть кашу.       Дазай переводит свой безжизненный взгляд с соляной горки на мужчину. Фёдор вынимает из ящика ложку и, с мягкой улыбкой, протягивает парню. Дазаю каким-то образом удаётся разжать руки, но его пальцы липкие от пота и задеревеневшие от холода. Парень кладёт запястье на край стола и смотрит на солёную кашу. Он не сможет её съесть. Его стошнит. Он закрывает глаза и жалобно всхлипывает.       — Ох, я почти забыл. Залезай на стол, Дазай. Я хочу осмотреть тебя, пока ты ешь.       Парень кривится, осознавая, что скоро начнёт или плакать или кричать, или швыряться всем, что под руку попадёт. Но он не начинает. Не сейчас. Он пообещал, что постарается быть послушным. Слушайся! Почему Фёдор делает всё таким трудным? Возможно, это тест, и если парень его пройдёт, показав, что может слушаться, то Достоевский будет добрее.       Очень медленно, словно с каждым движением к его коже подносят горящую спичку, Дазай на четвереньках забирается на стол, опуская вес на пятки и сжимая в руках кашу с ложкой, он изо всех сил пытается скрыть свою наготу. Фёдор наблюдает за происходящим с неким удовольствием, сцепив руки за спиной и неприкрыто разглядывая парня.       Дазаю никогда в жизни не хотелось умереть так сильно, как сейчас. Однако он ничего не может с этим поделать.       — Не так, — говорит Фёдор, подходя ближе, и парень напрягает плечи, когда чувствует пальцы на своей шее. — Прогнись в пояснице, лицом вниз.       Опираясь на руки, Дазай жмурит глаза до тех пор, пока не видит звёзды, сжимает челюсть до тех пор, пока не начинают болеть зубы. Ему хочется закричать, начать умолять и просить. Остановись. Пожалуйста, остановись. Ты меня ломаешь. Его ягодицы теперь открыты холодному воздуху комнаты, а лицо практически в тарелке с кашей.       Фёдор наклоняется до тех пор, пока не оказывается лицом к лицу с Дазаем. Парень боится, что на него накричат, поэтому смотрит на мужчину. Его желудок сжимается. Он непроизвольно вскрикивает от боли.       — Ты чувствуешь это, Дазай? — спрашивает Достоевский. — Выглядит так, словно ты испытываешь эмоции. Это так раздражает.       Губы Дазая дрожат. Нет, это не так. Всё это лишь из-за… действий Фёдора. Это физиологическая реакция. Как любое живое существо может не отреагировать на такую агонию?       Фёдор теперь почти шепчет.       — Мне интересно, насколько сильнее они станут, когда мы продолжим. Как думаешь, ты заплачешь?       — М-мх… — мычит Дазай, отчаянно желая услышать звук, непохожий на голос Фёдора. — М-мн-нх… — он мотает головой.       — Тс-с, — шипит Фёдор, поднимая руку в белоснежной перчатке к своим бритвенно-острым губам. Он указывает на еду. — Ешь.       Он выпрямляется, и Дазай заставляет свою ложку замереть над тарелкой, тяжело дыша, пытаясь убедить себя, что он может это сделать. Он должен. Он обязан. Ложка исчезает в каше.       Фёдор делает шаг в сторону, и рука в перчатке неожиданно ложится на его ягодицу, большой палец начинает раздвигать его вход. Дазай чувствует, как огонь разливается по его телу, обжигая лицо. Он без предупреждения дёргается вперёд, вскрикивая.       — А-ах! А..! — он не хочет этого. Он не хочет, чтобы его трогали. Он больше не хочет быть на этом столе, или в этом доме, или на милости Фёдора.       Он сильно и искренне не хочет быть в живых. Особенно в реальности Достоевского.       — Ешь, Дазай, — рычит Фёдор и, когда Дазай отчаянно поднимает на него взгляд, мужчина сжимает сильнее. Парень чувствует, как засохшая с прошлой ночи кровь на его коже начинает крошиться под пальцами Достоевского.       Он изо всех сил пытается регулировать свое дыхание. Ноги не держат его от слабости, а вся кожа покрывается мурашками. Он неуверенно поднимает первую ложку каши, но во рту накапливается столько вязкого жара, что ему приходится сглотнуть. Его тошнит. Ему больно. Это в разы хуже, чем физическая боль. Он боится, что рука, держащая его, подогнётся, и парень рухнет лицом в кашу. Возможно, если такое случится, то он задохнётся прежде, чем Фёдор его вытащит.       Нет, он ведёт себя иррационально. Он не может так недооценивать русского.       Дазай открывает рот. Каша — нет, соль — касается его языка. Одна сплошная соль. Овсянка и соль. Она обжигает его язык, заставляет его задыхаться. Он рыдает, склоняясь вперёд, не в силах прожевать. Ложка с грохотом падает на стол, и он смутно слышит, как кто-то ругается на него.       Дазай дёргается от жгучей боли, когда шлепок приходится ему прямо по ягодицам.       Голос Фёдора для него как ушат холодной воды.       — Жуй, — раздаётся прямо у него над ухом.       Но Дазай не может жевать. Соль забивает ему горло, заполняет рот выделившейся слюной, оставляет фантомные ожоги на щеках и языке. Он стонет: протяжно и долго, в надежде, что Фёдор послушает его. Глаза парня щиплет, но он не плачет. Он не хочет плакать.       Фёдор бьёт его снова, и это ужасное, просто ужасное чувство. Он чувствует себя уязвимым, непослушным ребёнком, которого шлёпают за то, что он не ест свои овощи.       Он правда не хочет плакать.       Фёдор снова его шлёпает. Так много вещей происходит внутри Дазая одновременно, что он не может их осмыслить. У него нет способа и возможности отодвинуть эти чувства, задушить их, остановить. Он переполняется и лопается, как необжаренный в печи сосуд. Он кричит. Сжав пальцами стол, пока с его языка капает соль, он кричит так громко, что у него начинают болеть уши, а боль скребётся в горле, пока звон отдаётся в кружках на полках шкафа, в стенах и даже раковине. Всё его тело трясётся от перенапряжения и прежде, чем он осознаёт свои действия, он бьёт рукой чашку, скидывая её со стола. Она со стуком падает и забрызгивает весь кухонный пол, но это не имеет значения, потому что в этот момент Дазай голый, и это мучительно.       Когда воздух кончается у него в лёгких, а крик стихает, парень прижимает лоб к нагретому тарелкой месту на столе. Его зубы стучат. Он задыхается и давится всхлипами, пытаясь сглотнуть изо рта соль, чтобы избавиться от неё. Он знает, что молчание Фёдора временное. Оно значит, что совсем скоро его накажут, и он пожалеет о своих поступках.       Но нет, Дазай не думает, что пожалеет. Если это и есть чувства, то он никогда больше не хочет их испытывать.       Молчание Фёдора длится дольше, чем предполагал Дазай, и когда он открывает глаза, то видит лишь стол и русского где-то на периферии зрения. Парень различает белую фигуру, стоящую на месте. А затем она двигается. Одно движение со стороны Фёдора, и Дазай паникует. Он падает со стола в спешной попытке сбежать. Его спина и бок ударяются о землю с такой силой, что у него перехватывает дыхание. Видя приближение малиновых сапог Фёдора, парень вскрикивает и ползёт назад, держа руки над головой и выкрикивая бессвязные фразы. Отдалённо он понимает, что, должно быть, умоляет о пощаде, но уши отказываются слышать его собственные слова. Им за него стыдно.       Всё внутри его тела сжимается и дрожит, он чувствует, как из его горла вырываются всхлипы. Вот теперь он плачет, потому что совершенно не в силах остановить слёзы, ручьями стекающие по щекам. Особенно, когда смотрит в безэмоциональное лицо Фёдора, думая о том, убьют ли его на этот раз. Его язык начинает двигаться и путается.       — Пожалуйста, не надо, пожалуйста, отпусти-меня… мне так жаль. Я не м-могу… не могу… пожалуйста-а! Я не могу дышать! — он ударяется позвоночником о шкаф, сворачиваясь клубком и прижимаясь спиной к дереву.       Он сквозь пальцы видит, как красные сапоги останавливаются перед ним, размытые слезами и бесформенные в его лихорадочном видении. У него кружится голова и ему кажется, словно он проваливается под пол. Всё, о чём он может думать, так это о том, что никогда так раньше себя не чувствовал, никогда не чувствовал вообще, а ещё о том, что ощущения от этого совсем не приятные.       Фёдор склоняется над ним, соль скрипит под его ногами, а когда он произносит его имя, оно звучит совсем иначе.       — Дазай.       Дазай жалобно всхлипывает и сжимается сильнее.       К нему тянется рука в перчатке, но она замирает, и парень не помнит, чтобы когда-либо раньше видел, как мужчина колеблется. Потом пальцы исчезают из поля зрения.       — Ты пролил всё, что я тебе сделал.       — Я знаю… мне так ж-жаль…       — Почему ты всё пролил, Дазай?       — Я-я не знаю! Прости, пожалуйста…       — Не извиняйся. Отвечай на мой вопрос.       Дазай так крепко сжимает свои волосы, что его кожа горит огнём. В его голове множество мыслей, но нет ответов. Только страхи, рациональные и нет, дикие и трепещущие, как сошедший с ума зверь. Он издаёт заунывный стон, когда Фёдор начинает говорить где-то сверху.       — Что сейчас происходит в твоей голове? Ты не мыслишь здраво.       — Я не могу! — плачет Дазай.       — Но ты сможешь. Если ты дорожишь своей безопасностью, то сможешь. Или ты хочешь, чтобы я снова посадил тебя на стол и заставил есть кашу, собранную с пола? То, что ты уронил тарелку, ещё не означает, что я остановлюсь на этом.       — Нет! Нет, пожалуйста, не надо… я не хочу, не хочу! — сердце Дазая болит, моля вырваться из груди.       — Тогда отвечай на мой вопрос.       Имеет ли он ввиду, что если Дазай послушается, его больше не посадят на стол? Он изо всех сил пытается сосредоточиться, движимый этой мыслью, пытается подобрать слова, прежде чем Фёдор выйдет из себя.       — Я-я… я разлил всё, потому что я… ах- я, — он придумывает поспешный ответ, — …не мог съесть! — точно, вот оно. — Я не мог это съесть…       — Ты хочешь сказать мне, что тебе не понравилось?       Это такой опасный вопрос. Дазай сжимает зубы и сквозь них всхлипывает, пытаясь найти правильный ответ.       — Ты слишком старательно думаешь. Снова придумываешь способ солгать мне.       — Не-е-ет! — воет парень, мотая головой.       — Дазай. Ответь мне.       — Мне всё понравилось! — вырывается у него.       — Зачем же ты тогда разлил то, что тебе понравилось, зачем так кричал?       — Ты не давал мне говорить!       — Ой, да ладно. Это был твой выбор, Дазай. Возможно, я и запретил тебе говорить, но никак не ограничил твой голос. Ты всё ещё мог говорить.       — Нет, нет, — продолжает Дазай, размахивая головой, пока дыхание теряется у него в горле. — Ты бы ударил меня.       — Теперь ты хватаешься за соломинку. Ты не читаешь меня так, как раньше. Интересно, что на тебя нашло? Ты плачешь. Ты кричал на меня. Ты что-то чувствуешь, Дазай? — подошвы ботинок смещаются на полу, и бордовая кожа скрипит при движении.       Он трясётся, прижимаясь всё ближе и ближе к деревянному шкафу, пытаясь сложиться пополам.       Его молчание служит ответом.       — А-ах… — пальцы сжимают его предплечье. Они беспощадно отводят руку от его заплаканного лица, пока он пытается бороться и хнычет.       Его горло болит из-за соли, сбитого дыхания и истерики. Он так сильно хочет пить.       Лицо Фёдора выглядит иначе. Его глаза холодные, но лицо расслабленное, открытое. Ему интересно. Дазай это чувствует.       — Какие эмоции ты сейчас испытываешь? — спрашивает он. Для него это сродни болезни, аномалии.       — Я не знаю, — инстинктивно отвечает Дазай, всхлипывая и потираясь лицом о вытянутую руку.       Пальцы Фёдора впиваются в его запястье, и он стискивает зубы.       — Ты знаешь.       — Нет!       Фёдор хватает парня за лицо, склоняясь ближе, пока его фиолетовые глаза лезвиями врезаются в сознание Дазая.       — Я уверен, что ты знаешь, — шипит он.       Губы Дазая приоткрываются, пока он пытается осознать. Его голос ломается, когда он вновь говорит.       — Я знаю, но…       Подборок Фёдора поднимается.       — Назови их.       Слово звенит у него в голове, снова и снова ударяя по черепной коробке, пока его головная боль не становится в разы хуже, чем раньше. Он не хочет называть эти эмоции. Не Фёдору. Фёдор будет заставлять это чувство повторяться снова и снова, он будет использовать его как оружие для своего развлечения, он накажет этим Дазая, он создаст новый Ад с этими эмоциями.       — Я не могу.       Выражение лица Фёдора не меняется, он не двигается. Не моргает. Дазай знает, что он ждал этого ответа.       — Я изолирую тебя. Ты не получишь обратно свою рубашку. Это такой простой вопрос, Дазай. Ответь мне, и я тебя не трону.       Губы парня дрожат. Он прикусывает их. Он не хочет, чтобы ему делали больно. Фёдор никогда не обещал такого раньше.       — Унижение, — шепчет он, и ответ приходит к нему легко, особенно, учитывая обстоятельства. — Я чувствую себя уни-униженным.       Глаза Фёдора наполняются светом и начинают блестеть.       — И это заставило тебя закричать? Поэтому ты опрокинул еду на пол?       — Да, — его голос дрожит, и это ему совсем не нравится. — Да, и мне очень жа…       — Не извиняйся передо мной, сволочь.       Сволочь.       Дазай не понимает, почему слово отзывается болью у него в груди. Он всхлипывает, но слёз больше нет. Медленно Фёдор отпускает его лицо, и он падает обратно на кухонный пол.       Русский даёт ему полежать секунду. Затем он поднимается.       — Вставай, Дазай.       Парень смотрит на его высокую затененную фигуру в небольшом отблеске света из окна над раковиной. Маленькие пылинки окружают его, переливаясь в солнечных лучах за его спиной. Если смотреть краем глаза, то похоже на геометрическую фигуру.       — Ты не причинишь мне вред? — спрашивает он. Это чувство, это унижение — оно не хочет покидать его.       — Ты не слушал?       Дазай моргает несколько раз. Он хватается за шкаф и поднимается на ноги, прикрывшись одной рукой. Парень замечает, что глаза Федора опускаются. Его брови хмурятся сами собой.       — Что это? Что ты делаешь?       Вот, снова оно. Тот самый тон, который заставляет Дазая чувствовать себя ребёнком.       — Я… — начинает он, но замолкает, потому что разве это не… очевидно? Дазай знает, что Фёдор прекрасно понимает его действия. Мужчина хочет, чтобы он сказал это вслух, и он не уверен, почему, но от этого становится хуже.       — Ты прячешь эрекцию? Ты трогаешь себя? — губы Фёдора чуть кривятся — отнюдь не по-доброму. — У тебя есть какая-то потребность, которую мне нужно удовлетворить?       — Н-нет, — Дазай борется с желанием резко убрать руку. Глаза Фёдора блестят потому, что он это увидел. Он знает голову Дазая изнутри.       — Тогда убери руку, если тебе нечего скрывать.       — Я… я не хочу.       — Тебе обязательно спорить со мной обо всём?       — Тогда это потому, что мне холодно! Можно мне мою рубашку обратно?       — Нет, тебе нельзя.       Парень сглатывает и смотрит в сторону.       — Иди сюда, Дазай.       Движение привлекает его взгляд. Фёдор легонько раскрывает руки, и у парня скручивается живот. Он делает нерешительный шаг. Его сердце бьётся очень быстро. Фёдор не делает никаких больше движений, поэтому парень шагает ещё, а потом ещё… пока не оказывается совсем рядом с мужчиной в белом. Эта одежда намного теплее той, что он обычно носит. Она меховая и пушистая.       Фёдор обнимает его. Дазай сначала напрягается, приоткрыв рот, когда его голова тяжело опускается на плечо русского. Он быстро моргает, глядя на стену за ними, пытаясь привыкнуть. Постепенно его тело ослабевает, и Фёдор держит его крепче. Он чувствует щеку мужчины возле своих волос.       — Тебе всё ещё холодно? — спрашивает Фёдор, а его голос похож на красный бархат.       Дазай очень тихо и жалобно всхлипывает. Тепло от накидки Фёдора согревает медленно, но жар окутывает его, пока неконтролируемая дрожь в теле не прекращается, а сердце не замедляется.       — Нет, — выдыхает он.       Руки Фёдора в перчатках ласкают его там, где он раньше бил Дазая, и это заставляет парня дёргаться. Но он не протестует.       — Тебя стоит искупать, чтобы привести в порядок. И выпить немного воды для горла. Боюсь, ты слишком сильно испортил себе обед, но ничего страшного. Поедим в следующий раз.       Дазай с трудом сглатывает. Во рту всё пересохло.       — Хорошо, — хрипит он.