Растопить ледяное сердце

Холодный ветер за окном. В квартире на такой высоте чувствуется одиночество, когда выглядываешь во двор жилого дома. Даже в очках не видно чётко, что творится на земле. А без очков — и подавно. Кисаки стоит у большого окна в одном халате. В квартире тепло, а вот снаружи… Он только недавно вернулся домой. Тут же пошёл отогревать замёрзшие руки в горячей воде. Она чувствовалась, будто холодная. До сих пор руки красные, если бы в той воде сварились. А в душе́, как и на улице — холодно и беспросветно. В последнее время его не покидало ощущение, будто всё, что он делает стало абсолютно бессмысленным. Кисаки постоянно отгонял мысли о том, что если бы не его гордость, то он давно уже бы закончил эту деятельность. Но теперь он слишком глубоко в этом погряз. Что-то поменять — казалось невозможным. Тогда бы его жизнь закончилась. Зачем тогда он с самого детства этим занимается, если сейчас готов так просто прекратить? Если идти, то идти до конца. А заканчивать нужно было раньше. Но уж ничего не попишешь. Как судьба сложилась — так она и будет. А Тетта будет пожинать плоды своих успехов, пока будет возможность. Глубоко выдохнул, окно запотело от горячего дыхания. Потёр уставшие глаза ладонью. Как же он устал. Сил в последнее время не было никаких. Слишком много думал, слишком многое для себя переосмыслил. Нарисовал на запотевшем стекле крестик. Улыбнулся. С чего бы этот крестик так его веселил? Только он сам знал, когда глупо улыбался, смотря на бессмысленный «х» на окне. Вдруг в коридоре послышалась возня. Только у одного человека были ключи от этой квартиры. — Привет, дорого-о-ой! — Ханма почему-то очень долго копошился в коридоре, после того, как это крикнул. Только когда он вошёл, Кисаки понял почему. — С хуя глаза такие красные? Весь, как стеклянный. Шюджи, укурок, какого хуя ты припёрся ко мне обкуренный? — Кисаки обернулся, поставив руки на бёдра. Он ненавидел вид Ханмы после подобных сессий курения. Он мог терпеть подчинённого пьяным, ненормальным или в приступе агрессии, но не укуренным. Он ненавидел эти невидящие глаза, и плавные, будто пластилиновые, движения. — Ещё раз придёшь ко мне домой в таком состоянии, оставлю гнить в коридоре. Ты понимаешь? — босс смотрел на парня с яростью в глазах. Ох, как же он пугал с таким взглядом. Если бы Ханма был трезв, то его точно пробило бы на дрожь. — Ну чего ты злишься? Чуть-чуть простимулировал себя, и что теперь? Ой, а почему ты так далеко? — Ханма говорил заторможено, будто не чувствовал времени. Будто находился под водой. Кисаки хотелось его встряхнуть, но он понимал, что это будет бессмысленно. Как же руки чесались окатить этого двухметрового идиота холодной водой. — Если будешь продолжать молоть бред, я тебя за дверь выставлю. Иди в спальню, проспись, — блондин с таким же грозным лицом умостился на диване. Уже давно хотел сменить этот диванчик на новый. Не потому, что этот износился или был уже старым. Просто каждый раз, как Кисаки смотрел на него, то вспоминал день своей слабости. Вспоминал, как полгода назад позволил своим чувствам взять над ним верх. Ещё тогда он поклялся больше таких ситуаций не допускать. Именно поэтому несколько месяцев так упорно пытался избегать подчинённого.  — Не хочу в спальню, хочу к тебе на коленки, — Шюджи сказал — Шюджи сделал. Медленно подошёл, шаркая носками по полу. Грузно лёг на диван, а затем положил голову на колени Кисаки. В ответ второй лишь высоко поднял брови и закатил глаза. Сам не заметил, что сердце почему-то застучало быстрее. — Ты как зефир. Мягкий, мягкий. Я будто плыву. А где потолок? — Ханма водил головой из стороны в сторону, пытаясь что-то увидеть. В конечном счёте уставился на босса снизу вверх, — о, вот ты. Привет. Кисаки непроизвольно улыбнулся. Сейчас Ханма был похож на ребенка. Маленького и любознательного. Такого, которого хочется чему-то учить. — Я твой галстук расслаблю, — Тетта оттянул серый галстук на шее подчинённого и расстегнул первые несколько пуговиц. Как только сделал это, то тут же расстроено нахмурил брови и выдохнул. — У тебя засос на груди. С кем ты уже трахался? — вопрос был задан с явным отвращением. Кисаки был зол. Ему хотелось накричать на это дитя и выгнать его на холод, не дав куртки. Как он смеет приходить сюда, после того, как его ласкали чужие губы? — О, этот? — по голосу Ханма был явно удивлен, его глаза то и дело бегали по орбите, а голос был медленным и тянущимся, — я так и не потрахался. У меня не встал, представляешь? На последней фразе Шюджи тихо засмеялся. Выпускал смешки ещё пару минут. Как закончил, то продолжил говорить. — У меня больше ни на кого не встаёт, кроме тебя. Странно, правда? — парень закрыл глаза, странно улыбаясь. Кисаки расширил глаза в удивлении. То есть, Шюджи Ханма, известный своим высоким либидо, не может заниматься сексом ни с кем, кроме своего управляющего? Удивительно, какие очертания приобретает этот разговор. — Я думал, мы станем ближе после того раза, но ты отдалился ещё больше. Ой, куда я плыву? — Ханма позволил себе ещё несколько смешливых выдохов. Затем уткнулся носом в пояс Кисаки и замолчал. — Я не могу, — расстроенно ответил Кисаки и закрыл свои глаза руками. Его очень беспокоило то, что он чувствовал, будучи рядом с Ханмой. Он просто не мог позволить себе такую вольность. Как бы ему не хотелось держать Шюджи на коротком поводке, было ощущение, будто это его держат на поводке собственные чувства. Как бы не хотелось касаться, собственное достоинство и мнимая гордость не позволяли. Стойкие убеждения то и дело заставляли его остановиться, прежде чем в очередной раз совершить ошибку. Именно поэтому Кисаки столько раз стирал сообщение, которое писал Ханме почти каждый вечер. Какой-то блок просто не давал возможности что-то сделать. Если он признает свои чувства, то придётся положить конец жуткому сложному пути, длинною в 10 лет. Если он признает, то его жизнь резко потеряет всякий смысл. — Кисаки такой упёртый. Ты только не говори ему этого, — Ханма вдруг снова начал говорить. На этот раз уже точно не с Теттой. Он все ещё лежал, уткнувшись лицом в теплую ткань халата. Структура щекотала нос, отчего Шюджи немного подрагивал. А вот Кисаки подрагивал по другой причине. — Я его так давно люблю, знал бы он. Но ты ему не говори, он не сможет это принять. Я люблю его. Кисаки открыл рот от удивления. Из глаз тут же покатились слезы. Он закрыл глаза и закусил губу, позволяя слезам скатиться к подбородку. Парень откинул голову назад и тяжело сглотнул. К горлу подошёл колючий ком. Захотелось рыдать, но он подавлял это желание, из раза в раз пытаясь проглотить этот адский ком. — Что мне делать? Вопрос в пустоту. Отвечать никто не собирается. Пока пущенные слёзы непрерывно впитывались в рукава халата, Кисаки думал. Думал, боялся и терпел. Что же с ним тогда будет. Как же ему заставить это дико стучащее сердце замедлиться. Как же ему теперь превратить эту воду обратно в лёд, когда ему дарят столько тепла. Вспомнил, как однажды Ханма укладывал его спать. Тогда Кисаки заболел, а помощь доктора уже была не нужна. Вспомнил, как Шюджи укутывал его в одеяло, как сделал бы заботливый родитель. В тот момент Тетта в полной мере почувствовал, что такое — быть ребенком. Что такое — быть любимым и получать искреннюю заботу. От кого-кого, а от Ханмы этой ласки ожидалось меньше всего. И тут бах! — как снег на голову. Если бы не это воспоминание, Кисаки, может быть, и не страдал бы так сейчас. Прогнал бы эти чувства так же, как делал до этого. Но теплые руки, несущие его к кровати, так и не выходили из головы. — Дурачье. Последняя фраза, прежде чем уснуть. Глаза закрылись сами по себе. За окном выл ветер, когда в комнате было тихо. Темнота укрывала обоих людей. В темноте было тепло. Утром Кисаки проснулся в своей кровати. Ханмы уже не было в доме. Сегодня не нужно срочно куда то бежать, поэтому Тетта укрылся посильнее и вдохнул еле заметный запах сигарет и тяжёлого одеколона. Хотелось бы, чтобы этот запах был тут постоянно. Хотелось бы просыпаться в тепле от рук, а не от одеяла. Заслуживает ли он такого счастья? — Я трус, — прошептал он и снова закрыл глаза. Есть ли вообще в этом всём смысл? Странное ощущение поселилось внутри. Ощущение неизбежности. Боли, будто она существовала всё время, но только сейчас прорвалась. Рана кровоточила, и ничего не могло ее остановить. За что ему дана эта боль? Неужели искупление за всю ненависть и страх, что он дарил другим? Пусть так. Это малая жертва, по сравнению с жертвами других.