Today

— Спасибо за тёплые слова, Седрик, — Гарри широко и по-доброму улыбался своему другу, Седрику Диггори, с которым он познакомился почти в начале обучения в Хогвартсе. — Конечно, мы могли бы потренироваться вместе. Я покажу тебе пару упражнений на ловкость и скорость. — Спасибо, Гарри, — Пуффендуец ответно мягко улыбался, вглядываясь в зеленые глаза собеседника. — Как насчёт субботы? В этот день тренировки по квиддичу проходят только вечером. Я также хотел показать тебе комментарий к нашей работе по травологии, учитель похвалила. Спасибо за помощь, Гарри. Гарри распахнул глаза от удивления и слегка подался вперёд, вдохновлённый услышанным. — Да, давай! Ты знаешь, мне только в радость помочь. Когда помогаешь другим, сам лучше понимаешь материал. Открытость и доброта друга трогали Седрика до глубины. Он старался всегда использовать свободное время для общения с этой непоседливой личностью. Просто видя его счастливым, сердце Седрика плавилось. — Да… Гарри, тогда здесь встретимся в субботу? Мы могли бы также сходить в Хогсмид, я… я недавно посетил одну новую лавку с волшебными редкими причудами, уверен, тебе понравится. — О, да, конечно. Только утром? Тебе удобно? Не успел Седрик что-то ответить, как его прервал высокомерный голос Драко: — Ох, смотрите-ка, Поттер и Диггори намечают свидание? Ухмыляясь, Драко неспешно и вальяжно приблизился к двум студентам вместе со своей извечной свитой: Крэббом и Гойлом. Они с радостью разделяли настроение своего лидера. В Гарри моментально начали нарастать злость и возмущение. Не желая мириться с глупостью сокурсника и пропускать мимо его неприемлемое поведение, Гарри повернулся лицом к Драко. — Хватит. Ты ведь понимаешь, что это не так, зачем эти издевки? — Издевки? Куда ни глянь — наш Поттер постоянно в обществе капитана и ловца Пуффендуй. Скоро даже преподавателям будет известно о вашем «общении». Забыли, что значит стыд? Гарри с трудом держал самообладание. Эмоционального по природе юношу сразу же захватили эмоции. — Слушай, Малфой, не смей обливать грязью наши с Седриком отношения. «Грязью». Дядя Вернон постоянно критиковал подобные отношения и заводился до ужаса. Эта была запретная тема. Слово «грязь» напрямую ассоциировала к однополой связи между мужчинами. Для Гарри она болезненно отзывалась в груди, и он не хотел никак быть сопричастным к этому. Частые упреки дяди и кузена, подозрения, крики, наказания поселили глубинные непринятие и боль в сознании. Гарри тогда был совсем мальчиком и ничего не знал… но на него сразу наставили клеймо ненормального ещё в том смысле. Гарри загородил собой Седрика, сжав кулаки. Гнев брал своё. — Не так? Взгляни на себя со стороны: кокетничаешь со старостой Пуффендуя. Я ожидал хотя бы от Диггори разумного поведения. Посмотрев на Седрика, Малфой иронично добавил: — Ты-то взрослый и умный мальчик, хотя бы подумал, какой пример подаёшь будущему поколению и к чему склоняешь глупого Поттера. Седрик схватил Гарри за плечо, останавливая: — Гарри, не слушай, он специально… — Я не позволю ему принижать близких мне людей! — Прервав друга и отдернув руку, Гарри направился прямо к Драко. — Драко Малфой, только посмей ещё раз подумать такое о нашей дружбе и развести подобную чушь… — Да ты сам этого хочешь! «Ох спасибо, дорогой Седрик, давай обязательно встретимся и погуляем на закате солнца», — наигранно проговорил Драко, имитируя Гарри. — Мне-то все равно, школу только не позорь своим поведением! Постепенно разговор набирал обороты, тем самым привлекая внимание проходивших мимо студентов, останавливая их. Конфликт окружала толпа. — Не выставляй на виду свои семейные задвиги, Поттер. — «Семейные»?.. — Повысил голос волшебник. — Да что ты знаешь о том, кто и как воспитал меня?! Малфой! Разгоряченный, Гарри накинулся на Малфоя голыми руками. Тот принялся бить наотмашь в ответ. Не успело пройти и пару минут, как их потасовку прервал мрачный голос одного из учителей Хогвартса, Северуса Снейпа. — Что здесь происходит?! Живо прекратите! Диггори быстро среагировал и оттащил тяжело дышащего Гарри. Снейп же отвёл в сторону Драко. Преподаватель одарил двух нарушителей порядка презрительным взглядом, остановившись на гриффиндорце. — Поттер… чего и следовало ожидать от несносного мальчишки. Минус десять очков Гриффиндору, и вам отработка после уроков, мистер Поттер. Директор Хогвартса Альбус Дамблдор, незаметно оказавшийся рядом, мягко проговорил, обращая на себя внимание. — Полагаю, можно сделать исключение, профессор Снейп. Мальчик огорчён. — Огорчён? — презрение Снейпа было как на ладони. — Вы оспариваете моё решение, директор? — О, разумеется, нет, Северус, — Альбус Дамблдор перешёл на имена, отчего лицо Снейпа уж совсем начало напоминать протухший, кислый лимон. Директор загадочно блеснул глазами. — Мальчик будет наказан. Но в этот раз не тобой. — Гарри, пойдём со мной, — Дамблдор протянул пятнадцатилетнему подростку руку, чтобы повести его за собой, но потом вроде как опомнился и опустил вниз ладонь, но и так всё было ясно. Лицо Снейпа, как и младшего Малфоя, наблюдавших за этой красноречивой картиной, надулось от злости. — О, и мистер Малфой, — директор словно только сейчас заметил ещё одного юношу. — Разве вы уже не должны быть в постели? Северус, я прошу тебя, отведи мальчика в спальню. Гарри пошёл за директором, ощущая спиной прожигающие, ненавистные взгляды двух его заклятых школьных врагов. Его и самого снедала злость. Ярость, нашедшая выход через кулаки, осталась неудовлетворённой из-за вмешательства профессоров. И, кроме того, что самое важное, — справедливость не была восстановлена. Гарри жаждал возмездия. Часть злости перекинулась на Дамблдора. Он не защитил, не понял, не принял его сторону. Что это за наказание в стенах директора? Гарри чувствовал себя преданным. Директор пропустил его вперёд, а потом аккуратно закрыл за собой дверь. — Присаживайся, — Дамблдор указал на довольно удобное диванное кресло напротив своего письменного стола. Гарри осторожно присел. С директором его связывали странные отношения. Казалось, что Альбус Дамблдор опекал и защищал, но зачастую его взгляд будто проходил сквозь Гарри. Периодические встречи в коридорах, случайные дружеские беседы сбивали с толку, ведь назавтра всё повторялось. Игнорирование, избегание взгляда. Наверное, где-то уже после третьего курса Гарри понял, что Дамблдор вовсе не выделяет его. Не так, как бы он хотел. Они не были семьёй и никогда ею не будут. И он перестал мечтать. Странное ощущение предательства, на которое Гарри, разумеется, не имел никакого права, он запрятал глубоко внутри себя. И, казалось, похоронил навсегда. Но сейчас, глядя в слегка тусклые от возраста, но достаточно яркие голубые глаза Альбуса Дамблдора, Гарри всё ещё ощущал это чувство. Что старик предал его. Он так и не подарил ему семью. — Ты был очень груб с тем мальчиком. Как его имя? — начал разговор директор. Гарри фыркнул. Он что имени его не знает? Серьёзно? — Драко Малфой, — тем не менее буркнул он. — Кажется, ты его не очень любишь. — Я его ненавижу, — с пылом отозвался Гарри. В груди снова всё бурлило и клокотало от жара. Драко Малфой прицепился к нему с первого курса как пиявка. Гарри, до этого искренне полагавший, что нет никого хуже Дурслей, получил жесточайший удар. Драко Малфой был хуже. И вся его вычурная семейка. Снейп был отвратителен. Да все слизеринцы были отвратительными. Гарри уже успел сто раз поблагодарить небо за то, что Распределяющая Шляпа не отправила его на Слизерин. Какое счастье, что он всё же на Гриффиндоре! — Ненависть — очень сильное чувство, — задумчиво произнёс Дамблдор, оглаживая свою роскошную белую бороду. — А ещё, говорят, ненависть — это оборотная сторона любви. — Я никогда не полюблю Малфоя! — вскричал Гарри, чуть ли не подскакивая в кресле. — Эх, молодость, — непонятно ответил директор, а потом тут же перевёл тему. — Профессор Снейп назначил тебе отработку, Гарри. Но, как ты видишь, вместо него её проведу я. — Что мы будем делать? — Гарри с интересом оглядел кабинет директора. Чем тут можно было заняться? Уборкой? Гарри машинально сказал. — Уборка, сэр? — Хм, — Дамблдор улыбнулся в бороду. — Домовые эльфы Хогвартса отлично справляются с этой задачей, и они перестанут готовить для меня лимонные дольки, если я заменю их на любимом поприще. Кстати, угощайся. Директор кивнул на вазочку с дольками, но Гарри покачал головой. — Так что же… — начал было говорить юноша, но Дамблдор его перебил. — Я задолжал тебе, Гарри. И сегодня я хочу вернуть долг. — Вы ничего мне не должны, — остатки гнева и злости полностью ушли под напором оглушающей вины. Директор смотрел на Гарри так проникновенно, с оттенком страдания, что Гарри тотчас почувствовал себя подлецом. В конце концов, кем он был против Альбуса Дамблдора? — Не надо, — Дамблдор не дал Гарри вставить ни слова больше и поднял ладонь вверх, призывая подростка помолчать. — Позволь мне сказать. Помнишь, Гарри, тот день, когда я забрал тебя от Дурслей? — И затем вернули обратно, — не удержался Гарри. Давняя обида жалобно поскребла по сердцу. — Да. И вернул обратно. И я прошу за это прощения, Гарри. Директор смотрел с такой теплотой, словно и, вправду, все эти годы радел об участи Гарри. Словно они были семьёй. Но тогда почему Гарри всегда был один? Глаза юноши наполнились слезами. И он был горд тем, что смог их удержать, не пролив ни одной. — Почему вы меня оставили? — с тоской произнёс Гарри. — Потому что я боялся, Гарри. Боялся тебя потерять. Гарри хотел сказать многое, но не мог. Или, точнее, решил ничего не говорить. И, наверное, к лучшему. Дамблдор, не дождавшись от Гарри ответной реакции, продолжил. — Не только в силу своего возраста, но ввиду своего положения, Гарри, я храню так много тайн. Некоторые секреты умрут вместе со мной, но есть то, с чем я вынужден с тобой поделиться. Должен. Ещё много лет назад. Гарри молчал. Умение директора говорить загадками было притчей во языцех. И сейчас он тоже не изменял себе. Сказать так много и по-прежнему ничего. — Полагаю, мне стоит сказать всё, как есть, да, Гарри? — Дамблдор грустно посмотрел на юношу. — Всё это время, Гарри я был твоим опекуном. С того самого дня, как ты был оставлен своим родственникам — своей тёте Петунии Дурсль и её семье. Гарри будто оглушили. Что? Что несёт этот безумец? Гнев уже снова зарождался где-то внутри, но Гарри пока с легкостью отмахивался от него, почти не замечая. Язык словно онемел. Опекун? Очередная загадка директора? Или бред? — Я был оставлен у тёти, потому что мои родители умерли. Потому что моя мать умерла, — сумел вымолвить он. — Нет, Гарри. Потому что я оставил тебя там. Я — твой официальный опекун с момента гибели Джеймса и Лили Поттеров и по сей день. «Тогда почему?», — стучало в голове как молотком. Дамблдор понял Гарри без слов. — Твоих родителей убил один очень могущественный тёмный волшебник. Его имя — Геллерт Гриндевальд. Скорее всего его имя тебе ни о чём не скажет. Это засекреченная информация, Гарри. — В нашем мире, мире волшебников, — уточнил директор. — Об этом знает лишь небольшая группа избранных. К ним отношусь и я. — Разве мои родители погибли не в автокатастрофе? — удивился Гарри. Слова тёти Петуньи и дяди Вернона поочередно отзывались в нём знакомым, привычным визгом: «Каковы родители, таков и сынок!», «Твои родители погибли в автокатастрофе, потому что были жалкими алкоголиками, такими же жалкими, как и ты!», «Никому не нужный щенок!» и прочее. — Нет, — Альбус Дамблдор покачал головой. — Лили и Джеймс были выдающимися, молодыми волшебниками. Они просто не могли умереть в обычной маггловской автомобильной аварии. — Где он сейчас? — грубо выдавил Гарри. В горле отчего-то пересохло и начало саднить. — Где он? Этот волшебник. Геле… — Геллерт, — напомнил Дамблдор без капли раздражения. — Геллерт Гриндевальд. Он в тюрьме. — Тюрьме? — Азкабан — тюрьма для волшебников в Англии. Конечно, это не то, с чем тебе стоит близко знакомиться, Гарри. Не лучшее место для кого бы то ни было. — И он всё ещё там? — Да. У Гарри заболела голова. Он не помнил своих родителей и, соответственно, поэтому особо и не любил их. В конце концов, он даже не знал, что они были за люди. Его родители умерли по иной причине? Хорошо. Наверное, завтра он взбесится, будет кричать и топать ногами по этому поводу, но сегодня не тот день. Челюсть всё ещё побаливала после удара мерзкого Малфоя. И зачем директор ему всё это рассказывает? Почему именно сейчас? — Я понял, — Гарри пожал плечами. — Тёмный волшебник. Хорошо. Когда начнётся отработка? У нас завтра с утра урок зелий. Не думаю, что профессор Снейп будет рад, если я опоздаю на его занятие. «А я не буду рад, если получу новую отработку». — Геллерт Гриндевальд не просто так убил Джеймса и Лили Поттеров. Он пришёл, преследуя цель. Дамблдор вдруг замолк. Гарри, сам того не замечая, подался всем корпусом вперёд. «Ну же, не тяни. Говори!» Но директор молчал. Когда молчание стало совсем невыносимым, и Гарри уже был готов невежливо прервать его, Дамблдор кашлянул в кулак и заговорил. — Я должен отдать тебе кое-что, Гарри. То, что я позаимствовал, не имея на то официального права, но я не мог допустить повторения своей ошибки. — О чём вы говорите? — не вытерпел Гарри. — Я должен был убедиться в том, что ты — хороший человек, Гарри. Волшебник, обращенный к свету, а не к тьме. И я приятно поражён, Гарри, ты именно такой, каким так и не смог стать я. — Я не понимаю, — Гарри отчего-то испугался. Только что он был раздираем гаммой чувств: злость, обида, недоумение, гнев. И вдруг всё исчезло. А потом пришёл страх. И остался только он. Директор словно делил его жизнь на две части — до и после. И Гарри совершенно не был уверен, что хочет этого. — Геллерт Гриндевальд убил твоих родителей и, несомненно, убил бы тебя, если бы не она, — Дамблдор протянул юноше небольшой светлый свёрток. Гарри на автомате развернул его. И в его руках оказалась сверкающая серебристая мантия. Гарри не сразу заметил, что его кисти, а потом и предплечья куда-то исчезли. Он в испуге выронил мантию. Она мягко шлёпнулась на пол. — Что это? Я не понимаю, — беспомощно повторил Гарри. Скорее, для себя, чем для Дамблдора. Но директор ответил. — Мантия-невидимка. Причина гибели твоих родителей и твоего чудесного спасения. Ты был укрыт мантией, когда Геллерт пришёл за ней в ваш дом. Он просто-напросто из-за неё не нашёл тебя. — Мои родители мертвы из-за какой-то… тряпки? — Гарри захотелось истерически рассмеяться. — Мантия-невидимка — могущественный магический артефакт, — возразил Дамблдор. Его глаза за стёклами очков засверкали с какой-то неистовостью, необычной для старика. — Он ни в коем случае не должен находиться не в тех руках. Я хранил её так долго, но сейчас возвращаю истинному владельцу. — Надень её, Гарри, — попросил директор. Настойчивости в его голосе невозможно было отказать. — Надень её. Гарри в восторге и всё ещё с некоторой долей испуга осматривал себя. Его тела не было. Директор наколдовал зеркало, чтобы Гарри увидел себя в полный рост. Тёмноволосая взлохмаченная голова с испариной на лбу самостоятельно парила в воздухе. — И она… Она моя? — Да, Гарри. Твоя. Альбус Дамблдор, закончивший беседу с Гарри Поттером тем, что выспросил все подробности его успехов в подготовке к СОВам и его возможных намерений на будущее, закрыл за хрупким юношей дверь своего кабинета и со вздохом опустился в кресло, на котором до этого тот сидел. — Кхм… интересный эффект, — пробормотал портрет Финеаса Найджелуса Блэка, бывшего и ныне уже покойного директора Хогвартса. — Не один ли это из знаменитых Даров Смерти, уважаемый? — А тебе всё надо знать, Найджелус? — устало произнёс Дамблдор, снимая с носа очки и потирая глаза. — Ты играешь в грязные игры, преемник. Ты едва ли сказал сотую долю той правды, которую должен был сказать. Разве этот мальчик тебе не как сын? Почему ты продолжаешь скрывать? — Именно поэтому. Именно поэтому я и молчу. Потому что я люблю Гарри Поттера как своего сына. Сына, которого у меня никогда не было. Когда на Хогвартс опустилась ночь, Дамблдор всё ещё находился в своём кабинете, но он уже не работал и не размышлял о тяготах бытия, — он спал. Спали и портреты. Спал верный друг Фоукс — фамильяр и феникс в одном лице на своей жёрдочке. Спала Распределяющая Шляпа. Когда свеча на столе медленно догорела, так и не дождавшись себе замены, книга, что директор до этого крепко держал в своих руках, выпала из его обессилевших, разомкнувшихся пальцев. «Сказки Барда Бидля» гласило название. Элегантная и вместе с тем экстравагантная серебристая закладка с фиолетовыми звёздами и бархатной кисточкой на конце была закреплена на странице, на которой можно было прочитать, только очень прищурившись в этом полумраке, обрывки фраз: «И смерть заговорила с ним…отдала ему свою мантию-невидимку… встретил как… друга… ушли как равные…» И особенно выделялось одно слово, явно написанное рукой после, наспех, пером — «Наследник?» Пронзительный плач прекратился также внезапно, как и начался. Том Реддл, воспитанник в детском приюте Вула в Лондоне с самого рождения, небольшими кулачками растёр слёзы по серым от земли, на которую он до этого упал, щекам. Его последняя надежда — молодая воспитательница мисс Питерс, взятая помощницей миссис Коул, вдруг изменила к нему отношение. Теперь она наказывала его за малейшую провинность, и неважно, как бы жалобно не просил её о снисхождении смышлёный, рано научившийся говорить и читать семилетний Том. «Пожалуйста, мисс Питерс. Пожалуйста, — надувал губки мальчик. — Простите меня» Но мисс Питерс была непреклонна. Возможно, это миссис Коул что-то наговорила про него. Том не знал, отчего эта женщина так невзлюбила его. Она постоянно целовала деревянный крест на своей шее в его присутствии и то и дело обливала его холодной водой из грязной бутылки. Том был уверен, что она ненормальная. И он ненавидел её. А ещё он ненавидел своё маленькое, бесполезное тельце. Такое слабое и немощное. Любой мог его обидеть. Конечно, мальчик вырос с момента своего появления в приюте почти сразу после своего рождения, но всё ещё недостаточно. Слаб, он был слаб. Но Том знал, что в нём есть что-то особенное. Сила, которую он, порой, ощущал — она жила в нём. Ему только надо ещё немного подрасти, чтобы овладеть ею. Чтобы она помогала ему, а не стала лишь причиной насмешек над ним. Как и сейчас. — Ты наказан. Сегодня твой ужин — только каша, — строго проговорила мисс Питерс. Склизкая, слегка подгоревшая густая масса, состоящая из овсянки на молоке, плюхнулась перед Томом на фарфоровую тарелку со сколом сбоку. В другое время мальчик бы ещё поборолся за несуществующую возможность изменить своё унизительное положение, например, заорал бы или заплакал, но ему было семь, а не три, и, кроме того, теперь он точно знал — здесь его никто не любит. И Том больше не искал любви. Да и зачем она ему? Ведь он уже нашёл то, чем восхищался. В себе. — Ешь. И Том ел. Давился, но ел. Он потерпит. Он подождёт. Когда он вырастет, когда он станет большим, всё изменится. Или же Том изменит всё.