О трепещущих сердцах

      Оминари ощущает привкус мяты на губах и понимает, что это воспоминания о поцелуе. И тут же чувствует выступающий на собственных щеках румянец. Но появляется он вовсе не от стыда, а от разлившегося по его телу тепла и умиротворения. От взвившегося в сердце стайкой мотыльков чувства любви.       Со смущенной улыбкой на губах он продолжает заваривать чай, даже не заметив, что около минуты простоял погрузившись в собственные мысли и замерев с полной ложкой заварки в руке. Залив кипяток в чайник, Оминари опускает голову на сложенные на столе руки и вглядывается в заваривающийся чай. В заварнике плавают розовые и золотистые лепестки цветов, медленно разворачиваются чайные листья, мерцает сладкая пыльца…       Если долго вглядываться – начинает напоминать космос.       Но взгляд Оминари обращен уже не во внешний мир, а во внутренний, в его собственные воспоминания. Запах этого цветочного зеленого чая дразнит рецепторы, сладко касается языка, бередит образы в голове. Сердце Оминари начинает биться чуть быстрее, словно у испуганного пушистого кролика, каким он ощущал себя тогда, в их первую встречу. Встречу с тем человеком.       Это была его, Оминари, территория, его владения, его клиника, в которой он был едва ли не хозяином. Но ощущения его тогда странно двоились – он одновременно чувствовал себя и защищенным, будучи в этих стенах, и запинающимся от робости и смущения перед появившимся на его пороге человеком. Может, дело было в том, что человек этот не был клиентом? Он просто пришел за компанию с одним знакомым – и лишил Оминари покоя.       Это было странно, ведь человек был самым обычным, на первый взгляд даже грубым и пугающим, неприступным каким-то. Резко высказывался, нецензурно выражался… да мало ли что еще. А еще от него исходил странный жар, распространявшийся волнами на несколько метров вокруг. По крайней мере, Оминари этот жар ясно почувствовал и потянулся к нему, словно к какому-то спасительному очагу. Он был безотчетно привязан к этому человеку еще до того, как успел это осознать.       Вспоминается, как он впервые подносил этому человеку чашечку того самого чая, ингредиенты для которого собирал и засушивал собственными руками. А пусть бы это даже был и кофе. Но просто чай Оминари нравился как-то больше. В нем было больше, чем в кофе, того странного уютного тепла и даже какой-то интимности, которой ему так хотелось тогда где-то в глубине души. Рядом с этим человеком он осознал вдруг, как ему хотелось… любви.       Оминари представал перед людьми скромным ученым-фармацевтом, запинающимся в словах с незнакомцами и стыдливо опускающим глаза при каждом подходящем и неподходящем случае. Но мало кто знал, какой на самом деле в глубине его души пылал огонь. Он сам был огнем. Искрой, готовой вспыхнуть в один момент, от единого прикосновения. И искра эта могла обогреть, могла обжечь, а могла и спалить весь мир дотла. Да, едва ли хоть кто-нибудь из окружения Оминари мог себе представить его с такой стороны.       Но в тот момент Оминари не было дела до того, кто он такой. Ему просто захотелось любви и близости. Пусть даже с обычным человеком. Пусть даже с тем, чей век недолог и кого наверняка потом придется хоронить – пусть даже через десятки лет – оставаясь при этом все таким же, ничуть не изменившимся внешне. Нет, все это было неважно. Оминари вдруг понял, превозмогая себя и собственные сомнения, что единственный выход для него – жить моментом. Поймать свою судьбу и не отпускать ее, пока не придет время, но не ждать вечно какого-то идеального решения, какого-то идеального… живого существа. Иначе он так и будет вечно одинок, так и не вкусит этого пламени под названием любовь.       Любовь… какое странное слово. Такое сложное и непостижимое. Такое простое и близкое.       …Оминари улыбается собственным мыслям, и взгляд его постепенно вновь фокусируется на чае – чаинки уже перестали кружить и плавно опустились на дно. Еще немного – и можно разливать по чашкам.       Еще немного – и на пороге появится тот, с кем Оминари делит тепло и аромат этого чая вот уже много месяцев подряд.       Момент сам по себе так короток… Но в нем-то, пожалуй, и заключается вечность.