Последствия

      - Знаешь, а они ведь от тебя в восторге, - произнесла Улла. Алина дожевала кусок пиццы и посмотрела на Морозову вопросительно: - Кто? - Твои студенты, - девушка кивнула в сторону компании из двух девушек и трех парней, которые смотрели в их сторону и улыбались, о чем-то переговариваясь.       Алина смешно фыркнула, приподняла стаканчик с кофе, приветствуя первый курс юридического факультета. Те восторженно закивали ей в ответ.       Алина отпила кофе с медом. Поразительно, но в Равке она терпеть не могла это сочетание, но то ли в Кеттердаме мед был иной, то ли какой-то кофе особый, но Алина, купив такой кофе в один из дней июня по чистой случайности, теперь не изменяла этому напитку.       Они с Уллой сидели в сквере Университета: Морозова прогуливала пару, Алина проводила заслуженный перерыв. - Знаешь, я почти расстроена, что я больше не первокурсница, хотела бы я побывать на твоих лекциях, понять, почему они считают тебя такой крутой. И меня бы все считали крутой! – она озорно улыбнулась. - Почему это? – поинтересовалась Алина, косясь на девушку. - Ну я же дружу с преподавательницей! – гордо возвестила Улла. Алина фыркнула в ответ. - Не думаю, что если ты придешь, то кто-то тебя выгонит с моей лекции. Впрочем, ничего особенного на них не происходит. Всего лишь история, - пожала плечами Старкова, недоумевающая, почему вдруг студенты, у которых она вела лекции и семинары, были от нее в восторге.       Алина не была самым лучшим рассказчиком или самым лояльным преподавателем, она оставалась чужой, равкианкой, и ее акцент хоть и стал мягче за эти месяцы, но не исчез до конца, наверное, вообще не исчезнет никогда.       Она все еще ощущала себя не на своем месте, хотя сумела сработаться с Ван Эком, а Брагана то и дело зазывала лаборантку к себе на чай с корзиночками из слоеного теста с заварным кремом, которые Алина обожала, о чем прознала заведующая кафедрой и не упускала возможность соблазнить мисс Старкову таким перерывом.       И все равно Алина тосковала по Равке, по Ос Альте. Особенно сейчас, в конце октября, когда организм никак не мог понять, почему вокруг тепло, и только начали желтеть листья, а не холодно, стыло, сыро и неприютно, почему можно и нужно греться на еще теплом солнышке, а не искать укрытие от холодного дождя.       - Звонила позавчера Алексу, - вдруг произнесла Улла, и Алина замерла, сжав стаканчик с кофе, будь он стеклянным, непременно лопнул бы от хватки тонких пальцев, - у него же был день рождения.       Она выдержала паузу, Алина молчала, глядя прямо перед собой.       С того майского дня, когда они с Уллой случайно встретились в Университете, они не поднимали темы Александра Морозова и того, что случилось между ним и Алиной, но, видимо, сегодня Улла решила нарушить их негласное молчание. Зачем? О Святые! Зачем?       Алине стало вдруг так больно, как было тогда, в апреле, когда правда и предательство обрушились на нее неумолимой в своей жестокости лавиной.       - Знаешь, он ведь скучает, - тихо произнесла Улла.       Алина стиснула зубы. Она знала это и без Морозовой. Ведь их с Александром связь была жива. И как бы они ни старались, как бы ни держали стены по обе стороны тонкой нити, иногда контроль истончался. В моменты грусти, тоски, печали, в моменты отчаяния и боли, коих было столь много у Алины, в моменты радости и побед, которых практически не бывало у нее, стены дрожали, истончались и рушились. И тогда Алина чувствовала.       Чувствовала, что Александр скучает по ней, тоскует, и знала, что связь не может лгать. Это было правдой. И от этого злость и боль поднимались в душе, раскалывая ту на много-много острых, ранящих граней. Тогда Алина задыхалась ночами, ее душили так и не выплаканные слезы, тогда Алина не могла уснуть до утра.       - И ты скучаешь, - продолжила Морозова. - Улла, - прошептала Алина, закрывая глаза, - пожалуйста. Но сестра Александра не намерена была останавливаться. Не сегодня. - Вы же любите друг друга! - Ты что, - в голос, несмотря на попытки контролировать себя, прорвались злые нотки, - решила попытаться нас примирить? Так вот, это невозможно! - Говоришь, как он! – резко ответила Улла.       Алина рвано выдохнула. Стоило догадаться, что вредная девчонка еще и с Александром эту тему завела. Хотела бы Старкова видеть в этот момент выражение лица Морозова. Ему, наверное, понравилось так же, как и ей самой. Интересно, он поведал Улле, почему они с Алиной расстались? И если да, то какую часть правды утаил? Полуправда это не ложь       О да. Не ложь, но ранит не меньше.       - Я не знаю, что произошло между вами, - продолжала тем временем Морозова, - но я знаю, что вам следовало бы поговорить нормально. Я уверена, что все можно объяснить, выяснить и… простить. Алина вздрогнула. - Нет, - ответила резко, выбрасывая пустой стаканчик, - нет, нельзя, Улла. И ты действительно не знаешь, что произошло. И мы поговорили, - Старкова усмехнулась горько и зло, - в тот день, когда он… Предал меня. Уничтожил меня. Шантажировал меня. В тот день, когда разрушил все, что они построили, что только начинали строить, а сама Алина не смогла удержать, не захотела удержать, позволив рухнуть их песочному замку, распасться под натиском шторма, превращаясь в груду мусора. - Хватит, - Алина поднялась, - этот разговор не имеет смысла. Мы не заводили его с тобой, и не будем заводить впредь. Улла посмотрела на Старкову снизу вверх с видом мрачным и воинственным, темные глаза ее сверкали упрямством, губы надулись. Было ясно, что девушка не остановится, что она только начала свои попытки, которые не ограничатся одним разом. Что же, им с Александром можно только посочувствовать. Но однажды сдастся и Улла, как сдались они, даже не попытавшись удержать то, что у них было.       - Мне пора, - Старкова наклонилась, чмокнула недовольно фыркнувшую девушку в макушку и поспешила в аудиторию, через десять минут у нее начиналась лекция для первого курса. ***       Это не были легкие месяцы адаптации и привыкания. Алина плохо спала ночами в новой квартире, плохо просыпалась, потому что ей удавалось уснуть только под утро. Ей было слишком душно и влажно.       Ее академический керчийский иногда совершенно не помогал в разговоре, она строила фразы грамматически верно, но странно с точки зрения окружающих. За перевод диссертации она отдала последние деньги, не рискнув заниматься этим сама, и экономила на всем, чем можно. В первую очередь на еде, конечно, похудев в течение месяца на несколько килограммов, будто бы вернувшись в дни своего голодного студенчества. Только рядом теперь не было верных подруг, которые тогда еще и подкармливали вечно голодную сироту.       С Женей и Зоей Алина созванивалась часто, порой звонил Николай. Никто не затрагивал тему Александра Морозова или изменений в Ос Альте. Разговоры крутились только вокруг друзей и самой Алины, которая старалась держаться и врала напропалую о том, как ей хорошо на новом месте.       Хорошо не было. Было трудно и никак. Поразительно, но она даже не скатывалась в истерику из-за усталости и неудач, просто механически, стиснув зубы, учила разговорный керчийский, писала главы кандидатской, слушала замечания Ван Эка, наводила порядок в лаборантской, читала бесконечные документы и пыталась придать уют чужой квартире.       Получалось сносно, сил требовало много. И если бы Алина не застыла в своей бесчувственности, то понимала бы, как она устала. Но на свою беду или же к счастью, она этого не замечала. Старкова старалась много гулять и полюбила парк, который ей так расхваливала Лина. Девушка много плавала, особенно по утрам, когда в парке было мало людей, сторонилась шумных компаний, которые с приближением лета собирались в парке все чаще. И сторонилась Уллы Морозовой.       Что бы она ни обещала сестре Александра в тот день, когда они встретились, что бы ни говорила самой себе, но правда была в том, что Алина не могла спокойно видеться с Уллой, не хотела видеться с ней. Она болтала с девушкой по телефону, переписывалась без конца, но понимала, что пока они на расстоянии, Алина еще может сдерживаться, но как только увидятся, то вести себя Старкова станет совершенно по-другому.       И Алина лгала, что очень занята, что слишком много дел, что ей нужно время для адаптации на новом месте. Выдумывала все новые и новые причины для того, чтобы не встречаться, понимала, что поступает гадко и подло по отношению к Улле и ненавидела себя за это, презирала все сильнее после каждой переписки, корила себя бесконечно после каждого разговора.       Но Улла Морозова не зря носила такую фамилию, она просто однажды поймала Алину после рабочего дня в Университете. И они пошли пить кофе. Алина взяла себе черный кофе с медом, потрясающий вкус которого распробовала недавно. - Ты думаешь, что я не понимаю, в чем дело? – просто спросила Улла, заставив Алину покраснеть, а потом побледнеть, - я все прекрасно понимаю. Но это нечестно, - в голосе ее сквозила обида, - я ничем не заслужила такого отношения. - Улла, - прошептала Старкова, чувствуя себя последней дрянью, - пожалуйста. - Нет уж! – яростно тряхнула цветными локонами Морозова, - давай поговорим, проясним все раз и навсегда. Если ты не хочешь общения со мной так и скажи, а если хочешь, то не поступай со мной так! Святые! Она была права. По всем фронтам права. Но как же тяжело все это! Как запутано, страшно и ненормально!       Алина чувствовала, как звенят напряженные нервы, как столь необходимая ей стена равнодушия раскалывается под натиском Уллы, осыпается под ее яростной энергией, истончается под ее обиженным взглядом. - Я не хочу тебя терять, - просто ответила Алина, прерывисто дыша, чувствуя, как неприятно колотится сердце, - я не могу потерять еще и тебя. Поверишь ли ты, но я тебя люблю. И то, что я говорила, правда и ложь одновременно. Ты не виновата в том, что случилось между мной и Александром, - даже имя его горчило на языке, и Алина поспешила запить его сладким кофе, - но в то же время… ты его сестра, ты Морозова. Да, Святые! Улла! Ты похожа на него! И мне больно! Понимаешь? А я не хочу, чтобы мне было больно! Я не вынесу просто больше этой боли! - Если ты боишься, что я буду ему что-то рассказывать о тебе, - осторожно начала Улла. - Да не боюсь я! – дернула плечом Алина, - мне будет это неприятно, но это же не смертельно! А он найдет и другие каналы, чтобы узнать обо мне, если захочет, тебя вообще привлекать не обязательно! Услышь же меня! Я… меня словно двое, словно я на части расколота. Мне радостно, что ты есть здесь, что ты моя подруга. И ненавистно твое имя. И я не знаю, что делать с этим! И как это преодолеть! Твою мать! – выругалась Алина и потерла начинающий ныть висок, - ты не хочешь сменить фамилию, а? – неловко пошутила Старкова. Улла в ответ напряженно хохотнула. - Веришь или нет, но когда я сбежала из Равки, это было первое, что мне отчаянно хотелось сделать. Знай я своего отца, то непременно бы поменяла фамилию, но она со мной. И этого, - увы! – не изменить, - она взяла Алину под руку, прижалась к девушке, заставив Старкову вздрогнуть, - не отталкивай меня. Пожалуйста, - произнесла тихо, - я столько раз ошибалась в людях. Я не верю, что ты тоже сделаешь мне больно.       Алине захотелось расплакаться. Слезы душили, сжимали горло, перед глазами все плыло, а от сладости кофе стало противно во рту, но расплакаться никак не получалось. Да что же это такое! Она почувствовала, как завибрировала нить связи, как на том конце разлились недоумение и сочувствие.       «Ненавижу тебя!» - мысленно зарычала Алина, яростно сопротивляясь этой связи, - «ненавижу! Это все из-за тебя! Это все ты! Ты!»       И резко захлопнула дверь, ведущую в ее разум, возвела толстые стены с острыми пиками, ощетинилась колючей проволокой, защищая свое сознание. - Я буду стараться, - Алина прижалась к Улле сильнее, - я буду очень стараться.       И она старалась. Они старались. Обходили все темы об Александре и Равке, о том, что случилось. Улла не спрашивала, Алина не рассказывала, Инеж делала вид, что так и надо, будто бы Алина всегда жила в Кеттердаме. Чуткая Гафа уже прошла подобное с Уллой несколько лет назад и просто строила дружбу с Алиной. Алина была ей благодарна.       Они гуляли по городу, ходили в кино и театры, ездили купаться на море, танцевали в клубах до утра и пили в барах. Они болтали по видеосвязи до ночи.       Инеж познакомила Алину со своим другом – Джеспером.       Мастер по спортивной стрельбе из пистолета, Фахи как-то позвал Алину в тир. А Старкова вдруг согласилась. Улла закатывала глаза и шептала Алине, что сделала она это зря, что Джесперу только бы покрасоваться, что он приглашает всех новых знакомых. Алина лишь плечами пожала. А в тире вдруг оказалось, что у нее твердая рука и меткий глаз. Джеспер был в восторге.       С тех пор раз или два в неделю они с Фахи встречались в тире и стреляли. Конечно, Алина и рядом не стояла в меткости рядом с мастером спорта, который, казалось, мог попасть в центр мишени с закрытыми глазами, но она старалась. И ей нравилось стрелять. Было в этом что-то запретное и будоражащее: тяжесть пистолета в ее руке, громкий звук выстрела, пораженная мишень. Алина чувствовала себя уверенной и сильной, защищенной, забывала на время обо всех проблемах. Здесь были только она и пистолет в ее руке. И мишень перед глазами. Цель, которую нужно было поразить. Алина удивлялась сама себе не меньше, чем удивлялись Улла и Инеж.       К концу лета Алина побледнела, похудела, волосы ее выгорели на солнце до каштанового оттенка, керчийский стал беглым и сносным, рука не дрожала, поднимая пистолет, а в лаборантской воцарился строгий порядок, который Алина яростно защищала, заслужив благосклонную улыбку Браганы и даже сухой, но одобрительный кивок от Ван Эка.       В сентябре приехала Лиза, с которой Алина все лето болтала по телефону и видеосвязи, упражняясь с девочкой в керчийском и сама подтягивая язык.       В зале прибытия аэропорта Кеттердама Елизавета кинулась к Алине на шею с воплем, а Старкова не сдержала слез. За лето девочка вытянулась, волосы горели медью на солнце, черты лица стали тоньше, обозначились изгибы фигуры. Еще немного и Лиза вступит в пору отрочества, обещая стать очаровательной девушкой, а потом и вовсе настоящей красавицей. - Я соскучилась! – выдала Лиза, когда отлипла от Старковой.       Равкианский резанул по ушам, заставил всколыхнуться тоску в сердце. Нет, Керчия никогда не станет для Алины Старковой настоящим домом, что бы там ни было в прошлой жизни. Быть может, тогда они и были счастливы здесь, но это было потому, что они с Александром были вместе. А теперь Алина одна. И она безумно тоскует по Ос Альте. Старкова никогда не думала, что можно скучать не по людям, а по городу, тосковать и мечтать еще хоть раз пройти по улицам столицы Равки.       Возможно, однажды она приедет как гостья, но пока Алина и скучала, и не была готова вернуться в город, который принадлежал Александру.       - Я тоже, - ответила Алина на керчийском. Чуткая Елизавета тут же перешла на язык Кеттердама. Теперь этот город стал домом для них обеих.       Школа находилась в пригороде столицы Керчии, и Алина до последнего была уверена, что что-то сорвется. Но мисс Лисину ждали, обучение ее было оплачено полностью, беспрецедентный случай в стенах школы, ведь это была колоссальная сумма. Алина даже не стала вчитываться в документы, увидела много нулей и тут же скользнула взглядом ниже, туда, где стояло ее имя, и нужна была ее подпись. Она официально отвечала за мисс Лисину.       С тех пор Алина мечтала оформить настоящее опекунство над Елизаветой, но пока, даже не будучи гражданкой Керчии, имея только вид на жительство, не могла этого сделать. Она навещала Лизу каждую неделю в субботу или воскресенье. Алина увозила девочку в город, где они гуляли, ходили в музеи, обязательно ели мороженое в любую погоду и болтали.       Лиза, поначалу державшаяся мрачно и настороженно, хмуро и отчужденно, вскоре обзавелась друзьями, о которых увлеченно рассказывала Алине. А от занятий и вовсе была в восторге. Она дарила Старковой свои рисунки, которые становились лучше с каждым разом. И в съемной квартире девушки целая стена теперь была отведена под рисунки Елизаветы. Сама Алина больше не рисовала, не возникало желания прикоснуться к карандашам и бумаге, словно что-то сломалось в душе, словно она вообще разучилась рисовать.       Зато увлеченно вела лекции по мировой истории, рассматривая мировые события с точки зрения разных стран, а не только Керчии, сравнивая несколько взглядов на проблему, не ограничиваясь только позицией Керчии в тех или иных событиях. Она привлекала источники не только керчийские, но и равкианские, фьерданские и шуханские, даже до учебников Нового Зема добралась.       Через несколько недель Брагана отметила, что давно не видела такой увлеченности среди студентов и разрешила Алине, кроме лекций, вести еще и семинары.       Жизнь постепенно приобретала упорядоченность и даже яркие краски. И все было бы хорошо, если бы не мучившие Алину кошмары, имевшие тошнотворный привкус воспоминаний прошлой жизни. ***       Запах гари оседает на языке, горчит. Алину тошнит от него и от ужаса. Отчаяние пропитало каждую клеточку ее тела, сплелось с самим ее существом. Она не верит. Не может поверить в то, что видит. Но запах гари не дает ей закрыть глаза, не дает и помыслить о том, что это дурной сон, галлюцинация, видение, морок. Это правда, реальность, в которой Керамзин сожжен. Ее дом уничтожен. Его сравнял с землей человек, который… Да помилуйте! Человек ли он! Как может человек уничтожить приют, убить ни в чем не повинных людей. А дети? Где, ради всех Святых, дети?!       По щекам ее текут слезы, а на зубах скрипит привкус пепла и ярости, злости, злобы, ненависти. Ее трясет от ужаса, отчаяния, бессилия. Будь Дарклинг здесь и сейчас, она бы уничтожила его, убила бы его, сожгла дотла так же, как он сжег Керамзин.       Он лишил ее дома, ударил подло в спину, вонзил теневой клинок в самое слабое, самое уязвимое место и с радостью провернул, причиняя жгучую боль, которую, ей кажется, не вынести.       Она чудом держится на ногах, она чудом не кричит, не воет. Ни звука не срывается с ее губ, пока тело трясет в лихорадке ненависти, пока свет рвется наружу, зарождаясь под кожей, царапая больно. - Трус, - шепчет она, - подлый ублюдок!       Есть ли предел его жестокости? Предел его безумия? На что еще он готов пойти, чтобы заполучить себе Заклинательницу Солнца? Как далеко он готов зайти на пути к своей цели? И как она могла еще думать, что в нем осталось что-то светлое, что-то доброе и человечное? Нет, он не человек. Человек не мог бы сотворить такое. Он лишь монстр, как порожденные им ничегои. Чудовище, которое заслуживает смерти. ***       Алина вскрикнула и проснулась, рывком сев на диване. По вискам стекал пот, ей было жарко, а в носу все еще стоял запах гари. Девушку трясло так, что зуб на зуб не попадал. И она не сразу осознала, что в комнате неестественно темно.       Охнув, она призвала свет, разведя руки, как когда-то, пытаясь осветить хоть немного пространства, разогнать тени, чтобы увидеть, как Александр сидит у нее в ногах.       Алина вздрогнула. Во все глаза посмотрела на Морозова, у которого был утомленный вид и уставший взгляд. - Что ты здесь делаешь? – хрипло спросила девушка, поежившись под его нечитаемым взглядом. - Ты плохо выглядишь, - произнес ей мужчина, вместо ответа на вопрос, - уставшей. - Ты не лучше! – парировала зло Алина, мгновенно раздражаясь, - пришел сказать мне это? Или обиделся, что не поздравила с днем рождения? Морозов скривил губы презрительно. - Улла тебе все докладывает? - А тебе? – мгновенно вскинулась Алина. - Мне это не интересно, - процедил Александр. - Тогда зачем ты пришел? – подалась вперед Старкова, заглядывая в глаза мужчины, - пошел. Вон. - Увидел твой сон, - ответил Александр. - Пришел утешить? – хрипло рассмеялась Алина, - я не нуждаюсь в твоем утешении. Не после того, что ты сделал с Керамзином тогда и сейчас. Право, смешно даже. Снова ударил по самому больному. А я вновь позволила это сделать. - Не переоценивай себя, - хмыкнул Морозов, - ты не могла бы ничего сделать. Ни тогда. Ни сейчас. Алина встала резко с дивана, вымещая в этом рывке свое раздражение, дернула плечом. - Плевать. Уходи. Не хочу тебя видеть. - Хочешь, - мужчина и не думал уходить, только удобнее устроился на диване, - иначе меня бы здесь не было. Ты устала. Ты плохо спишь. Тебя мучают кошмары. И это, знаешь ли, становится проблемой для нас обоих. - О Святые, - ядовито протянула Алина, оборачиваясь и смерив Александра насмешливым взором, - мэр Ос Альты плохо спит из-за своей бывшей. Какая жалость! Я бы посочувствовала тебе, но могу лишь позлорадствовать. Александр прищурился, глядя на Алину почти весело. - Я бы сказал, что ты изменилась, - протянул лениво, - но нет, я по-прежнему смотрю на капризную девчонку, которая не видит дальше собственного носа. - Так не смотри, - прошипела Алина, - я тебя не звала!       Морозов рывком поднялся, в два широких шага преодолел разделявшее их расстояние и навис над Алиной, которая и не думала податься назад, только вскинула воинственно голову.       Они оказались так близко друг к другу, впервые за все эти месяцы. Пусть не совсем наяву, на расстоянии, по сути, бесплотными призраками друг для друга, но рядом. И эта связь позволяла Алине чувствовать запах Александра, проклятый ром и бергамот, видеть блеск в его темных глазах и даже ощущать тепло его тела.       Голова закружилась, вопреки всему его дурманящая власть над ней сохранялась. - Ненавижу тебя, - выдохнула Алина зло и обессилено, - ненавижу! Надо было убить тебя тогда в Каньоне! Клинок в сердце, и никаких проблем! - И осталась бы со своим отказником, да, Алина? – зло протянул Александр. - А хоть бы и так! – выпалила девушка, понимая сама, что даже убей она тогда Дарклинга в Каньоне, лишившись силы, она не осталась бы ни с кем. Просто не смогла бы.       Глаза Морозова зло и опасно сверкнули, он резко схватил Алину за подбородок, не позволяя отвернуться. Грубое прикосновение обожгло, заставило дернуться неловко и замереть, пока сердце колотилось в ребра, пока колени подгибались, и кожа горела, светясь ровным белым светом. Проклятый усилитель! - Ненавидишь меня? – протянул мужчина. - Да! - Боишься? - Еще чего! - Лжешь мне и самой себе, - тихонько рассмеялся Александр и отпустил ее.       Алина резко подалась назад, отпрыгивая, дрожа, глядя яростно и зло, сверкая глазами, сжав губы в тонкую линию. - Ты можешь лгать, Алина, самой себе, мне и всему миру, но правда в том, что ты моя. В этой жизни и в следующей. Старкова вздрогнула. Это прозвучало проклятием, злой обреченностью. Сокровенная формула обернувшаяся кошмаром. - Я своя собственная, - прошипела Алина, не собираясь сдаваться.       В ответ Морозов лишь усмехнулся как-то устало, тени сгустились вокруг них. И на мгновение Алине показалось, что обрели очертания ничегоев, что скалили зубы, показывали когти, рычали и визжали на разные голоса. Плечо обожгло знакомой болью, Алина охнула, машинально схватившись за него, морщась. Глаза Александра блеснули мрачным торжеством. А потом исчезли и тени, и он сам.       Луна заглядывала в окно, освещая привычную обстановку. Сердце стучало в висках, гоня кровь по телу с бешеной скоростью. Алина стояла посреди комнаты, схватившись за плечо, которое все еще пульсировало болью, постепенно затихавшей, но прятавшейся под кожей, готовой напомнить о себе в любой момент. Мерзли ноги, хотя все тело пылало, и кружилась голова.       Алина осела прямо на пол, ноги ее не держали. На том конце связи тлело довольство. Он вывел ее из себя, разбалансировал, заставил нервничать, злиться, выплескивать эмоции. Заставил ее чувствовать. Святые! Зачем?! Какой драной волькры?! И не закрывался от нее сейчас, самодовольный ублюдок! Хотелось кричать, визжать, сломать что-нибудь, сжечь, уничтожить.       - Ты моя! – передразнила Алина, скривившись, поднимаясь на ноги, - волькры лысой я твоя, Дарклинг! Ничего подобного! Нет! Слышишь меня? Слышишь! Чувствуешь! Я знаю! Нет у тебя больше надо мной власти. Нет.       Она знала, что не уснет больше этой ночью, опасаясь кошмаров, слишком взбудораженная, возбужденная и расшатанная.       Алина закрылась, как смогла, хотя в таком нестабильном эмоциональном состоянии держать стену на своем конце связи было очень тяжело, но она старалась. Она не позволит расшатывать ее так просто. Ни за что!       Сварив себе кофе, девушка села вычитывать последние написанные страницы кандидатской. В конце концов, работа всегда ее успокаивала и отвлекала, настраивала на нужный лад. ***       Николай позвонил, когда Алина заканчивала готовить себе ужин после тяжелого и откровенно выматывающего дня в Университете.       Ван Эк пребывал сегодня в мрачном настроении, разнес ее последнюю главу, прошелся по кандидатской в целом и Алине в частности. Старкова, стиснув зубы, терпела. В конце концов, Багра себе и не такое позволяла. Ничего нового. Привычное недовольство научного руководителя, который хочет сорвать плохое настроение на условно нерадивой аспирантке. Завтра все будет по-другому, а сегодня надо просто пережить.       Так говорила себе Алина, когда после разговора с научным руководителем читала лекцию без настроения и привычной увлеченности, не в силах удержать внимание аудитории и раздражаясь от этого.       А к вечеру на кафедру прибыли новые методические материалы, и Алины вынуждена была задержаться на работе, чтобы разобрать их.       Приехала домой голодная, уставшая, злая. А теперь в двенадцатом часу ночи ей позвонил бесцеремонный Ланцов. - Вообще я могла бы уже спать, - проворчала Алина в трубку, - неплохо бы, чтобы ты помнил о часовых поясах. - Ну не спишь же, - резонно возразил Николай, впрочем, без привычного нахальства в голосе, и от его тона, слишком серьезного для неугомонного Ланцова, заныло сердце. - Что, вопрос жизни и смерти? – невесело пошутила Алина. В ответ не раздалось шутки, не раздалось вообще ни звука. И эта тишина в трубке заставляла практически паниковать. Алина выключила плиту, сдвигая с конфорки свой ужин, понимая, что аппетит куда-то пропал. Девушка села на стул, оперлась локтями о колени. - Ник, - произнесла устало, - что случилось? И уверен ли ты, что мне следует об этом знать? Она взмолилась всем Святым, чтобы Ланцов сейчас сказал: не хочешь, не будем говорить, ты совершенно права. Но Святым и дела не было до той, кого когда-то давным-давно саму называли Санктой.       - Ты новости читаешь? Знаешь, что происходит в Равке? – спросил Николай, проигнорировав ее вопросы. - Иногда, - осторожно ответила Алина, - впрочем, в последнее время мне не до новостей. - Ай-ай, как же так! – хмыкнул друг, пытаясь все же немного снизить градус напряжения, повисшего в воздухе, - и думать уже забыла о своей Родине. Алина, Алина! - Моя Родина, - зло начала Алина и осеклась. Нет, ее Родина от нее не отказывалась, это мисс Старкова сбежала прочь. Девушка закусила губу и снова спросила, - что случилось? Говори. - Твой талантливый друг, - это я, если что, если ты забыла, - по поручению своего работодателя, не будем называть его имени вслух, а тем более поминать на ночь, провел небольшое журналистское расследование, которое имело огромные последствия и широкий резонанс. Кинуть тебе ссылку на статью, чтобы ты оценила мой безупречный слог? - Расскажи мне сам, - устало произнесла Алина. - Ну хорошо, - Николай выдержал драматическую паузу, накаляя обстановку. Алина же не чувствовала ничего, кроме усталости и обреченности, - некую мисс Ковалевскую обвиняют в махинациях с историческим наследием Равки, а именно с бывшим поместьем князя Керамзова, а ныне приютом, который она хотела выгодно продать, лишив несчастных сирот крова.       Алина пошатнулась на стуле, пальцы ослабли, и девушка едва успела подхватить телефон, готовый выскользнуть из руки. - Что? – прошептала, чувствуя, как в ушах зазвенело, - что, прости? - При содействии опекуна приюта Ольги Сергеевой миссис Ковалевская хотела выручить деньги за историческое здание. - Это невозможно, - севшим голосом произнесла Алина, - Керамзин – форма коллективной собственности, его нельзя продать. Он принадлежит детям! – она сорвалась на крик, - это… это… Алина задыхалась, перед глазами все плыло. - Успокойся, - резко приказал Николай, - немедленно успокойся. Конечно, ничего она не собиралась сделать. Но мы с Дарклингом представили это именно так. Кто и что понимает в законах в Равке? А вот репутация жены премьер-министра скомпрометирована и очень сильно. О, как на нее ополчились все газеты! Между прочим, зарубежные тоже. Уверен, что и Керчия не осталась в стороне. Им только дай возможность позлорадствовать о том, что в Равке живут дикие и злобные монстры. Вон, детей из дома выгоняют. Причем появились свидетельства, что Маргарита действовала с разрешения и при поддержке супруга. Противники Ковалевского в парламенте тут же подсуетились и объявили ему импичмент. Короче, вся страна на ушах стоит. И только твой Морозов ходит, как ни в чем не бывало, надменный, спокойный и холодный. Словно и не при делах. Так что, солнышко, будь спокойна, он отомстил за тебя по полной программе.       Алина расхохоталась зло, услышав это. Святые! Маленькая, наивная, глупая дурочка! Все еще слишком глупая и недальновидная для этих игр. - Нет, Ник, - отсмеявшись, произнесла Алина, вытирая слезы, выступившие на глазах, - он не отомстил за меня. Он использовал меня. И как талантливо! Как думаешь, кто станет исполняющим обязанности премьер-министра теперь, когда Ковалевского отдадут под суд? Дарклинг обезопасил себя полностью. Во-первых, если что-то было у премьер-министра на него, то теперь даже если он обнародует факты, то верить им будут гораздо меньше, ведь он сам замешан в преступлении. Во-вторых, Дарклинг может не бояться теперь мести Маргариты за ее сына, ведь месть для нее, как она думала, свершилась. А теперь и вовсе ей будет не до того. Ну а в-третьих, можно не ждать еще три года, а стать главой государства сейчас. Ну хорошо, исполняющим обязанности, но нет ничего более постоянного, чем временное. И ради этого надо было всего лишь отдать Керамзин, предать меня. Сделать вид. Поставить меня руководить собственным Фондом, зная, что я не справлюсь и побегу за помощью к тому, кто будет готов ее оказать, а это была Маргарита Ковалевская, зная, что я доверюсь и подставлюсь. Тонкая и опасная игра. Но это же Дарклинг, он провел ее безупречно. Сволочь! Лицемерная, лживая, подлая сволочь! – Алина снова рассмеялась, на этот раз негромко и горько. - Ну по факту, - осторожно произнес Николай, голос которого звучал напряженно, - он не то, чтобы тебя предал. - По факту, Ник, он провел свою игру так, как счел нужным, не очень-то заботясь о том, что будет со мной, - сухо отрезала Алина, - спасибо тебе за информацию, конечно, но не уверена, что хотела все это знать.       Голова шла кругом, голова натурально кружилась, Алина тошнило от голода и свалившейся на нее информации. Было смешно и тошно, настолько, что перед глазами все плыло и двоилось, а тело била неконтролируемая дрожь. - А я считаю, что ты должна была все это узнать, - отрезал Николай, - потому что оказалась в этом замешана. - Николай Ланцов и его любовь к правде, - хмыкнула Алина, провела рукой по лбу, на котором выступила испарина.       Святые! Как ей теперь с этим жить?       Она почти восхищалась сейчас Александром, который так ловко подставил Маргариту, сделав вид, что сдался, что отдал ей то, чего она хочет, сделал вид, что проиграл. Провел великолепный гамбит, пожертвовав пешкой в лице Алины Старковой, чтобы получить большее.       И как же больно вновь было ей самой! Выматывающая, ноющая, нудная боль поселилась в сердце, разъедая Алину изнутри, отравляя ее. - Кто теперь будет опекуном Керамзина? – тихо спросила Алина, - кто-то должен быть. - Федор Каминский как лицо вообще не заинтересованное, - последовал ответ, безмерно удививший Алину. - Но Федор ведь адвокат Ковалевских, - возразила Старкова устало, переставая вообще что-либо понимать. - И человек Дарклинга, - отозвался Николай, - который много лет предан только одному человеку, и носит этот человек фамилию вовсе не Ковалевский. Каминский отказался защищать премьер-министра и его супругу. Еще и дал какой-то развернутый юридический комментарий, когда общественность точно так же, как и ты, засомневалась в том, что Керамзин как форму коллективной собственности можно продать. - Ясно, - коротко ответила Алина, отмечая про себя, что Дарклинг предусмотрел все. Все нюансы и мелочи. Абсолютно все.       - Я не знал, - вдруг произнес Николай, - не знал… всего. - Неприятно быть пешкой в игре короля, да? – хмыкнула Алина, чувствуя, как напряжение сковывает ее, как пропадает усталость, уступая место напряженной работе мысли, - метишь в ферзи, но, - вот не задача, - тебе лишь кажется, что это возможно. - Король не сильнейшая фигура в шахматах, - тихо отозвался Ланцов, явно обеспокоенный ее язвительным тоном.       Она и сама была обеспокоена. Все это походило на тщательно сдерживаемую истерику, тлеющую где-то глубоко в груди и только и ждущую возможности прорваться наружу.       - Только не этот король, - отозвалась Алина с тихим смешком.