Что ты готов простить своему богу?

I

      Тай вытаскивает из вены иглу, зажимает место прокола ватой и сгибает руку. Одри убирает со стола. Она выбрасывает все испачканное кровью и выходит на лестничную площадку, чтобы кинуть в мусоропровод.       Когда она возвращается, Аш так и сидит на коленях. Сидит, прижавшись к Таю, щекой к животу. Очень спокойный, с закрытыми глазами.       Тай приглаживает короткие темные волосы рукой. Ему вспоминается одно полотно в музее. На котором рядом с юной обескровленной девой, уронившей руку с постели, лежит ее довольный и разнеженный теплом убийца.       Тай замечает, что Одри стоит на пороге. И слабо улыбается:       — Картина маслом. «Спящий вампир».       — Тай…       — Моя любимая.       — Серьезно?..       Тай пожимает плечами.       Одри моет стаканы, избавляясь от последних следов крови и поглядывает с тревогой и раздражением. Тай понимает — и отнимает от Аша руку.       Одри открывает окно, чтобы проветрить, и склоняется к Ашу.       — Давай, милый, поднимайся. Я налью тебе горячую ванну.       — Горячую?       — Быстрей пройдет регенерация.       Аш слабо хмурится.       — Не надо…       — Что ты как маленький? Лучше несколько часов, чем суток.

II

      С тех пор, как Аша избили, он почти не поднимался. Его вещи все еще испачканы и кое-где порваны. Теперь, когда он пробует раздеться, ему даже больно поднять руки. Так что Одри, настроив воду и заткнув слив пробкой, помогает ему стянуть худи и футболку.       На белом теле — темные пятна, синюшно-фиолетовые. Ребра измяты, изломаны — где-то слишком выпирают, где-то наоборот, проваливаются внутрь. Прочная кожа вампиров редко повреждается, зато внутренние кровотечения — гости частые. Горячая вода для человека в таком состоянии могла бы стать смертельной, для вампира она лечебна.       Одри отворачивается, когда Аш снимает джинсы. С низом она ему не помогает, он, в общем-то, вполне справляется, когда удается спустить их. Он не стесняется своей наготы, но Одри старается не смотреть.       Она закидывает вещи в машинку.       — Постираю, хорошо?

III

      Тай смывает кровь с пальцев, вымывает из-под ногтей. Он чувствует слабость. Сегодня — больше, чем обычно. Он вынимает из кармана телефон, смотрит на время. Одиннадцать вечера. Надо уезжать.       Тай заглядывает в ванную, чтобы попрощаться. Там жарко и влажно, запотело стекло. Ванну прикрывает шторка, Одри нет. Дышать нечем. Тай открывает нараспашку дверь, впуская свежий воздух.       И уже выходит, когда Аш просит:       — Тай, ты можешь?..       Тут одно из ребер с треском встает на место. Аш хватается за бортик, потом — за Тая, который опускается к нему. Глаза у Аша — одуревшие от боли. Тай касается его щеки ладонью, пальцами — шеи, и ждет.       Аш стискивает в болезненном оскале зубы — и Тай впервые замечает…       У Аша есть клыки.       От давления они выдвигаются вниз, перекрывают нижний ряд зубов. Аш раскрывает рот, издавая жалобный полурык-полустон. Блестят две изогнутые иглы. Сантиметра полтора. Это чертовски длинные зубы, учитывая, что, возможно, они показались даже не до конца, и там, дальше, еще есть корень.       Аш закрывает глаза и слабнет. И еще до того, как смыкает губы, клыки поднимаются обратно.       Тай видел на анатомических иллюстрациях, насколько глубоко они сидят. Но никогда — вживую.       Аш не в том состоянии, чтобы вспомнить или понять. Он спрашивает шепотом, заканчивает то, с чего начал:       — Можешь выключить свет?.. Пожалуйста…       Тай кивает. Медлит, прежде чем отпустить. Поднимается. Не успевает обдумать, как в коридор выходит Одри с полотенцем и сменной одеждой для Аша.       — Тай, не выключай… Как я посмотрю, уходят вмятины или нет?       — Какие вмятины?       — Так у него внутрь ребра четыре. Будет плохо, если они не встанут.       — А… — Тай кивает — и тянется к выключателю. Но потом, так и не нажав, спрашивает у нее: — Ну не встанут — ты их ломать будешь обратно?       Через шум воды доносится сдавленный скулеж. И глаза Одри снова заливает влажный блеск. Она спешно вытирает щеку.       — Одри…       — Я не знаю. Не знаю, что буду делать. Если не встанут ребра. И когда ему опять понадобится кровь, — ее голос хрипнет и становится совсем тихим. — И если он останется здесь навсегда…       Останется. Будет приходить. Вампира не прогнать. Тай знает. Он знает, что это был чертовски глупый и отчаянный поступок — забрать его к себе.       — Это были чудовищные дни, ты слышишь?       — Одри…       — Я не справляюсь, Тай. Я просто не справляюсь… У меня не выходит из головы ее «Они были внутри». Я искренне хотела помочь. Мы все, мы все пытались помочь… — говорит Одри о центре — и о вампирах в целом. — Но я думаю, что мы делаем только хуже… Каждый наш шаг…       Тай знает, что должен что-то ответить ей и поддержать, но слова встают у него комом в горле, и он молчит.       — Я должна была приехать к ним. Но я здесь. И даже здесь я… Как бы я узнала?.. Что ему нужно нарисовать этот знак на лбу? Я в центре уже семь лет. И ни разу с таким не встречалась… И он бы просто погиб… как наши вампиры. Боже, Тай… меня все возненавидят.       — Ты не могла там помочь…       — Откуда ты знаешь?.. Я не звонила, я ни разу не звонила им с тех пор…       — Позвонишь.       Одри всхлипывает и прижимает руку к лицу. Она отрицательно качает головой. Как будто он говорит чушь.       Тай хочет сделать шаг навстречу, как-то прикоснуться к ней, обнять, дать ей хоть какое-то утешение, но она замораживает его на месте поспешным, волевым:       — Ладно. Ладно. Я… Мне нужно отнести.       Одри запрокидывает голову, поднимает глаза, словно это поможет остановить слезы. И каким-то магическим образом это помогает. Она выдыхает и заходит в ванную.       Тай прижимается к стене спиной.       Он тоже выдыхает. Не свой — ее кошмар. И снова оживляет экран телефона. Слышит, как Ашу выправляет кости собственное тело — грубо, безжалостно. Аш рычит, а затем скулит, как подранок.       И Тай знает, что не поедет сегодня домой.