Династия

«I won't take this world's abuse. I won't give up or refuse!» © Skillet — Not Gonna Die

      Лайя, сбежав по ступенькам, прислонилась к стене коридора. Холодный гранит остужал разгоряченное тело и прояснял затуманившийся разум. На коже по-прежнему горели следы его прикосновений. Его дыхание. Его глаза. Его тело. Воспоминания нахлынули на нее волной жарких слез. Он ведь не собирался делать это на самом деле? Зажав рот ладонью, Лайя сползла по стене, усаживаясь на пол. Каждое его слово эхом проносилось мимо глаз. Тяжелое дыхание разрывало легкие. Лайя не знала, как ей удавалось сдерживать всхлипы, но на ее поджатые колени опустились тощие ладони.       — Лайя?! С тобой все хорошо? Почему ты плачешь? — Сессилия засыпала ее вопросами, ни на один их которых Лайя не была готова отвечать. — Да объясни же!       — Так, что тут творится? — строгий голос Нигяр заставил Сессилию вздрогнуть, а Лайю — поднять красные глаза. — Спаси Аллах, что с тобой?       Женщина подлетела к Лайе, заключая ее лицо в свои ладони. Внимательные глаза осмотрели рабыню, но не заметили видимых повреждений.       — А ты чего встала, живо на занятия! Давай-давай, не на что тут смотреть, да смотри не болтай там! — Нигяр после пяти минут уговоров удалось отправить Сессилию в гарем, откуда та и пришла. — А теперь расскажи мне, что произошло?       — Нигяр-калфа, — начала Лайя, сглатывая последние слезы. — Я отправилась в покои шехзаде Мехмеда, чтобы отнести ему букет от Сафие Султан. Я думала, что просто оставлю цветы на его кровати. Я не знала, что он там будет… И… Он меня чуть не… — Лайя всхлипнула. Казалось, что ее слезы с новой силой начнут литься, но, похоже, они закончились.       — Ох, ты понимаешь, что будет, если ты оговорила его? Тебя казнят, — сквозь зубы проговорила Нигяр.       — Он не успел, Нигяр-калфа. Шехзаде отпустил меня… Что мне сейчас делать? Как вести себя, когда мы будем пересекаться? — Лайя обеспокоенно посмотрела по сторонам, останавливая взгляд на глазах Нигяр.       — Веди себя, как обычно. Ничего не произошло. Никто об этом не узнает. А сейчас возвращайся в гарем.       Лайя кивнула. Нигяр помогла ей подняться. Когда дверь за ней закрылась, калфа тяжело вздохнула. Ее опасения по поводу Мехмеда не были напрасными, но говорить об этом кому-либо не следовало. Нигяр не была той, которой не была дорога ее жизнь.       В гареме на Лайю налетела Сессилия в компании других рабынь. Каждая из них наперебой стала расспрашивать Лайю о том, где она была, что вернулась в таком состоянии. Столько событий на одну душу не смог бы выдержать самый сильный духом человек.       — Замолчите. Я не хочу об этом говорить, — со всем присущим ей холодом громко произнесла Лайя, заставив закрыть рты галдящих наперебой девушек.       — Ты чего, Лайя? Мы же… Хотим помочь… Узнать, что с тобой, — широко раскрытые глаза на тощем лице смотрелись слишком большими, чтобы назвать Сессилию здоровой.       — Не нужна мне помощь. Особенно от тебя. Тебе велели молчать. Так молчи впредь! — Лайя удивилась такому своему тону. Кажется, пребывание в османском дворце определенно повлияло на нее. Впрочем, как и на Сессилию. Она кивнула, но вскинула подбородок и ушла в дальний угол, где расположилось ее спальное место. Вскоре рабыни разошлись, а Нилюфер, словно знала все, покосилась на Лайю, но быстро отвернулась к своему шитью.       После неудачного «знакомства» с шехзаде минул месяц. За это время Лайя окончательно избавилась от акцента и стала очень бегло говорить на османском языке. Что греха таить, она могла даже читать стихотворения поэтов того времени. Султан Мурад готовил поход, но выглядел все так же плохо. Было похоже, что он не оправится после смерти сына. Сафие очень переживала по этому поводу, но ее спасали Жан и прогулки с визирем. Они виделись очень редко, ибо после того поцелуя им было неловко смотреть друг другу в глаза. Все-таки она — дочь султана, а он — его преданный друг и правая рука. Мехмед же — напротив, уделял больше времени подготовке к военному походу и за последние два-три дня отточил свое мастерство владения саблей до совершенства. Теперь ему в этом нет равных.       Наставало время похода. До рассвета оставалось два часа. Янычары и другие воины уже были готовы. Осталось лишь дождаться повелителя и великого визиря. Мехмед гордо возвышался в седле, устремив свой взгляд на север, куда они и отправятся. Ветер взметнул полы его кафтана и гриву вороного жеребца. Мехмед вдохнул. В нос забрался едва различимый запах цветов сада, таких же, какие были принесены той рабыней. Он выдохнул. Пар едва заметными белыми клубами вспорхнул в небо. В темном небе он заметил звезды. Так сияли ее глаза от слез, вызванных шехзаде. О чем он только думал в ту секунду? Он, должно быть, очень напугал эту бедную девочку. Даже если так, сейчас есть дела куда более важные, чем какая-то рабыня, которая даже не входит в его гарем. Мехмед обернулся на вход во дворец, но ни визиря, ни повелителя там не было.       Рустем сидел в своих покоях, водя пером по бумаге. Он писал послание для Сафие Султан, которую желал увидеть сегодня перед походом. Визирь не знал, придет ли она, но надежда продолжала жить. Свернув письмо, Рустем двинулся к выходу в сад, где среди кустов акации его должна была ждать Сафие.       Она, в темной мантии с капюшоном, расшитым серебряными нитями, стояла возле акации, изредка вытягивая шею, чтобы посмотреть, не идет ли Рустем. Слепая вера заставила ее не спать всю ночь, ожидая скорой встречи с визирем. Послышались быстрые шаги. Сафие прислонилась к веткам, зажимая рот ладонью, чтобы ненароком не издать звука.       — Госпожа? — позвал Рустем, подходя совсем близко к ветхому убежищу.       — Рустем-паша? — султанша вышла в тусклый отблеск огня. — Я рада, что Вы здесь.       — Я не упустил бы шанса попрощаться с Вами, госпожа моя, — Рустем протянул ей свернутое послание. — Откроете, когда взойдет солнце, не раньше.       — Вам пора идти, Рустем-паша. Но прежде я хочу Вам дать оберег. Он будет охранять Вас во времена сражений, — Сафие вытянула руку и раскрыла ее. На ладони лежал небольшой розовый платок с вышитым на уголке цветком, символом династии османов. — Храните его у сердца.       — Так и сделаю, госпожа моя. Я привезу победу, да поможет нам в этом Аллах.       — Иншааллах, — заключила Сафие. Она обернулась и увидела, что падишах уже в седле. — Спешите, Рустем-паша. Не теряйте времени.       Рустем поклонился и быстрым шагом направился к уже экипированной Гедже. Сафие видела, как армия, пуская пыль из-под копыт своих лошадей, двинулась на север, уводимая падишахом. Сердце Сафие билось, как сумасшедшее, но ничего с этим нельзя было сделать. Оставалось молиться и ждать, что отец, брат и Рустем вернутся с победой в Эдирне.       Султанша вернулась во дворец. Ее внимание привлекли голоса в гареме. Сафие осторожно подошла к двери и прислушалась, но возня стихла. Ей пришлось уйти в комнату, но заснуть, увы, не удалось.       Чего не скажешь о Лайе, которая впервые за столько времени уснула, как убитая. Она Проснулась, когда Нигяр ее грубо растолкала.       — Нигяр-калфа? Что-то случилось?       — Да, случилось. Кто тебе разрешал спать так много? Ты думаешь, ты госпожа, если тесно общаешься с Сафие Султан? Нет уж. Хватит. Вставай, кому говорю, — Нигяр подняла ее за плечо и обратилась к другим рабыням. — А вы чего уставились, вам нужно особое приглашение?       Рабыни засуетились и, одна за одной, покинули комнату.       Лайя ощутила противную тошноту и машинально провела ладонью по своей шее. Сердце пропустило несколько ударов. Медальон. Он пропал. Лайя начала шарить по простыни и под подушкой, под матрасом, но под руки попадалась лишь скомканная ткань. Куда он мог подеваться? Так просто расстегнуться и укатиться? Потратив довольно много времени на поиски семейной реликвии, не принесших успехов, Лайя отправилась на урок танцев, где одни девушки уже вовсю отрабатывали движения руками, а другие — игру на инструментах.       — Лайя, вставай в центр, — велел Гюль-ага, и англичанке пришлось подчиниться. Под никудышные ноты, срывающиеся из-под рук Сессилии и Нилюфер, Лайя старалась двигаться медленно, плавно, точно умирающий лебедь. Она двигала телом так изящно, что другие девушки невольно смотрели на нее, очевидно представляя на ее месте змею или вьющуюся реку.       — Для кого она так старается? Не для Гюля-аги ли? — Сессилия наклонилась к Нилюфер, в ответ на что та зло шикнула.       — Для шехзаде, вот для кого. Я видела, как она говорила с той женщиной о его покоях. Вот же… Уже метит в фаворитки. Ведьма.       А Лайя, закрыв глаза, отдавала себя танцу, как и всегда на уроках. Если это спасет ей жизнь, она должна выложиться на полную. Выгнувшись в спине, Лайя плавно расправила руки, точно крылья и запрокинула голову. Музыка закончилась. Воцарилась тишина. И лишь только одобрительный хмык Нигяр-калфы заставил всех выйти из оцепенения. Лайя заметила ее по-доброму удивленные глаза и неловко улыбнулась. Она снова неосознанно утерла носы рабыням, которым теперь было далеко до Лайи.       — Все видели? Вот таким должен быть ваш танец, а не как у медведей!       — Благодарю, Гюль-ага, — Лайя поклонилась, как он научил. — Мне нужно Вам сказать кое-что…       Лайя дождалась, пока девушки выйдут, и только потом сказала, что у нее пропал медальон, в ответ на что Гюль заявил:       — А что ты хочешь от меня? Спроси у Нигяр, она в гареме чаще меня бывает.       — Очень жаль, Гюль-ага, но все равно спасибо, — Лайя в расстроенных чувствах вышла из комнаты. Поблизости не было никого, кроме шагающей навстречу Нилюфер. — Нилюфер? Ты выглядишь злой, у тебя все хорошо?       — Как же, Лайя, — скривилась персиянка. — Для кого ты так стараешься? Неужели для шехзаде?       — Разве тебя это должно волновать? — в английской манере ответила Лайя, скрещивая на груди руки. — По-моему, я не виновата в том, что у тебя и других девушек не получается учиться.       — А по-моему ты — ведьма, — прошипела Нилюфер, проведя языком по зубам. Это заявление очень обидело Лайю, но она, вспомнив свое пребывании в Туманном альбионе, решила тактично умерить свой зарождающийся гнев. — Что молчишь, змея? Думаешь, раз ты делаешь успехи в школе, шехзаде выберет тебя?!       — Нилюфер, ты так увлеклась моими успехами, что забыла все правила? Даже если шехзаде захочет выбрать меня, он не сможет. Он не имеет права трогать женщин из гарема своего отца. А сейчас сделай мне одолжение, уйди с дороги, мне надо в комнату, — Лайя сделала шаг, но Нилюфер вернула ее на место. — Ты не понимаешь языка, на котором мы с тобой разговариваем? Мне повторить на моем родном языке? Прочь с дороги!       Щека Лайи со звонким шлепком встретилась с тяжелой ладонью Нилюфер. Англичанка плотно сжала губы, не проронив ни звука. Лишь только короткие ногти вонзились в ладони с такой силой, что костяшки побелели.       — Ты никогда не станешь фавориткой. Помяни мое слово, рабыня, — Нилюфер толкнула Лайю и унеслась прочь с пылающими щеками.       Лишь только теперь Лайя прижала пальцы к месту удара, ощущая жар. Нилюфер никогда не относилась к ней с открытой враждебностью, что создавало впечатление такого характера. Очевидно, Лайя ошиблась. Теперь она знает больше и будет держать ухо востро, ведь Нилюфер может сделать все, что угодно. Может, стоило бы согласиться провести немного времени с Мехмедом? Тогда он смог бы сделать ее своей фавориткой и переселить в другую комнату. Но это не представлялось возможным. Лайя ведь сама напомнила Нилюфер эти правила.       Лайя отправилась в гарем. Она рассчитывала попытать удачу и продолжить поиск медальона. В голове Лайи ярко полыхнули воспоминания семилетней давности.       Они с матерью стояли возле самой кромки Ирландского моря. Дул холодный осенний ветер. Маленькая Лайя жалась крохотным телом к Энни, а та крепко ее обнимала, держа на руках.       — Моя маленькая девочка, моя солнцеликая Лайя, я дарю тебе этот медальон. Это наша реликвия. Никогда его не снимай, так мы с папой и Бенедиктом всегда можем защищать тебя, — Энни поцеловала дочь в щечку и надела на ее шею подарок. Девочка тут же с горящими глазами открыла его. В нем был графитный портрет Энни и Джулиана и надпись на незнакомом языке.       — Мама, а что там написано? Я не могу прочитать, — Лайя вопросительно посмотрела маме в глаза, в ответ на что Энни закашлялась, отворачиваясь от Лайи.       — Это османский язык, Лайя. Тебе придется изучить его самой. Медальон будет твоим талисманом, когда меня не станет, — Энни обратила взгляд в море, словно бы прощаясь с ним. Ее простуда прогрессировала. Лекарства не помогали… — Давай пойдем домой, а то ты простудишься.       Вернувшись в гарем, Лайя заметила, что все девушки к чему-то готовились. Нигяр стояла чуть поодаль и наблюдала за ними.       — Нигяр-калфа, к чему все готовятся? Неужели повелитель и вся армия вернулись?       — Это Пелин-хатун устраивает праздник. Ты будешь танцевать, а Нилюфер и Сессилия будут играть тебе, — Нигяр сморщилась, когда вспомнила игру девушек, но выбирала не она, а сама Пелин.       — Что? Но… как же.? Я же… — Лайя не на шутку заволновалась. Она будет танцевать перед фавориткой султана. Если та посчитает Лайю слишком красивой, англичанка точно не доживет до рассвета. Если простая рабыня к ней так относится, то чего ожидать от фаворитки?       — Переодевайся, — Нигяр сунула в руки Лайи сверток с голубой тканью, а сама ушла. Скорее всего на кухню, спросить у повара, как дела с десертами. Лайя же накапала на шею и ключицы парфюм, застегнула пуговицы, надела на голову драгоценный обруч, подвела глаза. Английская аристократка чуть больше, чем за час, стала восточней красавицей. Видел бы ее сейчас шехзаде. «Лайя, о чем это ты думаешь?! Наоборот, лучше ему не видеть тебя сейчас!» — одернула себя рабыня.       В гарем вошли трое. Очевидно, жены султана. Одна из них показалась Лайе знакомой: смуглая кожа, худые руки, жидкие матовые волосы, в которых не было бликов. С ней рабыня разговаривала в коридоре. Девушки вместе с Нигяр-калфой поклонились вошедшим.       — Чудесно, Нигяр-калфа, ты подготовила девушек, как я просила? — девушка, чуть старше Сессилии, уложила руку на слегка выпирающий живот. Очевидно, она носила ребенка султана.       — Конечно, Пелин-хатун. Филиз Султан и Сафие Султан пожелали прийти на ваш праздник? Шехзаде погиб не так давно, я…       — Это уже не твое дело, Нигяр, — Пелин, словно по щелчку пальцев, сменила доброжелательный тон на строгость госпожи, коей она пока не являлась. Нигяр стушевалась. Раз не ее дело, то не стоит и лезть. Лайя наблюдала за этим издалека, но прекрасно все слышала. — Да начнется праздник!       Рабыни принесли кушанья госпожам, а после и себе. В центре дивана остались места для двух человек. Лайя представила себя там, но ее мысли прервало шипение Нилюфер:       — Что, ведьма, метишь в султанши?       — Нилюфер! Как же так можно? Лайя не метит туда. Она меня не бросит, — заступилась Сессилия, но нельзя было сказать, что ее подруга была этому рада. Она Лайя. Время пребывания в османском дворце начало растить внутри нее стержень, который заставляет Лайю держать себя в руках.       — Нилюфер, тебе необязательно звать меня ведьмой. Если ты думаешь, что я боюсь огня, на котором ты хочешь меня сжечь, ты ошибаешься, — Лайя смерила Нилюфер холодными глазами и повернулась к звуку шагов.       В гарем вошла Сафие Султан в компании своей матери. Весь гарем, включая Пелин-хатун, поклонился вновь прибывшим, и они уселись на приготовленные специально для них места. Следом вошла Нигяр и кивнула на какое-то распоряжение Пелин.       — Лайя, говорят, ты красиво танцуешь. Станцуй для нас, Лайя, — приторно произнесла фаворитка.       — Конечно, госпожа, — Лайя поднялась с места и вышла в центр комнаты. Полилась мелодия скрипки. Такая чистая и нежная, что Лайя облегченно выдохнула. Танец получится прекрасным, ведь ей не придется вымучивать свои движения под умирающие трели терзаемых Сессилией и Нилюфер инструментов.       Лайя повела корпусом в сторону, поднимая руку. Она закрыла глаза, медленно покачиваясь вперед-назад. Плечи ее двигались по кругу, а следом за ними и тонкая талия. Руки согнулись в локтях и плавно выпрямились. Волны, создаваемые английской рабыней заставили замолчать весь гарем. Пелин же следила за ней с интересом, оценивая, сможет ли Лайя заставить падишаха забыть о фаворитке?       — Достаточно! Ты хороша, Лайя. Уроки Гюля-аги не прошли даром.       — Благодарю, госпожа, — кивнула рабыня Пелин.       — Пелин-хатун, праздник чудесен, но я чувствую себя не очень хорошо, прошу меня простить, — Сафие Султан поднялась и, посмотрев на Лайю, указала кивком на дверь.       Лайя, подчинившись, просеменила следом. Сафие молчала. Оставалось только идти за ней и не задавать вопросов. Султанша не выглядела уставшей. Она выглядела спокойной, но ее глаза искрились гневом. Выйдя на балкон своих покоев, Сафие сжала кулаки и ударила каменные перила.       — Госпожа, что с Вами? — Лайя не решилась подойти ближе, чем на полтора метра. Сафие повернулась. В глазах ее рабыня заметила слезы. Султанша была на грани, но она держалась.       — Эта… Пелин… Праздник, пока мы с матерью оплакиваем Хасана. Эта… рабыня возомнила себя равной мне! — Сафие стала ходить из одного угла в другой. — Пока повелитель на войне, она празднует вместо того, чтобы молиться за нашу победу.       — Сафие Султан. Все будет хорошо. Падишах вернется великим завоевателем.       — Если на то будет воля Аллаха… — Сафие смахнула слезы большим пальцем и села за стол. Развернув пустой пергамент, она макнула перо в чернила и сделала мазок. Лайя взглянула на появившееся слово. Решив, что письмо будет предназначаться кому-то из отправившихся с султаном воинов, рабыня хотела было уйти, но Сафие велела остаться, чтобы отнести письмо гонцу.       — Конечно, госпожа, — Лайя поклонилась и отправилась к Гюлю-аге, чтобы тот передал письмо гонцам для Рустема-паши. Кто такой Рустем-паша рабыня не знала, да и были дела куда более важные. Праздник наверняка закончился, пора ложиться спать.       Лайя легла в чем была, но из ее головы никак не выходили слова Нилюфер о том, что никогда не станет фавориткой…