Династия

«Breaking the habit And melting the chains Embracing the fear…» © Starset — Point Of No Return

      Солнце терялось в гриве жеребца Мехмеда. Быстрые и сильные ноги скакунов несли воинов в Венгрию. Чуть пришпорив коней, османы остановились возле реки. Они скакали уже несколько часов, дыхание сбилось, отдых был необходим. Мехмед спешился, подведя жеребца к воде. Мощный красавец наклонился и принялся пить.       — Наслаждайся, Дакар, — шехзаде погладил скакуна по жесткой гриве.       Почему-то в голове Мехмеда возникли мысли о той рабыне с цветами. О том, как она смотрится на лошади. Было бы неплохо обучить ее верховой езде, как когда-то Рустем обучил его сестру. При мыслях о падающей с лошади девушки, Мехмед усмехнулся. Этого точно не избежать.       Когда все отдохнули, поход продолжился. К закату армия добралась до Варны. По пути Мурад настоял на трехчасовом привале, благодаря чему воины были готовы к битве с болгарами. Мехмед спешился, глядя вперед. Он стоял в числе первых, воображая себя властелином этого мира, будто это он с минуты на минуту поведет в бой своих людей.       На горизонте появились крестоносцы. Самое время снести им головы. Минута. Мышцы напряглись. Тридцать секунд. Сердце Мехмеда отбивало бешеный ритм. Девять секунд. Рустем положил ладонь на грудь, где спрятал подарок Сафие. Пять секунд. Шехзаде коснулся губами рукояти сабли. Секунда. Визирь сжал оружие.       Сигнал. Пора в бой. Выбирать не приходилось. Каждый знал это. И каждый был готов отдать свою жизнь за султана и Империю, за свое счастье и будущее, за Сафие и трон, за дочь и нерожденного ребенка.       Весь мир застыл. В диком танце кружились воины, заставляя бешеный вихрь уносить жизни неверных. Крестоносцы падали, но вставали и продолжали упорно лезть на османов, готовых вновь сбить их с ног и лишить головы.       Мехмед сражался достойно. Он и Рустем спасли друг другу жизни несколько раз. Сотни или даже тысячи болгар пали от руки султанской армии. Никто из воинов не помнил, сколько они уже сражаются: сутки, неделю, месяц? У каждого были свои цели, каждый бился за свои интересы и интересы Порты.       Мехмед уже выбился из сил, когда увидел, как в его отца летит меч. На последнем издыхании он ринулся к нему и успешно отразил атаку. На секунду шехзаде показалось, что он не успеет, но Мурад одобрительно кивнул ему, чем заставил в потемневшей душе сына появиться огонек пусть и небольшой, но любви к султану. Самой чистой детской любви…       По окончании боя, когда от армии Хуньяди ничего не осталось, Мурад вернулся в свой шатер вместе с шехзаде и великим визирем.       — Рустем-паша, Вам вести из Эдирне, — янычар вошел в шатер, кланяясь представителям Династии османов. Рустем с позволения султана вышел, оставляя шехзаде наедине с отцом.       — Ты проявил себя, как прекрасный воин. Ты спас мне жизнь, за это я благодарю тебя, сын, — Мурад с гордостью посмотрел на младшего сына.       — Любой на моем месте поступил бы так же. Однако я хотел попросить у Вас одну вещь. Иншааллах, мы вернемся победителями, в Вашем гареме есть образованная рабыня. Судя по тому, что о ней говорят во дворце, девушка полностью овладела нашим языком. Я бы хотел, чтобы она перешла в мой гарем, — Мехмед понимал, на что идет, но кто не рискует, тот не пьет шербет.       — Так и быть. Отправьте распоряжение во дворец Эдирне, пусть переселят ту, о которой говорил мой сын, в его гарем, — Мехмед еле удержал победную улыбку. Он ведь пообещал, что она будет принадлежать ему, а такие обещания шехзаде всегда готов сдерживать.       Рустем принял цилиндр с письмом из рук янычара и раскрыл его. Красивый почерк выдавал дочь Мурада. «Здравствуй, Рустем…» — так оно начиналось. Водя глазами по строкам, визирь тепло улыбался. Ему было приятно получить вести от Сафие. Внутри Рустема с каждым выведенным словом разгорался огонь. Огонь, потушить который даже само время было не в силах. Рустем был счастлив, он мечтал как можно скорее вернуться, чтобы снова окунуться в ее шоколадные глаза, утонуть в ее нежном голосе, сгореть под лучами ее величественной улыбки. Чем она сейчас занимается? Должно быть, снова с Жаном.       — Сафие Султан, неужели снова Вам понадобилась эта рабыня? — Пелин поправила волосы, пытаясь заколоть вуаль.       — А тебе разве есть до этого дело, Пелин-хатун?       — Дела мне нет никакого, Сафие, — Пелин обернулась, рыжая копна взлетела, точно сноп искр.       — Ты не имеешь права со мной так разговаривать, — отрезала султанша, готовая выйти из комнаты.       — Пожалуешься повелителю? — темная бровь взметнулась, губы искривились в усмешке.       — Нет, что ты. Но советую тебе меня остерегаться, рабыня. Твое слово ничто в сравнении с моим. Я госпожа и не простая. Меня зовут Сафие Султан. Если я захочу, ноги твоей не будет на пороге покоев султана Мурада, — глаза султанши потемнели, и она вылетела из комнаты. Сафие направилась к конюшням, чтобы привести в порядок Жана, и без того идеально ухоженного.       Грива жеребца легко расчесывалась, на короткой шерсти не было ни пылинки. Сафие вычистила его превосходно. За прошедшие несколько недель она, не пропуская ни единого дня, навещала любимца, рассказывая ему последние дворцовые новости. С матерью Сафие перестала разговаривать, ибо Филиз с головой ушла в себя, перестав замечать дочь. У султанши даже закрались мысли, что шехзаде был ее любимым ребенком. В грустных мыслях она провела на конюшне весь день.       К вечеру ее нашел Гюль-ага.       — Моя наипрекраснейшая госпожа, Вам письмо, — он передал цилиндр с письмом. Сафие, чувствуя, что сердце разорвется от нетерпения и любопытства, достала пергамент, на котором почерком Рустема было написано ее имя, а ниже приказ Мурада приготовить образованной рабыне спальное место в гареме шехзаде. Сафие сразу поняла, о ком речь.       — Гюль-ага, прикажи Эсме-калфе подготовить место для Лайи в гареме шехзаде.       — Слушаюсь, госпожа моя, — Гюль-ага посеменил выполнять поручение, а Сафие смогла спокойно дочитать письмо Рустема, в котором он сравнивал ее глаза с самым жарким огнем и ярчайшими звездами, а губы — с нежными лепестками роз.       — Нигяр-калфа, куда переносят мои вещи? — испуганно спросила Лайя, не увидев своей одежды в гареме. Неужели она где-то провинилась, и теперь ее вышвырнут из дворца. Сердце заколотилось столь сильно, что щекам было невозможно оставаться бледными.       — Успокойся. Повелитель приказал переселить тебя в другое место, — Нигяр улыбнулась вполне чисто, но это не помогло Лайе успокоиться, скорее наоборот.       — Не на улицу, надеюсь?       — В гареме шехзаде теперь будешь жить. Девушек там не так много, но ты вполне сможешь подружиться с ними, — сердце Лайи пропустило несколько ударов. Гарем шехзаде. Гарем Мехмеда. Теперь он точно не отпустит ее просто так. Она будет принадлежать ему. Выполнять все, что он скажет. Появляться по первому его зову. По каждому взмаху ресниц.       Нигяр повела ее по коридорам. Лайя старалась запоминать дорогу, но получалось не особенно хорошо. Она лишь понимала, что все дальше уходит от той злополучной лестницы, ведущей в покои Мехмеда, где ее чуть было не лишили чести. Сказать, что ее это радовало — не сказать ничего.       — Твое место у окна. Располагайся, — Нигяр собралась было уходить, но Лайя ее остановила.       — Нигяр-калфа. Мой медальон пропал уже несколько недель назад, я никак не могу его отыскать. Я думаю, что его взяла Нилюфер, — Лайя говорила это, глядя в пол, сжимая в кулаках подол своей рубашки.       — Ты в этом уверена? Если клевещешь на нее, у тебя будут большие проблемы, ты это понимаешь? — Нигяр скрестила на груди руки. — Я попробую у нее узнать, но ничего не обещаю. Отдыхай.       Лайя промолчала. Она все это прекрасно понимала. Медальона не будет. Нилюфер не накажут, в отличие от нее. Рабыня легла и отвернулась к стальной решетке, за которой уже начала светить луна. Закрыв глаза, Лайя невольно вспомнила наклоненное к ней лицо Мехмеда, которое отражало его намерения. В его черных глазах суетились сгустки тьмы. На его обнаженных руках бугрились небольшие мышцы. Рот наполнился вязкой слизью, сердце стало отбивать чудовищный ритм. По телу пробежала стайка мурашек. Стало немыслимо холодно. Обняв колени, Лайя провалилась в сон.       В то время, как Эдирне спал, Мурад подступил к вратам Варны, чтобы подчинить город, а также убить венгерского короля, который должен был вместе с Хуньяди вести крестоносцев в бой.       Мурад дал команду сломать ворота, что османы и сделали. Долго, но вполне успешно. С криками они ворвались в город, но убивать никого не стали, за исключением, разве что, набрасывавшихся на них мужчин и женщин. Мурад шел гордо, за ним — визирь и шехзаде.       Мужчины втроем вошли в замок, где их уже ждал Владислав. Выглядел он хилым в сравнении с османами, но все равно отчаянно пытался драться. Польские корни не могли дать ему должную храбрость, но он наобум мечом проткнул грудь Мурада. Слишком быстро. Слишком сумбурно. Слишком неожиданно для него самого. Султан завалился на спину, а Мехмед, долго не думая, сшиб голову венгерского короля.       К его горлу подкатила тошнота. Но времени не было. Скоро тут должны были появиться другие воины Владислава. Мехмед упал на колени рядом с падишахом. Он не плакал, но в его душе расползлась боль. Такая черная и воспаляющаяся, что шехзаде показалось, будто бы это в него попали.       — Повелитель, держитесь, скоро мы доставим Вас к лекарю, — пообещал он, понимая, что не выполнит последнее обещание отцу.       — Нет, сын. Рана глубокая, я не оправлюсь, — еле шевеля губами, произнес султан. — Я верю, что ты станешь хорошим правителем…       Рука Мурада упала, зацепив нагрудный ремень. С него тихим шорохом упал цветок. Тот самый, что принесла рабыня. Быть может, не Рустем спасал Мехмеда каждый раз, а это растение? Думать об этом Мехмед был не в силах. Все, что ему сейчас было нужно — остаться одному. Бросив саблю, он поднялся.       — Рустем-паша, командуйте… — Мехмеда не держали ноги, но он должен был быть сильным. Его так учили. Рустем взял саблю Мурада, по всем правилам передавая ее Мехмеду. Визирь тихо произнес.       — Вы теперь султан. Ваше слово закон.       — Рустем-паша, командуйте, — повторил Мехмед.       Все было как в тумане. Ни Мехмед, ни Рустем не помнили, как подписали мирный договор, как добрались до штаба, а оттуда — в Эдирне. Не помнили, как прошли похороны… Мехмед даже не помнил, как совершал намаз, как произносил оммаж на джюлюсе. Не помнил, как сказал матери, что она теперь валиде-султан.       Зато Сафие помнила все. Она не знала о смерти отца, весело шагая по коридорам с мыслями о том, что увидит и обнимет его. Рустем-паша встретил ее неприятным известием, которое оборвало внутри султанши все нити. Ее больше нет, как и ее матери. Филиз не вынесет этого. Сафие сомневалась, получится ли у нее пережить смерть отца? Слезы обожгли солью глаза. Во всем Эдирне воцарился траур по погибшему султану.       Сафие помнила, как несли его гроб. Помнила, как плакали Филиз и Пелин. И так пусто в душе стало, так холодно, будто вся радость ушла из мира.       Мехмед стоял, взяв мать за руки и просил ее молиться Аллаху, дабы мир узнал о могуществе великих османов. На лице женщины была гордость за сына, но и страх за него. Он получил огромную власть, вместе с которой на его плечи легла огромная ответственность. Ее сердце болело за Мехмеда, но Хюма была рада знать, что ее сын станет султаном уже через считанные минуты.       — Принесите будущему султану новый кафтан, — к Хюме подошла девушка, вытянув руки, на которых лежал аккуратно сложенный султанский кафтан. Сафие помогла Мехмеду надеть его.       — Благодарю, Сафие, моя сестра…       — Султан Мехмед Хан Хазрет Лери, — все присутствующие обернулись. Внутри Сафие все замерло: ее брат заступает на османский престол. Он гордо прошел мимо полка янычар, мимо воинов и пашей, склонившихся перед ним. Величественно вышел и стал перед троном. Высокопоставленный мужчина прочел молитву, и лишь только тогда Мехмед сел, уложив одну руку на колено.       — Великий визирь Рустем-паша, — Рустем вышел, опустился на колени перед Мехмедом и коснулся губами полов кафтана. Следом за Рустемом процедуру повторили и остальные паши.       Джюлюс окончился. Мехмед больше не шехзаде. Он теперь султан. Великий султан Османской Империи. Стоя в своих покоях, точнее в покоях своего отца, Мехмед услышал, как открывается дверь с тихим скрипом. Султан представил, как в комнату входит рабыня с цветами. Но это был Рустем.       — Рустем-паша, вели подготовить новенькую рабыню, которую не так давно переселили в мой гарем, — Мехмед даже не обернулся.       — Как прикажете, повелитель, — ответил Рустем.       Визирь спустился к Нигяр-калфе передать повеление падишаха. Нигяр кивнула, а когда Рустем ушел, женщина поняла, что Лайя сейчас не в самом лучшем состоянии.       — Заточение, — бормотала она. — Что я сделала? Всего лишь хотела забрать свое…       Лайя лежала на холодном каменном полу, свернувшись калачиком. Она вспомнила, как Дайе ударила при ней Нилюфер, а та, волком глядя на Лайю, плюнула последней в лицо. Это мерзкое ощущение стекающей по щеке слюны рождало внутри рабыни тошноту. Рвать было нечем, она не ела уже двое суток и была истощена.       Лайя вспомнила, как кричала, пока ее тащили в темницу. Вспомнила, как Сюмбюль-ага велел запереть ее. Вспомнила, как слезно просила их с Гюлем вернуться, но никто не пришел. Она продолжала слышать противный писк крыс, который ее совершенно не пугал. Крысы были обычным явлением в поместье Бернеллов. Единственной ее отдушиной в этом темном страшном помещении была колыбельная Энни. «В свой последний вздох вложив желанье жить, навек закроем глаза усталые…» — повторяла Лайя, пока не пришел сон, полный беспокойных сновидений. В них Лайя приказывала себе не бояться. Напоминала себе, что она Лайя, она справится. С кем-то еще или сама.       — Она точно живая, Гюль-ага? — голос показался знакомым. Сил подняться не было, Лайя продолжила лежать, а слезы ее текли по носу и капали на и без того влажный пол.       — Должна быть живой… Эй, Лайя, — Гюль попытался привлечь ее внимание. Рабыня поднялась на локте. Нигяр отперла дверь и попыталась поднять ее.       — Гюль-ага, не стой, помоги поднять ее…       — Нигяр-калфа? Что Вы… Что Вы тут делаете? — Лайя искренне не понимала, почему ее отпускают. Она виновата, она оговорила Нилюфер. Лайя не верила, что это не сон.       — Бисми Лляхи Рахмани Рахим, Аллах помилуй, — Гюль, закатив глаза, подхватил ее под колени и вынес обессиленную рабыню из темницы.       Лекарь ее осмотрела и велела дать ей поесть и немного отдохнуть, ибо девушка истощена. Оставалось несколько часов до ночи. По просьбе лекаря Нигяр накормила Лайю и отвела в хаммам.       — Сегодня твоя жизнь изменится. Ты пройдешь по золотому пути…