Династия

«I'm so confident, Yeah, I'm unstoppable today…» © SIA — Unstoppable

      Мехмед не знал, сколько прошло времени с той секунды, как голова Лале коснулась мягких подушек. Султан осматривал бледное лицо: губы едва посинели, а под глазами стали просматриваться темные круги. Мехмед погладил большим пальцем ее влажную от слез щеку, аккуратно убрал светлые пряди с ее лба, запечатляя на нем поцелуй. Повелитель собирался было уходить, но зачем-то снова обернулся к Лале.       Она была неподвижна. Мехмед почему-то испугался: что, если лекарь ошиблась? Что если его Лале сейчас умирает, а он ничего не может сделать. Он сидел рядом с ней, моля Аллаха не забирать Лале у него. Конечно, в гареме были красавицы, но разве они могли сравниться с холодной красотой английской леди? Все эти знойные восточные красавицы казались Мехмеду пустышками. Что таить, он и Лале вначале посчитал таковой, пока не увидел ее суть: такую самоотверженную, чистую, смелую, честную, добрую. Он столько времени считал ее никем, что сейчас ему было странно понимать, как Лале дорога ему. Как ему дорог их ребенок. «Это похоже на любовь… Такая была у Хюмы Султан и султана Мурада?» — подумалось ему.       Мехмед взял руку Лале, нежно переплетая пальцы. Она очнется. Она обязана. А если нет, Мехмед сделает все возможное и невозможное, чтобы воскресить ее. Губы коснулись пальцев. В окнах забрезжил свет. На Эдирне опускалось утро. По мере того, как тени отходили от лица Лале, ее щеки в рассветном луче казались Мехмеду живыми. Ее губы вновь стали похожи на лепестки тюльпанов. Захотелось вновь ощутить их вкус. Мехмед осторожно опустился к ним. Они были немного липкими от взбитых сливок и едва кислыми от рвоты, но султана это волновало меньше всего. Чтобы не разбудить, Мехмед аккуратно сминал их. Его ладони сжали наволочку за ее головой. Он поднялся, замечая ее внимательные глаза. Лале изучала его лицо, все еще не понимая, что происходит.       — Я волновался за тебя, — Мехмед коснулся ее лба тыльной стороной ладони.       — Я в порядке, но ощущение, будто желудок покинет меня. А наш…       — С ним все хорошо, — султан помог Лале сесть. От его прикосновения к лопаткам наложница почувствовала приятный жар. Она будто замерзла, несмотря на то что была укутана в мех и одеяло.       — Повелитель… Я не сдержала обещание беречь себя… — она опустила лицо, чувствуя, как к уголкам глаз подкатывают слезы. Мехмед осторожно взял ее за подбородок и посмотрел в глаза. Лале грустно улыбнулась.       — Ты жива. Остальное не важно. Тебе что-нибудь нужно?       — Только воды… Мерзкое ощущение во рту…       Пелин перебирала свои платья, когда в комнату алым пламенем влетела Сафие. Каре-зеленые глаза горели праведным гневом, хотя султанша и старалась держать его под контролем. Сафие сцепила руки на уровне живота, стремительно подходя к Пелин.       — Ты снова принялась за старое? Ты подняла руку на Лале. Ты и Сессилия поплатитесь за это жизнью. Повелитель обещал казнить вас обеих.       — Что Вы такое говорите, Сафие Султан? Разве я посмела бы?       — Ну конечно, это ведь Халиме Султан послала Сессилию отравить фаворитку повелителя. Уже весь дворец знает, что ты пыталась убить ее, а Сессилия — меня. Твои руки уже замараны чужой кровью. Вспомни ту персидскую рабыню Нилюфер. Это твой яд она выпила.       — Как же Вы можете говорить такие ужасные вещи, госпожа? — у Пелин не особенно хорошо получалось скрыть испуг. Она понимала, что Сафие говорит правду, а от того не могла ничего изменить. — Вы же знаете, что я не вино…       — Стража, — громко произнесла султанша, глядя в глаза персиянки. В покои Пелин стремительно вошли двое крепких стражников. — В подземелье ее. Кормить, поить, не выпускать до решения повелителя.       — Ты еще услышишь обо мне, Сафие. Будь уверена, придет день и ты умрешь. Умрешь так же, как твои братья! — Пелин кричала это уже в коридоре. Сафие смотрела ей вслед и так же громко ответила.       — Не забывай, кто я. Меня зовут Сафие!       За неделю Лале успела отойти от отравления, и сейчас проводила много времени в библиотеке, изучая военное устройство османской армии. Быть может, это не лучшее увлечение для женщины, но раз уж Лале научилась владеть саблей, ей было необходимо изучить все возможные стратегии. Мало махать мечом, надо делать это правильно.       Пролистывая очередную книгу, Лале наткнулась на свой портрет, выполненный углем. Ее удивило, что волосы были темными, а не светлыми, а также османское платье. Холодный взгляд. Губы, вытянутые в ниточку. Такой Лале ее и запомнила. Лилиан. Откуда ее портрет в книге по военной стратегии? Аккуратно сложив его в трубочку, Лале поставила книгу на место, еле как поднимаясь с места. Она твердо решила узнать о том, как связана Лилиан с Мурадом. Единственным человеком, кто мог рассказать об этом Лале, была Хюма.       Всю дорогу до ее покоев Лале прокручивала в голове текст вопросов, чтобы ненароком не напугать валиде. С другой стороны, она имела полное право знать.       Лале вошла в покои Хюмы Султан и поклонилась, придержав живот. Хюма отложила вышивку, приглашая Лале присесть рядом с ней.       — Добрый вечер, валиде, — наложница опустилась на диван, справа от Хюмы. Женщина провела мягкой ладонью по ее плечу, переводя темные, такие же, как у Мехмеда, глаза на большой живот.       — Как ты себя чувствуешь, Лале-хатун? — Лале кивнула.       — Машааллах, все в порядке. Я сейчас была в библиотеке, изучала военные стратегии. В одной из книг я нашла портрет женщины, которая очень на меня похожа. Я хотела спросить Вас, не знаете ли Вы, был ли знаком султан Мурад с женщиной из Англии? — Лале с надеждой и долей страха взглянула в глаза Хюмы, надеясь, что она все же расскажет наложнице правду. Хюма удивилась такому ее вопросу. Она не знала, как реагировать и что говорить.       — Ох, Лале-хатун. Разве женщине стоит читать подобные книги? Где же тебе пригодится умение владеть саблей? — Хюма словно хотела перевести тему, но холодный английский взгляд немного развязал язык. — Я не смогу рассказать тебе многого. Я знаю только то, что султана Мурада, когда он был еще шехзаде, пощадила одна женщина, так мне Мехмед рассказал. Мне даже казалось, что повелитель любит ее гораздо сильнее Филиз Султан и Халиме Султан.       — Госпожа, но почему Вы считаете, что султан Мурад не любил Вас? Ведь слова не всегда дают понять искренние чувства…       — Тут я с тобой соглашусь, Лале-хатун. Он дарил мне подарки, мы часто ездили в Старый дворец. Но ночь… У нас с ним была только одна ночь. Я тогда и подумать не могла, что рожу ему сына… Я так мечтала, что он однажды взойдет на престол и станет великим завоевателем. До самой смерти Хасана я не верила, что это возможно… — глаза Хюмы подернулись влажной пеленой.       — Валиде-султан, не плачьте. Повелитель станет тем, кем ему предначертано. Я верю в то, что он сумеет завоевать Константинополь. Я твердо намерена помочь ему в этом. Для этого я изучаю военную стратегию.       — Это очень хорошее желание, но знай, что меня это не радует. Очень скоро ты станешь матерью, твой ребенок будет в тебе нуждаться. Что с ним станет, когда он узнает, что его мама мертва?       — Госпожа, не нужно так думать… Я все еще здесь. И я все еще жива… Кстати… Пелин-хатун что-то давно не видно. Как она?       — Ох, Лале… Ты не знаешь, но в тот день, когда тебя отравили повелитель пообещал казнить любого, кто поднимет на тебя руку… Многие подтвердили, что Пелин-хатун приказала избавиться от тебя… — внутри Лале все упало. Пелин хотела убить ее. Но за что? За то, что Лале принесла ей ее ребенка? За то, что Лале по-доброму обращалась к ней? Что-то не сходится.       — Отравить меня? Но зачем? То есть… Повелитель собирается казнить Пелин-хатун?       — Да… И ее и Сессилию, — при имени подруги у Лале ничего не екнуло. Она это заслужила. В отличие от Пелин. Лале не считала ее виноватой, считала, что Сессилия ее оговорила. Ее было необходимо спасти. Скорее всего, Сафие не простит ей этого, но Лале сделает так, как считает правильным. — Завтра на закате Пелин-хатун и Сессилию казнят через удушение…       Лале забыла, как дышать. Что делать? Бежать к Мехмеду и просить его не трогать Пелин? Бежать к Сафие и просить ее сказать Мехмеду, чтобы он не трогал Пелин? Звучало немыслимо, но делать что-то было надо. Она не успеет подготовить побег Пелин, тем более она даже не знала, где находилась фаворитка Мурада.       — Лале-хатун? Тебе нехорошо? — Хюма обеспокоенно приподняла подбородок Лале. Наложница покачала головой, но поднялась. Сославшись на плохое самочувствие, Лале отправилась в свои покои, чтобы решить, как выручить Пелин. За мыслями о спасении рыжей персиянки, наложница уснула.       Лале поднялась, когда за окном вовсю светило весеннее солнце. Стоя перед зеркалом, Лале ощутила, как руки Нигяр надевают на ее голову небольшую тиару с ониксами.       — Как там Пелин-хатун? — Лале сквозь зеркало нашла глаза калфы.       — Не знаю, госпожа. Вероятно, ждет палачей. Закат уже через несколько часов. Как Вы себя чувствуете, Лале-хатун?       — Не очень хорошо. Живот странно ноет, но я не чувствую каких-то изменений… Нигяр, как ты думаешь, будет мальчик? — Лале обернулась к калфе, и та внимательно осмотрела наложницу.       — Откуда же мне это знать? Вот родишь, а там и увидим. Это же ребенок. Это такое счастье. Если мальчик, то обретешь власть. Султаншей будут называть.       — А если девочка? Я так и останусь хатун?       — Есть вероятность, что уважение к тебе будет на том же уровне, что и сейчас, — Нигяр оставила Лале наедине с ее мыслями. Наложница надеялась, что подарит повелителю сына.       Близился закат. По мере его приближения Лале ощущала, насколько сильно начинает болеть ее живот. Она все чаще начинала тяжело дышать. В глазах начинали танцевать темные точки. Лале не знала, что с ней, но говорить кому-либо она не хотела.       — Знаешь, я думаю, скоро мои мучения закончатся, и я больше никогда не увижу эту Пелин, — мечтательно улыбнулась Сафие, глядя на живот Лале. — Твой ребенок будет в безопа…       — Казнь Пелин скоро начнется? — Лале не на шутку испугалась. Пора действовать, если решила спасать персиянку. — Я не позволю этому случиться!       Лале как можно скорее поднялась к ложа, придерживая живот, который странно опустился.       — Лале-хатун! — Сафие прокричала это вдогонку Лале. Она стремительно пересекла коридор вдоль, практически выбегая в сад, где два палача уже поставили Пелин на колени перед плахой. Она ревела, точно зверь, загнанный в угол, напоминая дикую кошку. Ее нельзя было так оставлять. Лале растолкала собравшихся перед дворцом людей, подбегая прямо к палачам. Пелин, словно бы заметила растрепавшиеся светлые волосы и по-злому испуганный взгляд, замолкая. Она, не мигая, следила, как руки палачей замирают с перекинутой через шею Пелин веревкой.       — Немедленно отпустите ее! — с английскими нотами произнесла Лале, глядя поочередно то на одного палача, то на другого.       — Такой приказ повелителя, госпожа. Мы не можем его ослушаться.       — Я фаворитка султана Мехмед Хана, Лале-хатун. Я приказываю немедленно отпустить ее. Пелин-хатун ни в чем не виновата.       — Как же… — замялся палач.       — Молчать! Я не дам этой казни произойти. Пелин-хатун, поднимайся, — Лале подала руку персиянке, помогая той встать на ноги. — Возвращайся в свою комнату…       — Лале… — хриплый голос Сессилии. — Как же… Как же так? Ты спасаешь Пелин-хатун, но не меня… Почему же, Лале?       — Потому что это ты убила Нилюфер и пыталась дважды убить меня, а также ты покушалась на Сафие Султан. Весь гарем знает об этом. Это ты виновата, — Лале развернулась на пятках, осторожно приобнимая плечи Пелин и уводя ее во дворец. Ей вслед летел плач, а затем и хрип Сессилии. Лишь на секунду Лале подумала, стоило ли так жестоко обращаться с ней, но ее злоба на Сессилию вычеркнула все угрызения.       Мехмед был зол. Он швырнул стопку пергамента в стену. Туда же полетела чернильница, оставляя на стенах и полу чернильные следы. Перо затерялось среди ворса ковра, когда Мехмед в порыве злости перевернул стол. Он ходил из угла в угол, недоумевая, как какая-то рабыня смела остановить казнь преступницы.       — Ты не имеешь никакого права отменять мои приказы! Кто ты такая, чтобы лезть туда, куда тебя не просят?! Знай свое место!       — Я не могла допустить, чтобы невинного человека задушили, — Лале, чувствуя, как ее душа забивается в самые пятки, твердо стояла на ногах, глядя Мехмеду прямо в лицо. В его черных глазах пылал гнев.       — Под сводами дворца Эдирне нет невиновных.       — Тогда почему бы тебе не казнить меня? Я ведь тоже виновна, раз ты так говоришь, — казалось бы, умеривший свой пыл Мехмед успокоился, как вдруг снова за него взялся шайтан.       — Ты забываешься! Я султан!       — Это ты забываешься! Я Лале! — и тут дыхание наложницы окончательно выбило из легких. Что-то внутри нее грозило разорвать Лале на части. Она вскрикнула от невыносимой боли, схватившись за живот. Злость Мехмеда сняло точно рукой.       — Лале! Ты в порядке? Что с тобой? Эсма! Гюль-ага! — султан уложил ее на ложе, когда в покои влетели все четверо во главе с Нигяр: Эсма, Гюль-ага и Сюмбюль-ага. Последний едва не упал, поскользнувшись на алой луже. Сомнения рассеялись окончательно: у Лале роды.       Это продолжалось уже несколько часов… Лале кричала, но ребенок никак не хотел появляться. Она цеплялась за простынь, как за спасительную соломинку, в попытке остановить боль или хотя бы уменьшить. Лале звала Мехмеда, просила его быть с ней, но Нигяр в недоумении отговорила ее от этих мыслей.       — Дыши, Лале, давай. Еще немного, — Нигяр промакивала полотенце холодной водой, опуская его на разгоряченный лоб Лале. — Он уже почти родился. Сделай еще одно усилие!       — Отдохни немного… Насчет три вытолкни его из себя… Раз… Два… Три! — Лале почему-то захотелось персиков… Сладких-сладких, каких она ела на никяхе Сафие. Она отчетливо уловила во рту их вкус, но почему-то вместо сочной мякоти между зубов оказалась сложенная в трубку ткань. — Тужься, Лале-хатун…       Из самых недр души вырвался последний, самый громкий крик. А после невероятное облегчение, смешанное с сонливостью. Обессиленно Лале повернула голову к Нигяр, на руках которой лежал младенец. Совсем крошечный, сморщенный, с чуть фиолетовой кожей, он был похож на изюм. Лале не уловила того момента, когда ребенка успокоили. Уже в простыни его отдали матери.       — Поздравляю, Лале-хатун. У тебя чудесный мальчик, машааллах, — произнесла Нигяр прежде, чем в покои вошел Мехмед. Он стал рядом с Лале, принимая новорожденного сына из рук наложницы. Нигяр было странно видеть его, полные необъяснимой любви, глаза. Мехмед осторожно погладил ребенка по темным еще влажным волосикам, оставляя на его лбу первый в жизни маленького мальчика поцелуй.       — Ты подарила мне и миру сильного шехзаде. Никто больше не смеет называть тебя Лале-хатун. Ты теперь Лале Султан…