Династия

«When you cried I'd wipe away all of your tears... When you'd scream I'd fight away all of your fears...» (c) Evanescence — My Immortal

      На Эдирне опустился вечер. Яркое горящее солнце тихо укатывалось за горизонт, окрашивая молодые листочки в персиковый цвет. Розовые лепестки плодовых деревьев готовились ко сну, но тольно не обитатели султанского дворца. Рождение наследника подняло на уши каждую живую душу, и каждый был рад за Мехмеда и пополнение в его семье. Разумеется, были и те, кто был недоволен, но кто они такие, чтобы что-то говорить? Все злые разговоры в гаремах Нигяр и Эсма умело пресекали.       Мехмед незамедлительно послал за валиде и матерями своих братьев и сестры, а сам держал на руках своего новорожденного сына. Султан уже знал, как будут звать наследника османского престола. Он так походил на своего далекого предка, второго султана Священной Османской Империи.       — Слава всемогущему Аллаху, валиде-султан, — с такими словами Дайе вошла в покои Хюмы. — Лале-хатун подарила этому миру прекрасного шехзаде.       — Какое счастье, Машааллах! Дайе-хатун, я так хочу его увидеть. Прикажи Гюлю-аге сообщить Халиме Султан и Филиз Султан, а также пусть весь дворец знает о рождении наследника.       — За ними посланы Гюль-ага и Сюмбюль-ага, — ответила Дайе, следуя за валиде.       Внутри Хюмы поселилась невероятная радость и гордость за сына и Лале. Казалось, она никогда не была так счастлива, как сейчас. Еще семь лет назад султанша и представить не могла, что ее сын, будучи султаном, оставит наследника. Да будет воля Аллаха, и в Эдирне появятся еще шехзаде.       Распахнулась дверь, в покои Мехмеда, величественно шагая, вошла Хюма, а за ней — Халиме, Филиз и Сафие. От каждой посыпались расспросы: «Кто родился?», «Как здоровье малыша?», «Это точно шехзаде?». Один лишь взгляд Мехмеда заставил женщин умолкнуть. В воцарившейся тишине был слышен только низкий голос Хюмы:       — Лале-хатун, как ты? — валиде обошла сына, заглядывая во внимательные черные омуты внука. Младенец тянул в рот ручки, но, казалось, все понимал и знал, кем является он и его отец. Хюма приняла его из рук Мехмеда и осторожно погладила животик. Из ротика малыша вырвался звук, напоминавший собравшимся смех. Его первый смех. Сквозь закрытую дверь голоса звучали приглушенно: понять, что там происходит — не представлялось возможным. Айше и так и эдак пыталась подступиться к резным решеткам, но ребенка все время кто-то закрывал спиной. Чтобы отчитаться Пелин-хатун, необходимо было узнать хоть что-то. Из-за стены послышался голос Лале.       — Спасибо, Хюма Султан, я немного устала, но все в порядке. Главное, что я жива. И ребенок повелителя — тоже. Хюма, вернув младенца отцу, накинула на светлую голову вуаль, становясь между некогда соперницами. Каждая сложила поднятые ладони лодочкой, закрывая глаза и слушая молитву Мехмеда. Однако султан всем сердцем молил Аллаха не давать своему сыну судьбу шехзаде Мурада.       — Баязед. Баязед. Баязед, — повторял султан, глядя в отражение собственных глаз. — Тебя зовут Баязед. Тебя зовут Баязед. Тебя зовут Баязед. Лале Султан, возьми его.       Баязед оказался на руках матери, которая ждала, что сейчас между Нигяр и валиде появится Пелин. Все-таки Лале ее спасла от казни, но персиянка так и не удосужилась поздравить мать шехзаде с рождением наследника. Посчитав, что больше ничего интересного не будет, Айше как можно скорее решила вернуться к Пелин.       Секунды капали годами. Казалось, весь Эдирне замер в предвкушении важных новостей. В гробовой тишине в окнах пел ветер под мирный шелест веток акации с едва зарождающимися листочками. Пелин ходила из стороны в сторону. Она молила Аллаха, чтобы ребенка не было. В покои вошли Сюмбюль и Айше. Рыжая персиянка повернулась к ним, глазами спрашивая о том, что сейчас происходит во дворце.       — Лале-хатун шехзаде родила, — оповестила рабыня, заставляя Пелин закусить губу. Родила. Она теперь султанша. Получила уважение во дворце. Конечно, Пелин тоже уважали. Пусть не все, но такие люди были. И они сделают все, чтобы Пелин-хатун избавилась от Лале и ее ребенка. Если фаворитка султана Мурада не смогла получить того, что есть у Лале, то и новоиспеченная султанша должна лишиться всего, чего не было у Пелин.       — Принесите мне лимон с мятой, мне нехорошо, — Сюмбюль кивнул и убежал в кухню, в то время как Айше прикоснулась холодными пальцами к вискам Пелин, начиная их массировать. — Спасибо, Айше…       После заката в покои Лале постучались. Молодая мать полулежала на ложе, поглаживая черные волосики сына. Светлая голова повернулась в сторону двери, куда только что вошла девушка с накрытыми черной вуалью рыжими волосами. Лале улыбнулась, увидев ее:       — Пелин-хатун, хорошо, что ты здесь. Иди скорее, посмотри на Баязеда, — персиянка натянула реалистичную улыбку, тихо подходя к ребенку.       — Машааллах, у тебя чудесный мальчик. Прошу меня просить, Лале Султан, мне нездоровилось, я не смогла прийти раньше, — Пелин виновато опустила голову. Она не могла так просто сказать: «Я просто не хотела видеть тебя и твою новую семью такими счастливыми. Они не должны были радоваться твоему сыну больше, чем моему. Мурад был бы прекрасным шехзаде». Персиянка подошла к Лале и Баязеду и приколола на его одеяльце брошь из оникса в виде тюльпана. Когда-то ее подарил Мурад Пелин. Тогда она узнала, что беременна от повелителя, и султан посчитал рыжую персиянку членом своей семьи. А теперь Пелин не видела в ней смысла. Она всего лишь хатун, которой никогда не стать султаншей, в отличие от Лале. Ее сын, храбрый шехзаде Баязед, станет султаном.       — Спасибо, Пелин-хатун, — Лале провела большим пальцем по ребрам украшения и добродушно улыбнулась уходящей персиянке.       Утром в колыбельку Баязеда посыпались золотые монеты и сладкий лукум, чтобы путь наследника был устлан богатством и сладостью. Лале было так странно видеть этот обычай, но она не была против, ведь ее сын — осман, а не англичанин. Лале не помнила, как в Англии проходил подобный обряд, и был ли он вообще. Она знала, что новорожденных детей сразу крестил священник, чтобы телом младенца не завладели злые духи, а здесь все это происходило по воле султана, который сам же и читал молитву.       Когда Баязеду исполнилось три Лале настояла на том, чтобы учить сына самой. Она знала родной английский, османский и итальянский языки и даже греческий, которому ее научил Мехмед во время их конных прогулок.       Султан подарил своей фаворитке жеребца, которого Лале назвала в честь своего родного города — Ливерпуль. На пегом красавце Лале научилась кататься уже через месяц, а еще через полгода — сражаться на мечах. Она уже выигрывала многие поединки, прижимая к груди Мехмеда острие сабли. Даже в платье без доспехов Лале была воином. Великолепным воином, чья жизнь сводилась лишь к победе. В перерывах между времяпровождением с повелителем и обучением сына, султанша занималась самообразованием, читая книги о войне. Она мечтала отправиться в поход на Константинополь, чтобы сражаться бок о бок с Мехмедом. Конечно, рваться в поход должен был Баязед, но он был слишком мал, и не знал, что отец собирается подчинить Османской Империи Новый Рим.       Повелитель, позвольте мне попросить Вас собрать Совет Дивана. У меня есть стратегия по завоеванию Константинополя, я думаю, что…       — Нет, — решительно заявил Мехмед, до этого ведущий линию чернилами по карте. Этим он заставил сердце Лале пропустить несколько ударов.       — Что? Но почему?       — Потому что тебе не положено там быть, Лале Султан. Ты мать шехзаде, займись своим сыном, не лезь туда, куда тебя не просят. Тебе, как и любой женщине, запрещено появляться на Совете Дивана. Ты понимаешь, что этим ты подорвешь мое имя? Меня перестанут бояться и уважать. Иди прочь, — Мехмед отвернулся к карте.       Лале не стала отвечать, молча вышла из покоев султана. Ее накрыла волна обиды. Как он может так говорить? После всех дней, когда она побеждала его в тренировочных дуэлях. Султанша шла по пустынному коридору, запустив в волосы руку. Она была погружена в свои мысли, когда услышала тоненький голосок, который общался с кем-то постарше.       — Ты правда отведешь меня к маме?       — Конечно, шехзаде. Мы как раз к ней и идем. Смотри, что у меня есть, — Айше присела на корточки перед мальчиком, показывая ему сахарный квадратик. — Держи, съешь его. Он сладкий. Очень вкусно. М-м-м…       — Это лукум? — глазки Баязеда загорелись.       — Да, правильно, шехзаде. Угощайтесь, — рабыня дала в маленькие ручки сладость, наблюдая, как половинка исчезает во рту.       — Баязед! — Лале помчалась по коридору. Она чувствовала, что что-то не так. С чего бы Айше угощать ребенка лукумом? — Баязед, выбрось это!       — Лале-хатун? — Айше поднялась, ожидая, что мальчик упадет.       — Отойди от него. Немедленно, — Лале придержала падающего сына. — Баязед, выплюнь это, скорее! Нет, сынок, не закрывай глаза! Баязед! Айше, советую тебе не засыпать. В одну прекрасную ночь я заставлю тебя съесть лукум, принесенный тобой.       Лале подхватила сына на руки и бегом отправилась к лекарю, чтобы та сказала, что с шехзаде. Только бы успеть. Только бы ее сын был жив. Лишь бы не повторил судьбу шехзаде Мурада.       Лале молила Аллаха, чтобы с мальчиком ничего не случилось. Она не позволит ему умереть. Не должна. Лале не простит себе, если потеряет своего единственного ребенка.       — Делайте, что должны! — султанша влетела в лазарет. Испуганная лекарь подбежала к ним, подхватывая шехзаде на руки и укладывая его на койку. — Он съел лукум, а потом упал. Я очень переживаю, что Айше могла его отравить. Прошу Вас, спасите его!       — Не переживайте, госпожа, с шехзаде все будет хорошо. Он справится, — женщина дала мальчику понюхать что-то, и его стошнило в заранее подготовленный таз. — Ему нужно отдохнуть. Пусть поспит, а как проснется — накормите его.       — Благодарю Вас, — Лале подняла сына на руки.       — Ну что? Рассказывай, — Пелин примеряла новую корону, когда в ее комнату вошла Айше. Ее молчание постепенно начало выводить Пелин из себя. — Я с тобой разговариваю. Отвечай же мне! Ты сделала, как я тебе велела?       — Ну… Почти…       — Что значит «почти», Айше? Он мертв или нет?       — Нет, госпожа… Он съел небольшой кусочек, но Лале Султан увидела, как я кормлю шехзаде… — Пелин подлетела к ней и, не давая времени на испуг, дала Айше крепкую пощечину. — Простите…       — Пошла вон! Ничего нельзя доверить, — Пелин выставила плачущую Айше за дверь. — Ничего, придет время, и ты почувствуешь то, что чувствовала я, Лале.       Наступала ночь. На Бурсу опустилась темнота. Дворец Рустема медленно засыпал. Сафие сидела на ложе, гладя простыни. Она вспоминала, как первый раз увидела своего племянника. Как они впервые вышли на прогулку. Как Баязед впервые позвал ее: «Тетя!». Она представила, как ее ребенок назовет Лале тетей, когда они приедут в Эдирне.       В мрачную комнату вошла служанка, уведомляя о приходе Рустема. Сафие поднялась с ложа и подошла к мужу. Его сильные руки нежно накрыли ее плечи, в то время как пальцы султанши коснулись шеи визиря. Она всегда была рада его приходу, всегда чувствовала себя с ним спокойно.       — Я рада Вас видеть, Рустем-паша, — Сафие улыбнулась, заглядывая в его глаза.       — Госпожа моя, для меня истинное счастье — видеть Вашу улыбку, — его губы коснулись ее лба. — Я хотел поговорить о шехзаде Баязеде. Его пытались отравить. Я не поверил бы в это, не расскажи мне Лале Султан.       — Как?! Кто посмел сделать это? Неужели Пелин-хатун? — испугалась Сафие.       — Пока никто этого не знает. Лале Султан очень расстроена и обещает накормить отравленным лукумом того, кто посмел поднять руку на шехзаде Баязеда.       — Я очень волнуюсь за нее. Если с моим ребенком что-то случится, я буду готова сжечь каждого, кто был к этому причастен… — Рустем насторожила на словах о ребенке Сафие. Султанша это заметила. — Нет, Рустем-паша… Аллах однажды дарует нам прекрасного ребенка.       — Госпожа моя, я бы очень хотел, чтобы у нас с Вами была дочь…       — Значит, сына Вы хотите не столь сильно? — Сафие с хитрой улыбкой толкнула Рустема в грудь, отступая на шаг. Рустем не был готов к этому, но остался твердо стоять на ногах, ловя Сафие за запястье и прижимая ее спину к своей груди.       Широкая ладонь опустилась на ее шею, ухо опалило жаркое дыхание:       — Как смеете Вы говорить такие вещи, госпожа моя? — Рустем губами коснулся мочки ее уха, опускаясь все ниже и ниже. Сафие выгнулась в спине, позволяя визирю касаться ее тела везде, где он только пожелает. Она провела языком по губам, тая в его объятиях.       Ладони Рустема прошлись по ее животу прямо ко внутренней стороне бедра. Сафие втянула воздух, касаясь его рук то там, то здесь. Как и в первый раз ее сердце наполнилось жаром. Ниже пупка разлилось вязкое ощущение, которому в эту самую секунду был жизненно необходим Рустем. Мужчина развернул Сафие к себе, прижимая ее спину к своей груди. Его губы позволили султанше чувствовать себя самым сладким фруктом, какой только мог расти в садах Эдирне.       Султанша подвела Рустема к ложу и усадила на него, забираясь сверху. Нельзя сказать, что визирю это не нравилось, но это была не так Сафие, которую он полюбил. Его Сафие была нежным цветком, а не дикой львицей, несмотря на то что ее отец был львом, разгромившим Яноша Хуньяди. Она заключила его лицо в свои худые ладони, снова накрывая губы своими. Его руки забрались под подол ее ночного платья, сжимая бедра. Тонкий вздох был усладой для ушей визиря…       Вновь два тела вели свои души через закоулки любви. Они вдвоем были единым целым, создавая то непрочное, шаткое и вместе с тем очаровательное наслаждение.       Ладони Сафие с нажимом двигались от его бедер к груди, покрытой пушком. Рустем держал ее за заднюю часть шеи. Султанша прижалась к нему, обнимая поясницу ногами… Казалось, их голоса не хотели мешать тишине, воцарившейся в их небольшим мире, в котором скоро должен был появится еще один человечек.       — Рустем-паша… Никто и никогда не любил так сильно, как люблю Вас я… Я молю Аллаха каждый час, чтобы мы с Вами были счастливы… — Сафие ощутила, как мир сдался до размеров одного лишь Рустема. Быть может, это не было такой уж неправдой? Великий визирь стал ей ближе, чем родная мать, буквально толкнувшая ее в объятия другого. Наверняка, Филиз желала, чтобы какой-то конюх ни при каких обстоятельствах не стал мужем ее единственной дочери. Но Сафие была благодарна ей за благословение, а брату — за казнь нелюбимого.       — Вы госпожа моего сердца. И только в Вашей власти отнять его у меня… — с ее согласия их тела поддались мелкой дрожи, наполняя друг друга жизненно необходимой теплотой… Сон сморил их обоих почти одновременно. Они, как и в первый раз, уснули в объятиях друг друга…