Личный психолог

Каждый сон Учихи был одинаков: он сидел среди пустой полянки, окруженный редкими черными деревьями, что были абсолютно голыми и к тому же жутко кривыми. Все освещала одинокая серая грязная луна, глядевшая сверху вниз и насмехавшаяся над ним. На его коленях лежала голова Рин, смотреть на нее было до невозможности страшно, с дырой в груди, она глядела на него своими мертвыми глазами и совсем не моргала, впиваясь взглядом в саму душу. Рядом лежал без сознания Какаши, такой же серый, с черными провалами глаз, с виду тоже мертвец. Все это создавало атмосферу кладбища, так же одиноко и почему-то грустно. Хотелось плакать, а слезы не лились, только в груди пекло и в горле ком. Как только его моральное состояние доходило до точки, отовсюду начинал подниматься океан крови и два неживых, одно правда только с виду, тела, тонули в нем. Постепенно густая жидкость подползала к ногам, поглощала их, поднимаясь до щиколоток, коленей, подбиралась к животу, погружая два лежачих тела в себя целиком, затем — еще выше, до груди, до плеч, заставляя медленно подниматься во весь рост, струйками стекала обратно в океан и, наконец, снова поднималась, проделывая прежний маршрут, задевая те же точки. В этой мутной красной жидкости плыть не получалось, она забирала в себя все больше, попадая в нос и уши, хотелось то ли кашлять, то ли блевать, но не выходило ни того, ни другого. Было противно, холодно и очень-очень страшно, ужас — стандартный человеческий инстинкт, во сне же он был в миллион раз сильнее, сжимал грудь и горло, душил и отнимал разум. Конец так же всегда был одинаков: вытянутая рука, а за ней вероятно и весь мир, только вот этого Обито уже не видел, тонула в вязкой жиже и Учиха, наконец, отмучившись, задыхался. Вероятно, так и сходят с ума. Учиха ненавидел свои сны, точней этот, другие ведь ему не снились. Он боялся закрывать глаза, за столько лет сознание исковеркало ту сцену до невозможности и заставляло видеть ее во всем. Наверно, это был один из факторов появления его безумства. Вторым, вероятно, было его полное ментальное одиночество. Наконец, его добила безысходность, ведь посоветоваться все равно было не с кем. Он стал импульсивным, злопамятным и непредсказуемым... до сегодняшнего вечера, пока не похитил объект своей давней, уже неоправданной с течением времени, ненависти. Он был готов использовать все известные ему пытки, дополняя собственными, не менее изощренными. Только в процессе забыл и кто он такой, и кто лежит перед ним, и все причины, по которым он тут. Так и сдался, отдаваясь новым чувствам, кто бы мог подумать, что существует не только гнев и печаль. Обито постепенно перестал получать садистское удовольствие, осознавая свои поступки, будто глядел на себя со стороны, тут-то и появилось еще кое-что новенькое — вина. Ладно, нужно оставить размышления на потом, Обито уже готов просыпаться, последняя сцена его сна — кромешная всепожирающая темнота — всегда оставляла времени немного подумать, но неизбежно забирала, вот этот момент настал и сегодня. Обито лежал в чужих объятьях продолжая инстинктивно подрагивать. Открыв глаза, он ничего не увидел. Темнота будто из того самого сна была и тут. Сжав руки в кулаки, он прижал их к груди, будто ему холодно, подтянул колени к животу и стал всматриваться в сумрак. Какаши перевернулся во сне, накрыв чужое плечо рукой, и ощутил не только могильный холод, но и дрожь. — Все в порядке? Какой-то ты нервный, — Какаши тянул слоги полусонным голосом, демонстративно зевая. Он не спал, даже не собирался, но делал вид, что все же смог уснуть. — Да так, кошмар приснился. — пряча глаза он уворачивался от заботы, ведь еще вчера пытался его убить. Наступила вторая стадия — ненависть к себе. Теперь совесть не даст ему покоя, если она вообще у него есть, это и предстояло Учихе выяснить. — Боишься? — парень водил рукой, поглаживая, он не знал, как правильно успокаивать, но изо всех сил старался. — Что? Глупости, — Обито нервно усмехнулся, выдавая себя с головой, конечно он боялся, еще как. — Может хочешь поговорить об этом? — светловолосый оживился, выводя обоих из оцепенения ночи. Солнце еще не встало, но негласно было решено подниматься из постели. — Хватит, Бакаши. — неловкость полностью заполнила его мысли, спутывая их. — Тогда пошли завтракать, я чертовски голоден. Какаши вылез из-под одеяла и в сумраке отправился до кухни, передвигаясь в своем доме довольно свободно, даже в темноте. Дойдя до кухни, он зажег одну из свеч, и принялся хлопотать со сковородкой. Обито шел менее нагло, собрав по пути все углы, он наконец показался в дверном проеме, закутаный в одеяло и с растрепанными волосами, такой заспанный и домашний, что видеть его было чуть ли не физически приятно. — А чего со свечкой? — голос еще дрожал и, кажется, даже хрипел. — Так интимней, — Хатаке произнес это бархатно, шутя, продолжая напевать что-то, стоя спиной к Обито, копошась у плиты. — Вот и хорошо, а то глаза режет. — он опустился на сиденье, поджав ноги и стал завораженно наблюдать за пламенем, стоящей на столе свечи, потратив на это по меньшей мере минут пятнадцать — мне бы выпить чего... — Чего изволите, мой господин? — отшучиваясь, Хатаке повернулся к столу и преподнес две тарелки с омлетом. — Чай, кофе, потанцуем? — не дожидаясь ответа, Какаши подхватил под руку товарища, закруживая в танце вокруг стола, и аккуратно возвращая на прежнее место. — Ты с ума сошел? — эти удивленные глаза вместе с взъерошенными волосами создавали типичный образ самого настоящего сумасшедшего, непросто поехавшего, а конкретного психа. — я просто чай хотел попросить... — С ума? Я? Тебе ли об этом говорить? Ты лет двадцать уже не спишь, друг. — снова через спину бросил светловолосый, набирая воду в чайник. — Да тут уснешь... — Обито явно сказал лишнего, ведь еще минут пять назад пытался отвертеться от этой темы. — Так все же, что такого тебе снится? — Хатаке присел за стол, подталкивая Учихе кружку чая. — Я не хочу об этом говорить. — принявшись за еду, Учиха старался игнорировать настойчивый взгляд по ту сторону от свечи. Какаши не ел, он сверлил надменно вопрошающим взглядом, пока Обито наконец наигранно не подавился — хватит! Видишь я так есть не могу? — Не можешь есть — говори. — Ох-х... Сны? Да... Мне снишься ты... и Рин... и многое другое! И это так ужасно! — Обито срывался с хрипа на крик и обратно, продолжая активно рассказывать о своем сне, пытаясь во всех красках изобразить ужас, что испытывает каждую ночь. — Внезапное чувство тревоги и страха смерти, ощущение, будто сердце выскакивает из груди, нехватка воздуха и внутренняя дрожь, а главное — все это без видимых причин… Ну, я так думаю, ведь это было так давно, что уже должно было перестать быть причиной моих кошмаров. — Ясно. Значит меня ты там больше не увидишь. Сказал, как отрезал и принялся есть, не обращая никакого внимания на ошарашенного Учиху, что уставился круглыми глазами в полном недоумении. Проморгавшись, темноволосый постарался опомниться и продолжать, но последние слова будто все еще витали в воздухе, кажется, что эхом застряли в его голове. До вечера Обито ходил по дому, переваривая сказанное за завтраком, хоть и не подавал виду, старался избегать друга, все таки совесть у него была и он чувствовал вину. Какаши не хотел сильно давить на него, вот и сидел на диване в гостиной весь день, читая свою излюбленную оранжевую книжонку уже раз, наверно, в пятый за жизнь, когда солнце совсем исчезло, оголяя аккуратную россыпь звезд. Учиха, походив кругами, сначала осторожно, будто стараясь не вспугнуть, устроился на краешке дивана, глядя невзначай в окошко. Затем, в странном, наигранно ненарочном жесте, придвинулся ближе, заглядывая в книгу. — Тебе совсем заняться нечем? Напрягаешь блин. — очередная проверка на стрессоустойчивость от Хатаке. — Представь себе, да! — Обито показушно надулся, сложив руки на груди. — Я сижу в одиночестве в чужом доме, где практически нет даже мебели, и смотрю на такое скучное зрелише как ты! — Ну, не обижайся, я же тебе не запрещаю делать что-либо, — он притягивает Обито ближе, укладывая себе на плечо — проверка пройдена. — и даже буду рад твоей компании. Обито честно пытался вчитываться первые минут пять, но не все никак не выходило. И вскоре он начал засыпать, держался как мог, жаль сейчас он был предельно слаб, настолько, что все попытки были тщетны и он вырубился после очень непродолжительного боя с собой.