Отмель затерянных мечтаний

      Туман заливал раннее утро свинцовой тяжестью. Матовость его паров с каждым часом становилась всё бледнее, невесомее, пока вовсе не исчезла, позволив солнечным проблескам одаривать город теплотой, пригревая сочную траву.       Детям раздали по связке ключей, объяснив, как стоит отпирать дверь, и что делать, если сделать это не получается. На вопрос, всё ли им стало понятно, они ответили утвердительно, как, впрочем, и по обыкновению, ведь дети семьи Шингуджи не могли чего-то не понимать.       Утреннее какао помогло взбодриться от этих нудных лекций и, смотря в окно, мальчик отхлёбывал из кружки горячий напиток, а девочка сидела напротив, внимательно изучая все его действия, которых, как оказалось, было крайне мало, в связи с чем она быстро потеряла к нему какой-либо интерес. Сонливость спаивала глаза, заставляя смыкая веки. Белки горели пламенем, словно кто-то вытянул из них всю влагу. Корекиё поддерживал голову рукой, заваливаясь на маленькую ладонь так, что она неумолимо перекашивалась, словно ломаясь. Девочка пошла за сумкой. Допив напиток и сполоснув кружку, брат присоединился к ней и, всего через пару минут, Миядера старательно возилась с заклинившей дверью. Как на зло, та работала как новенькие часы при родителях, и как пьяный пенсионер, когда справиться с ней предстояло детям. Наполнив грудь воздухом, Миядера затаила дыхание, и дверь наконец поддалась.       — Противная, — скривилась она, похлопав руками, словно избавляясь от осевшей пыли после выполнения сложной и грязной работы. В глубине души она чувствовала сладкий привкус победы.       По пути в школу брелок на её сумке звучно побрякивал и подпрыгивал, словно отпружинивая от паров воздуха, шатаясь из стороны в сторону. Её длинные волосы так же подскакивали ближе к концам, а на лице притаилась успокаивающая улыбка. Она добродушно взглянула на Корекиё, когда заметила на себе его глаза, но тут же он смущённо уставился вдаль, высматривая дорогу к корпусу. Больше взглядом дети не встречались.       Незаметно для себя, мальчик в скором времени оказался перед воротами школы, а Миядера давным-давно свернула вглубь старшего корпуса, исчезнув из вида, что Корекиё пропустил.       Он заметил, что мысли его были забиты школой, но думы о ней пролетают в голове уже с неким безразличием. И вся неясность этой странности развеивается на пороге у класса, перед приоткрытой дверью. Мальчик почувствовал тошнотворный спазм, что свёл всё тело, заставив погрузиться в тремор. Словно бы вернувшись в момент поцелуя с сестрой, когда без стука в комнату проникла мать. Истинный ужас, застывший на белом лице, что вмиг стало пунцовым.       — Как же ты умудрился так обляпаться, даже не оттирается!       Тогда девочка взяла всё в свои руки, ведь положение её позволяло провернуть нечто подобное. Она сидела спиной к матери, отчего быстро предприняла нужные меры по спасению ситуации. Не осознавая, что следовало делать ему, мальчик чувствовал, как становится краснее гобелена над кроватью, того и гляди сольётся, отличишь лишь по тёмным волосам.       Девочка поворачивается на мать, стоящую в дверном проёме, и смотрит невинным взглядом непонимания.       — Киё, пойдём подстригаться, — подзывает к себе сына женщина. В её глазах читалось недоверие, лицо скривилось, не до конца понимая, что именно здесь происходит, но она постаралась скрыть это.       Сестра отсаживается дальше от мальчика, позволяя ему встать. Слишком нервный и нерешительный, он подходит ближе к женщине, слабым голосом спрашивает:       — А можно... Я не буду подстригаться?       — Что тебя навело на эти мысли? — мать в удивлении вскидывает брови, наблюдая за его смущением.       — Я... Хочу быть таким же красивым как сестрёнка... — его тихий шёпот заставил женщину нехотя пригнуться.       Девочка, смирно сидящая на его кровати, кротко улыбнулась, и их взгляды с матерью пересеклись. Женщина похлопала мальчика по голове, потрепав волосы. Она попыталась запомнить их такими, короткими, слегка вьющимися, в глубине души не желая их больше видеть.       После рождения Миядеры, детей ей больше не хотелось, она желала иметь единственную дочку, которую смогла бы лелеять, жалеть, баловать. Но её ждал огромный провал, ведь девочка явно не подходила под статус ребёнка, который хотел, чтобы его защищали. А ещё одна внезапная беременность выбила женщину из колеи, заставив забыть обо всём на свете.       Миядера же всегда хотела кого-то: брата, сестру, ей не было важно. И именно она была единственным человеком, который после рождения Корекиё по-настоящему любил его, когда для родителей мальчик стал почти главным разочарованием всей жизни. Он ощущал это, отчего на груди с каждым неправильным движением и неверным вздохом словно прибавлялось тяжесть, но приходилось мириться со всем.       Только мысли о том, что сестра его любит, помогали не погрузиться в самую глубь отчаянных скитаний по черепной коробке, а думать с наслаждением о том, когда он вновь сможет её увидеть. Лишь это спасало его, лишь это давало стимул перетерпеть уроки.       К его появлению в классе отнеслись с флегматичностью, словно в ничего не изменилось. Но целый день после на него посматривали косо, с некой злобой. В остальном, день смог пройти достаточно спокойно и, формально, именно такая жизнь в тот момент и закончилась.       Пренебрежительные взгляды на протяжении недели сменились подшучиваниями и странными колкостями, которые не отзывались острой болью в душе, а вызывали лишь недопонимание. Но на разговорах дело не закончилось.       — Не трогай!       Ножницы дважды лязгнули рядом с его ушами. Резко обернувшись, он чуть не напоролся на лезвие глазом, что вызвало у противников тихое удивлённое затишье, которое резко сменил гомерический хохот. Резвые движения мальчика походили на эпилептический припадок, но не теряя уверенности, Шингуджи резко выбивает ножницы из рук одноклассника, стоящего напротив. Смех стих так же резко, как и начался. Противник, стоящий впереди дважды шокировано моргнул.       Резкий толчок под дых и ещё один удар прямо по адамову яблоку, затем смачная затрещина по макушке и хлопок по щеке. Последний раздался с жуткими последствиями, отзвенев эхом по кирпичным стенам. Навзничь упав, Шингуджи прикрыл лицо рукой и почувствовал как теперь и по спине пришёлся удар. Трижды ткнув заострённым носом обуви мальчику под ребро, издеватель позвал своих друзей и удалился. Корекиё слышал, как их разговоры стихали, сменяясь звонким гулом пустоты. Дыхание восстановить оказалось куда сложнее, чем ожидалось, он чувствовал, как противная слизь словно облепила его горло, не собираясь покидать узурпированную территорию. В попытках откашляться, его гортань дрожала, создавалось ощущение, будто по ней начали медленно скоблить лезвием.       Когда в глаза стал возвращаться блеск, когда свет, проникающий внутрь, позволял разглядеть что-то кроме призрачной пустоты и чёрного пласта асфальта перед лицом, он собрался с силами, и попытался подняться. Первая попытка оказалась провальной, но со второй он сумел удержаться на ногах, и кое-как заковылял до дома. Преодолевая весь путь, он старался сдержать нарастающую истерику, чтобы не разреветься на улице. В глазах всё плыло, но ни одна слеза не скатилась до того, как он перешагнул порог дома. Почувствовав безопасность, он заметил за собой гортанную дрожь, пляшущий подбородок и мокрое лицо. Именно сейчас он дал слабину и слёзы горьким градом катили по щекам.       Ноги медленно поднимались, а сам он безжизненно свалился на кровать, как только она показалась в ближайшем радиусе.       Все мысли сбиваются в комок, лень становится даже думать о чём-либо, лень поражает, лень обескураживает. Подушка вбирает все слёзы, равно как и воздух. Появляется желание задохнуться. До предела напряжено тело, руки подвергнуты неистовой тряске, а на душе ничего, кроме пустоты. Сердце начало постепенно успокаиваться, стихая, дыхание смогло выровняться, а глаза прикрылись в усталости. Именно тогда он перестал замечать всё, что происходит вокруг.       В реальность его возвращает тихий голос сестры, доносящийся из далёкого вестибюля.       — Киё, я дома.       Пропустив мимо ушей то, как дверь дома была отворена, он продолжал безжизненно лежать, не сдвинувшись ни на миллиметр. Девочка шла бесшумно, словно ногами пола и не касалась вовсе. У Корекиё не получилось стереть все следы паники с лица, и размазанные слёзы так же не хотели убираться. Мальчик лишь с большей силой уткнулся головой в подушку, приняв мёртвое положение.       — Киё? — чуть громче произносит Миядера, а в голосе её слышна осторожность. Приоткрыв дверь, она заглянула в его комнату. Перейдя на тихий шёпот, она всё так же спокойно вошла внутрь. — Спишь?       Ответа не последовало. Корекиё старался не шевелиться, хотя со сбитым истеричным дыханием сделать это почти не предоставлялось возможным.       — Измучился, бедный...       Она продолжала сидеть рядом, проводя ладонью по его спине. Непроизвольные всхлипывания всё же взяли над мальчиком верх, и сестра тихо вздохнула.       — Не притворяйся. Что случилось?       — Ничего.       Подушка зажевала его ответ, высвободив лишь неразборчивое бурчание. Как только сестра нагнулась у нему ближе, он сильнее впился в подушку лицом, отчего девочка нахмурилась. Он ощутил её холодные руки даже сквозь рубашку, и на все попытки разузнать, что стряслось, мальчик отвечал лишь мотанием головы, и желанием выкрутиться из её рук. Сестра отпускает его и тот апатично сваливается, вновь вжавшись в наволочку.       — Корекиё, объясни мне, что произошло.       Мальчик молчит.       — Если ты не скажешь, из-за чего ревёшь, я сейчас же уйду, и больше никогда с тобой не заговорю.       Мальчик затих, почувствовав жгучую горечь. Словно шприц воткнули в самую сердцевину души, и начали выкачивать всю сущность, так медленно, но так болезненно. Чтобы избавиться от этого чувства, он начал аккуратнее дышать, реже, стабильнее, до тех пор, пока боль не уймётся. Но она не собирается униматься. Появилось ощущение затянутости, словно кто-то ватой заткнул горло. Ещё пару секунд тихих всхлипов, и он услышал, как сестра встаёт с кровати, унося с собой призрачное тепло.       — М-мия, пожалуйста, не уходи!       В отчаянии Корекиё бросается к ней, но сестра перехватывает его.       — Боже мой-       Её глаза округлились, она сразу же схватила его лицо, начав разглядывать, нежно поглаживая щёки. Тот нервно сглотнул, вертя головой в стороны, но Миядера не позволила провернуть этот трюк, и мягко хлопнула мальчика по плечу, чтобы тот успокоился.       — Кто это сделал? Об этом сегодня же узнают родители. Говори, чьих рук дело?       — Н-не надо, М-мия, пожалуйста...       — Кто это сделал? — всё так же твёрдо спрашивает она, смыкая челюсть.       — Это всего один раз, я сам виноват...       — Одного раза вполне достаточно. Или хочешь потом повторить?       — Н-нет...       — Тогда говори, кто к этому причастен?       Слёзы вновь окропили горящие щёки, а девочка непонимающе нахмурилась. Она притянула брата к себе и тот наконец смог уйти от её пристального взгляда.       — П-пожалуйста, н-не рассказывай родителям...       Миядера почувствовала, как мальчик вжимается в полотно её школьной формы, как ищет невесомой защиты от родителей и всех внешних воздействий. С сочувствием она гладила его шею, плечи, руки. Не подсознательно ощутив его страх, она уложила брата в кровать и примостилась рядом, позволяя ему прижаться к себе.       — Почему они сделали это с тобой?       Горло словно зажглось адским пламенем, а он сильнее уткнулся в её грудь. Положив руку на его голову, Миядера ощутила шишку, боль от которой разлилась по телу мальчика и тот проскулил. Она перехватила его за плечи, и поцеловала в лоб. На нём остался нежный блеск её нюдовой помады.       — Расскажи мне, почему они с тобой так поступили, — и перейдя на тихий шёпот закончила. — Родители не узнают об этом.       — Им... Не понравилось, что я почти не выгляжу как мальчик... Они захотели обрезать мои волосы, но я сопротивлялся... Это не понравилось им ещё больше... — он нервно сглотнул. — Они называли мои волосы уродливыми... Это... Правда?       Она одарила его поникший профиль сочувственным взглядом.       — Нет, милый... Нет. Они очень красивые и очень тебе идут.       Мальчик придвинулся к ней ближе, ища защиты, ведь страшно ему было даже думать о тех людях, и что они могут сделать, если только пожелают помешать ему спокойно жить.       — Ты всё же хочешь их обрезать? — сестра устало скрутила меж пальцев пару локонов, и отпрянула от него. Тот остался неловко лежать посреди кровати, не двинувшись с места.       — Я-я не знаю... Они ведь... Не отстанут...       Девочка поднялась с кровати и незаметно для себя кивнула. Она отошла к портьерам и позволила себе раздвинуть их, чтобы свинцовая тяжесть, закалившая небо, могла хоть немного осветить темноту комнаты. Пасмурная погода продолжала действовать на нервы.       — Дети ужасно жестоки, — вдруг раздаётся у него за спиной.       Из тишины, разрываемой грохотом колец о карниз, этот звук показался резко выдранным, словно кто-то внезапно вырвал волосок на руке.       — Если ты захочешь, ты всегда можешь подстричься, помни об этом. Но если ты готов отказаться от того, что тебе действительно нравится, из-за неприязни общества, стоит задуматься, нравилось ли оно тебе вообще.       «Если ты такой слабак, то и подстригайся. Ты не достоин длинных волос», — словно цедило из её слов. Ничего подобного она не имела в виду, но голова накручивала это сама собой. Закусив губу, мальчик придвинул колени ближе к груди, уткнувшись в них подбородком. Тело словно кинули в чан топлёного снега, и холод забрался даже в подкорку сознания, на спине выступил пот, по ней же, с неведомым шуршанием словно заскользила змея. Холодная ладонь ложится на его плечо, и сестра вальяжно присаживается рядом, наклонившись к его лицу. Спавшие пряди защекотали руки мальчика, словно кто-то водил по его предплечью мягкой кисточкой.       — Это больно, мерзко, противно, я понимаю. Но ты вытерпишь. Ты сильный.       Остановившись в паре сантиметров от его лица, она внимательно изучала его мимику, дрожание ресниц, неловкое подёргивание бровей. Холод вновь пробежал по спине. Она тихо прошептала:       — Я верю в тебя.       Ещё долго мальчик непонимающе отвечал взглядом на её взгляд, он продолжал молчать, в то время пока мысли в голове скрутились в единый комок, словно спутанная новогодняя гирлянда, развязать которую становится настоящим зимним квестом.       — А сейчас, чтобы мама с папой ничего не узнали, мы замажем твоё несчастье пудрой и тональником. А то родительское прибытие состоится уже через полчаса...       От щекотки, мальчик сморщивался, а сестра мягко держала его за плечо, и нажимала на него, когда этого требовала ситуация. Корекиё в те моменты словно сбрасывался к заводским настройкам, к начальной, стартовой, бесчувственной точке.       Родители ничего не заподозрили, не заметив даже перемен в поведении Корекиё, что по обыкновению редко говорил о чём-то, но здесь даже словом не обмолвился, стоя в углу комнаты, пусто рассматривая ворсистый ковёр. Он замкнулся в себе, опасаясь сказать хоть что-то, что могло бы натолкнуть родителей на думы о его настроении, поэтому просто молчал. Это оказалось слишком легко. Родителям было почти безразлично, говорит ли он что-то, или нет, а мальчик в тот момент лишь нервно выгибал пальцы, как бы пытаясь их сломать, но страх боли был сильнее.       Под вечер сестра не пришла, отчего ему чувствовалось, что он навеки был ею покинут. Лишь наутро она мягко поцеловала его в лоб и позвала к себе, когда тот переоделся. Девочка наложила слой пудры и выпустила его из комнаты, начав переодеваться сама. Весь контакт того утра на этом был разорван.       Сказать, что в школе к мальчику были вопросы насчёт внешности — не сказать ничего. Издеватели сдерживали возмущённые вздохи, не ожидая увидеть его лицо целым и невредимым, в то время как Шингуджи ощущал тихое торжество справедливости.       Школьные уроки тянулись мучительно медленно, и мальчик изредка трогал щёку, параноидально закрывая её ладонью, как бы опираясь на руку.       Закусив губу он смирно списывал задания с доски, изредка листая учебники, чтобы удостовериться в правильности вызубренного материала. Под конец урока учительница раздала детям бланки, которые следовало передать родителям. Непонимающим взглядом женщина оглядела пустоту в своих руках, и подошла к Корекиё.       — Шингуджи-кун, нужно заполнить согласие на участие в школьных олимпиадах. Тебе и ещё паре учеников не хватило бланков, можешь мне помочь? Мы сходим в учительскую, допечатаем бланки и ты передашь их остальным ребятам, которым не хватило?       Немного скривившись, мальчик кивает, и послушно направляется за классной руководительницей. По пустым коридорам они проходят тихо, лишь каблуки женщины тихо отбиваются о бетонную плитку.       — У тебя дома всё хорошо?       Мальчик нахмурился сильнее, ощущая неловкость. Он не собирался ничего рассказывать учителям о своей семье, это выглядело предательством не только родителей, но и сестры. Он ответил тихим согласием и увёл взгляд в сторону, от учительницы.       — Родители не бьют?       — Нет.       — А откуда синяк на щеке?       Он едва не остановился на месте и силой удержался, чтобы не развернуться и пойти в обратную сторону. Он не понимал, как эта женщина может позволить себе лезть в дела его семьи и сомневаться в её благополучии.       На ответ потребовалось несколько больше времени, чем Шингуджи рассчитывал.       — Споткнулся.       Осознав, что подобный ответ женщину не устроил, мальчик продолжил:       — Споткнулся на лестнице и ударился о перила.       Гулким, оглушительным эхом раздался по школе звонок на перемену, и когда этот звук распустил всех учеников со своих мест, предоставив место тишины свирепому балагану, женщина открывает учительскую. Она отсканировала ещё несколько листов и передала их Корекиё, тот же неловко перехватил их из её рук и направился в класс.       — Спасибо за помощь, Шингуджи-кун.       Не оборачиваясь, он неловко кивнул, продолжив идти в кабинет. Коридор наполнился людьми, и больше не был таким пустынным. Все эти люди оживлённо общались, рассказывали и показывали что-то, кто-то просто смотрел вдаль. Но Шингуджи чувствовал, словно все питают ненависть к нему, что все следят за каждым его движением и готовы порвать ему глотку, только лишь учителя скроются из вида.       Дрожащими пальцами он сжал бланки, так что бумага слегка прогнулась, оставив небольшой залом в самом краю листов. Только он достиг кабинета, как тут же нырнул в него, и отложив каждому ученику по листу, что на уроке им не достались, быстрым шагом направился в уборную.       Отлучившись в туалет, он подошёл к большому зеркалу над раковиной. Синяк почти полностью виднелся на его щеке, из-за облезлой пудры. Она свалялась и почти исчезла, оставив кожу в первозданном виде, с лопнувшими капиллярами и мерзкой синевой.       В голову ударил жар, отчего он едва удержался на ногах, прильнув ладонями к холодному умывальнику.       Голова не генерировала и малейшей идеи, все потуги связаться с мыслями стали тщетными, и не придумав ничего лучше, он вернулся в класс, сев за своё место, опёрся больной щекой в руку. Та сильно ныла, но ничего более он сделать не мог, из-за чего приходилось терпеть.       Как только он отсидел все уроки, мальчик быстрым шагом направился в дом, уткнувшись лицом в мощёную тротуарную плитку. Корекиё не любил ходить по городу, там было слишком людно, а именно сейчас ему меньше всего хотелось встречаться взглядом хоть с кем-то, и даже несмотря на то, что через парк идти было чуть дольше, он выбрал культурный выход из ситуации, сократив если не путь, то возможность встречи взглядов с другими людьми.       В городском парке было гораздо спокойнее, почти пустынно, словно на город обрушилось проклятие и помогло истребить девяносто процентов населения. Таким это место мальчику нравится куда больше. Он чувствовал одиночество, несомненно, но не ощущал жёсткой необходимости в общении, в нём скорее проглядывали проблески интроверсии и нежной меланхоличности. Да и последнее время, с возвращением в школу, он ощущал отвращение ко всем людям, кроме сестры. Она то единственная, кто всегда его поддерживает и на самом деле любит за все недостатки. И он любил её больше всех на свете.       За густыми кронами деревьев почти не виднелось неба. Лишь небольшие проблески солнечных лучей, продирающихся сквозь кучевые облака, могли освещать старый фонтан, посреди аллеи. Почти вся плитка с его торца ссыпалась, её сметают вместе со столь редким мусором, а струи воды так криво летят в стороны, словно под землёй кто-то хилый, сидит, и набирая в рот воду, выпускает её через коктейльную трубочку, окропляя воздух.       Мальчик слегка нахмурился, посмотрев на это жалкое зрелище, и вернулся на свою дорожку.       Вдалеке, сквозь просветы зеленеющих кустов уже можно было разглядеть район с их домом. Шингуджи поднажал, и спустя несколько минут уже отпирал громадную калитку. Сейчас, со стороны это выглядело комично: крохотный мальчик возится рядом с огромными воротами, которые превышают его рост почти в три раза. Но ни вчера, ни сегодня было явно не до смеха.       Проникнув в дом, он заходит в ванну и уже там, в полной тишине огромного поместья рассматривает свою щёку. Он аккуратно касался этого места, боясь, что если надавит сильнее, сухая кожа треснет от натиска. В зеркале отражалось его отвращённое лицо, направленное на самого себя. С этим синяком он стал выглядеть куда уродливее, чем был раньше. Ситуацию спасали лишь волосы. Именно эти локоны стали отдушиной. Представляя себя с длинными волосами, он мечтал наконец выглядеть красиво. Так же, как выглядит сестра.       Едва заслышав возле входа копошение и звон ключей, мальчик быстро сбежал встречать сестру. Услышав тихий резвый топот, Миядера опускает сумку и снимает ботинки. Влетев в дверной проход вестибюля, мальчик обеспокоенно смотрит на её приветственную улыбку.       — Мия, вся пудра облетела.       Она спокойно забирает сумку с пола и выпрямившись заглядывает в его лицо, изнурённое, неправдоподобно задранное вверх, словно она была выше его не на десяток сантиметров, а на полметра. Девочка обвела его взглядом, схватив брата под руку, мягко ступила в коридор. Они дошли до кухни, и девочка заставила брата сесть на один из стульев.       — Это заметила учительница, Мия... О-она думает, что это сделали родители...       — Ну-ну, успокойся. Она не должна лезть не в своё дело.       — Все, наверное, уже видели этот синяк...       — Если это так, то ты больше не собираешься его скрывать?       Из сумки показался крохотный круглый футляр, маленькая палетка, и тут же застыла в воздухе, в ожидании ответа.       — Н-нет, собираюсь.       Девочка понимающе кивнула и, набрав на пушистую кисть телесную пыль, заштукатурила посиневшую щёку. Мягкость пышного ворса и щекотание пудры заставляли его чихнуть, но мальчик сдержался, лишь глаза заблестели от подступившей влаги.       — Всё готово, теперь можешь так сильно не переживать.       Но мальчик неловко поднимается. Он жалобно глядел на сестру, ища в её теле сочувствие, но она не замечала его замешательства, а размеренным тоном начала напевать меланхоличную мелодию, возвращая пудру в отсек школьной сумки. Она двинулась прямиком в свою комнату, а брат смущённо следовал за ней. Его голос дёрнулся, когда он попытался вновь связаться с ней.       — М-мия...       Она обернулась на него, наконец заметив странную подавленность. Вопросительно взглянув и ожидая продолжения, она зашла в свою комнату и замерла на месте.       — Пудра стёрлась ещё в середине дня, если не раньше... Она плохо держится, на долго её не хватает...       Спокойно кивнув, она отошла к кровати, подзывая мальчика к себе. Поставив сумку на пододеяльник, Миядера протянула ладонь, а на ней лежала та же драгоценная палетка.       — Возьмёшь её с собой в школу. Кисточку ты с собой незаметно не протащишь, но там есть маленький спонжик. Им, конечно, работать сложнее, но всё же лучше, чем пальцами.       Корекиё неловко забирает её, благодарно кивнув. Через пару секунд сестра вновь взглянула на него, его испуганный и потерянный взгляд смотрел в пол, и он не двигался с места. Что-то в груди её не подсознательно дёрнулось. Она мягко обняла его за плечи, докоснувшись до макушки.       — Ты так сильно переживаешь?       Отрывистый кивок словно вздрагивание, внушали ещё большую жалость к младшему брату. Она уткнулась губами в его голову, притянув на себя. Усадив его на собственные колени, она сладко поцеловала мальчика в висок и начала что-то тихо шептать. Он смирно сидел, чувствуя ещё большую напряжённость, но её тёплое дыхание позволяло хоть немного расслабиться. Голова шла кругом, а мальчик упёрся виском в её плечо. Сестра мягко легла на спину и словно любящая мать прижала его голову к себе. Её тихое, почти невесомое дыхание теплотой одаривало его макушку, пригревая. Он прикрыл глаза, почувствовав, как часто забилось собственное сердце, а в ушах разразились удары, словно кто-то с быстрой периодичностью стучал в гонг.       Лежать так было утомляющим занятием. Корекиё почувствовал, что сестре становится тяжелее дышать, но не желая казаться слабой, она всеми силами это скрывает. Мальчик поднимается, и садится рядом на кровать. Растянувшись по всему матрасу, как дети делают снежного ангела, валяясь на ледяной пелене, девочка сладко простонала от удовольствия, расслабив после тяжёлого дня все группы мышц и ощутив, как прохрустел позвоночник.       Почувствовав себя лишним в её удовольствии, словно увидев нечто более личное, он решает отойти за стул, который находился рядом с кособоким шкафом. Заметив его перемещение, Миядера пару секунд смотрела на него успокоенным взглядом, а после поднялась, и начала переодеваться.       Она стягивает с ног чёрные чулки, оголяя подтянутые, гладкие икры. Ногти окрашены жемчужным лаком, восхищающим своим блеском. Корекиё отвёл взгляд, как только заметил, что пялится на неё, но далось это с трудом, так как взгляд к её фигуре словно бы прилип. Заметив это, девочка тихо хмыкнула, от чего Корекиё покраснел ещё больше.       — Надо тебе и на вторую щёку пудру нанести, а то странно получается. С одной стороны матовый, как фарфоровая кукла, а с другой — красный как помидор.       Словно осознав свою повинность за взгляды, он нервно сглотнул, заметив, как сестра продолжает переодеваться. Взгляды брата, похоже, её ничуть не смутили, а лишь раскрепостили. Заметив, что он мельком поглядывает на неё, Миядера устало закатила глаза.       — Смотри ты на своё здоровье, раз так хочется.       Невесомое тело приблизилось к брату, а тот разгорячившись, отвернул голову, ощущая на своём теле её всеохватывающий взгляд. Она смотрела на него с той же жадностью, и интересом, её руки докоснулись горящих щёк, от них словно отливал пар, Корекиё был ужасно смущён.       — Какой ты странный... Говорят отвернуться — подглядываешь. Позволяют смотреть — сопротивляешься.       Она говорит это без насмешки, мягко, расслабленно. Никакой злобы в её голосе не было, лишь чуткость, учтивость. Сестра проводит рукой по его плечу, наклонившись перед ним. Взгляд мальчика скользнул по ключицам и ниже. Уголок её губ потянулся вверх, а разум брата вспыхнул, как зажжённая спичка.       Она отошла к ребристому зеркалу, а Корекиё так и не поднял глаз. Лишь когда сестра вернулась, он беглым взглядом оглядел её. В глаза тут же бросилась яркая помада, что по сравнению с бледным блеском казалась огромным контрастным пятном на её лице. Глаза сияли, словно блистали раскатами фейерверков, девочка, лукаво улыбаясь, смотрела на него.       — Я тебя люблю.       — Я-я тоже...       — По тебе не заметно.       Худое тело приземляется на его колени, она удобно усаживается, заставляя мальчика трепетать от нахлынувшего возбуждения. Её поцелуи были такими славными и горячими, что он не переставал ощущать приятные покалывания в груди. Она с вожделением отстранилась и, отдышавшись, накинула домашнюю рубашку, а брат в последний раз, со внутренним наслаждением любовался её кружевным чёрным бельём.       Родители продолжали таиться в неведении пакостей их детей. Лишь ощущали, насколько более крепким и любящим между детьми стало взаимодействие.       Чем слаще отношения старшей сестры к младшему брату, тем сильнее у них ментальная связь, грань доверия и взаимопонимания. Чем лучше младший брат относится к старшей сестре, тем спокойнее и лояльнее будет отношение и к нему. Это они могли себе позволить, словно актёры прекрасной драмы.       А в школе тем временем разворачивалась целая анархия. Ещё пара дней понадобилась обидчикам, чтобы дойти до нужного умозаключения. И уже в следующие двадцать четыре часа пудреница была выпотрошена, мелкие кусочки свалявшейся пыли были подобны крошёному стеклу. Их было так много, но общей массой так мало, что он удивился. Словно сердце примерно так же разбилось, подобно этой палетке, а большая часть его, после увиденного просто растворилась. Холодок прошёлся по спине, он ощущал, что сегодня получит по голове. Сестра же, услышав подобное, лишь смиренно выдохнула и провела рукой по его волосам.       — Давай расскажем родителям. Мне совсем не нравится, к чему это всё приближается. Они должны знать правду, понимаешь?       А мальчик лишь задрожал, его зрачки запрыгали от волнения, пока глаза заплывали блеском. Поджав губы сестра больше ничего не сказала.       Он начал носить чёрную маску. Сестра начала часто красить свои губы в алый, и целовать его с такой страстью, с какой не могут себе позволить целоваться никакие любовники.       Корекиё перенял на себя мотив красить губы яркой помадой, когда нечаянно взглянул периферийным зрением в зеркало. Сестра поддерживала его в подобных «начинаниях» и любовалась его внешностью, что постепенно, с каждым новым днём становилась её живым зеркалом. Её это прельщало.       Шингуджи нравилось ходить в маске. Никто не мог разобрать, что творилось у него в голове, эмоции скрывать стало гораздо легче, и напоминание о любимой сестре так же давало о себе знать, откликаясь приятным трепетом, когда он вспоминал, отчего губы липнут к ткани внизу лица, и в тот же момент непроизвольно улыбался. Это приносило ему колоссальное удовольствие.       «Губы у него крашеные!»       Раздался оглушительный хлопок.       «Выглядишь как грёбаный гей!»       Лязг мгновенного выдвижения лезвия канцелярского ножа.       «Ты долбанутый, раз хочешь выглядеть женственно!»       Градом лились слёзы, окропляющие огненные щёки. Спина горела, из ран струилась кипящая кровь, кожа в синяках и побоях, большие ожоги от зажигалок разбросаны по всему телу. Весь он терзается в адовых муках, чувствуя как свет всё стремительнее исчезает, предоставляя место ужасающей темноте.       Его подняли на смех.       Его публично унизили.       Его морально убили.       Он не помнил каким образом, смог добраться до дома, не осознал этого. Он запомнил лишь то, что по пути его шатало по всей аллее и то, как больно ему было даже дышать. А все остальные люди были безразличны к нему. Никто толком и не смотрел в его сторону, а те, кто встречался с ним взглядами, опасаясь, обходили за пару метров. Именно тогда он понял, что окружающим наплевать на всё, что с тобой связано. Никто не обращает на тебя внимания.       Кровать приняла его как родного и даже не закрыв главную дверь дома, мальчик тихо дышал, боясь издать хоть малейший звук громче хриплого вздоха. Он распластался на животе в той позе, которая приносила бы меньше дискомфорта, хотя казалось, с такими следами ненависти, подобного положения тела уже не найти.       Он беззвучно заплакал. Он ничего не помнил, ничего не чувствовал, вся боль была утеряна, в душе осталась лишь опустошённая зияющая дыра. Он желал провалиться сквозь землю, ощущая свою ничтожность.       Не слыша ничего, мальчик пропустил, как в его комнату проникла сестра. Она быстро подбежала к его беспомощному телу, аккуратно беря за руки. Он криво пошатываясь, принял сидячее положение. Их взгляды встретились.       — Кто это сделал?!       — М-мия, не на-       — Я тебе говорила! — разъярённо твердит Миядера, хлопнув его по коленке. Мальчик скривился ещё сильнее. — А ты не слушал! Нужно было сразу с этим покончить! Нет, да нет! «Такого больше не повториться, это всего один раз было», — передразнивает его сестра. — Вот и получил опять!       В неистовстве, слёзы вновь побежали по мокрым щекам, а глаза защипало. Он зажмурился, напрягшись, когда сестра занесла руку вблизи его головы. Ощутив смачный подзатыльник, он лишь сильнее поник, спрятав лицо в ладонях. Девушка уходит, не обращая внимания на его обессиленные рыдания.       Дом казался пустым, а мальчик чувствовал себя ещё более опустошённым.       — Снимай рубашку и ложись на живот, — с недовольством произносит она, вновь сев рядом. В руках её несколько ватных дисков и бутылёк перекиси.       Воспалённые раны показались из-под грязной ткани. По краям все порезы были красными и почти все уже затянулись бордовой коркой. Холодный диск скользил по посиневшей коже, и едва касание пришлось по ране, мальчик скривился и простонал, словно в открытый порез залили раскалённый свинец.       — Успокаивайся, всё.       Ещё одно обжигающее касание, приходится по резной надписи, аккуратно выцарапанной прямо на огромном фиолетовом пятне синяка, словно олицетворяющем разводы космоса. Кто-то не пожалел своих каблуков.       — «Урод», — тихо шепчет девушка, сморщившись, и замечает, как Корекиё напрягается, сжавшись в жалкого, потерянного человечка. — Теперь на тебе висит клеймо.       Она ещё раз прошлась по выцарапанной надписи диском, и заменила его на новый. Грязь вместе с кровью впитывалась в волокна, создавая на белом диске красные и коричневые следы. Весь он чуть позже стал однородного грязного цвета.       Крест на крест он закрывает лицо руками, разрываясь от невыносимой боли, стараясь сдержать всё в себе. Его спина вздымается, а он истерически дрожит, не в силах остановиться.       — Прекращай реветь, сам виноват. Нужно было сразу жалобу писать.       Она злобно поднялась с его кровати и пару раз махнув рукой, чтобы перекись успокоилась, накинула на него грязную рубашку, дабы предотвратить ещё больший озноб.       С работы родители освободились пораньше, ради такого случая было позволительно. В дом они вернулись не очень быстро, словно и не спешили никуда. Их спокойствие вселяло надежду в Миядеру, которая опираясь на резной шкаф, приняла их лёгкую верхнюю одежду.       Оглядывали родители его с отвращением и, видимо, наблюдать за ним было столь противно, что верхняя губа матери в призрении приподнялась и задрожала, а нос, равно как и лоб, сморщился. Она коснулась рукой его плеча, отчего мальчик дёрнулся. Словно разрядом тока по телу прошёлся холод её пальцев, а длинные ногти оставили пару почти невесомых белых царапин. Сестра, нахмурившись, стояла поодаль, скрестив руки на груди, внимательно наблюдая.       — Это первый раз?       — Первый, — резко соглашается мальчик.       Женщина поворачивается на дочь, и встретившись с той глазами, видит как Миядера побледнела. Уставившись в пол, она отрицательно качнула головой.       Больше никто не проронил ни слова. Родители увели дочь из его комнаты, оставив мальчика в разочаровывающем одиночестве. Он апатично свалился на простынь, и сразу пожалел, что сделал это. Всё тело пронзила острая боль, от которой прошлись мурашки, и зазнобило похлеще лихорадки при простуде. Он хотел уснуть, но не мог этого сделать. Он хотел очистить сознание от всех мыслей, но они продолжали лезть в голову, засоряя черепную коробку, портя и без того мерзкий день.       В ушах зазвенел звук отворившейся двери.       — Ты переводишься в другую школу. На выходных мы подаём документы. В старую ты больше не вернёшься, завтра дома.       Грудь его неровно вздымалась, дыхание сбитое было направлено в сторону окна. Не взглянув на мать, мальчик пусто смотрел на зелёный шёлковый торшер, отражающий полоску света, доносимую открытой дверью, прямиком из коридора. Ещё пару секунд постояв так, женщина, опустив взгляд, тихо прикрыла дверь до щелчка. Комната вновь погрузилась в чернеющий сумрак.       После всех надругательств он чувствовал себя грязным, униженным, но уже будто ощущал, что заслужил это. Длинная рубаха не согревала, а наоборот позволяла себе кутать его тело в холоде. Позвонки проступали через ледяной шёлк, острые лопатки выпирали. Мышцы напряжены до предела, рёбра сдавливают вопящее сердце. Всё тело просит о помощи и ноет от обилия беспомощности, всё трясётся от страха и боли. Он жаждет почувствовать рядом с собой хоть кого-то, но никто так и не приходит на помощь.       День мучительно долго гас.