Отмель затерянных мечтаний

      — Меня пугает твоё уныние. Я понимаю, тебе неприятно, мерзко, ты весь сам не свой, но всё наладится, почему ты так переживаешь из-за этой ерунды?       Портьеры резко разошлись в разные стороны, позволяя столпам пыли вздыматься вверх, из-за чего сестра закашлялась. Мальчик ничего не ответил, и без желания поворачиваться на неё, продолжал смотреть в стену, противоположную окну.       Дома он сегодня остался один, и это одиночество его сильно пугало. Одно дело было, когда он чувствовал себя одиноко среди других людей, которые ходят вблизи него, в стенах одного дома, но совсем другие ощущения вызывала абсолютная пустота огромного поместья. Шингуджи почти не поднимался с кровати, почти не переворачивался, потому что знал — если двинуться хоть на миллиметр, всё тело вновь пронзит боль, сравнимая с падением на бетонный пол с крыши многоэтажного здания. Лицо его было опухшим, а лобная доля пульсировала от недавних тихих истерик, в связи с которыми и подушки были заляпаны солёными пятнами. Но как только время начало приближаться к полудню, он почувствовал необходимость привести себя в порядок, как минимум для Миядеры, что должна была вернуться пускай и не столь скоро, но так у него появлялась хоть малейшая доля мотивации к преодолению апатии.       Сестра его попыток не оценила, и сейчас, наблюдая за ним, почти мёртвым изнутри, она плотно сжимала губы, стоя у окна.       С самого момента её возвращения, он встретил девочку возле двери, стараясь перебороть себя и свою боль. Он помнил, как Миядера помогла ему обработать раны, и как успокаивала. Эти воспоминания сейчас казались куда ценнее, чем то, что осталось вне рамок памяти. Остального он и не хотел помнить, желая сохранить лишь положительные моменты. Но не весь негатив получается забыть с той же лёгкостью, как хотелось бы сохранить позитивный настрой.       Сестра с присущей нежностью, словно ничего не произошло, притянула брата к себе, и тот скрючился на месте, тихо простонав. Прильнув к ней лишь верхней частью тела, он почувствовал, что на большее не способен. Её тонкие пальцы ощущались на боках, он слегка дёрнулся от прикосновений, но девушку это не смутило. Она аккуратными действиями вызволила его на верхнюю ступень, и когда они вдвоём окончательно вышли из вестибюля, прикрыла массивную дверь. Сестра целовала его губы, щёки, плечи, шею, всё делала нежно и аккуратно, боясь навредить мальчику. От подобных действий Корекиё лишь заливался смущением, его щёки горели от стыда, а все действия казались ему безумно неправильными, из-за хотелось провалиться сквозь землю.       Ровно, как и сейчас, он желает лишь спокойно уснуть, чтобы больше не приходилось ощущать себя загруженным. Сон казался единственной и правильной в тот момент стратегией, которую можно было использовать во избежание контактов с окружающим миром. В моменты одиночества он жаждал, чтобы кто-то находился рядом с ним. Сейчас же, когда за спиной стоит Миядера, он чувствовал ещё больший дискомфорт, а свою ненужность в данной ситуации сестра начала осознавать самостоятельно.       Она ощущала себя подавленно, в большей степени из-за своих действий. Совладав с собственными мыслями она постаралась сделать попытку наладить связь между ними, переборов стену, которая выстроилась между ними за вчерашний день.       Подсев на его кровать, совсем близко, она с нежностью коснулась его согнутой ноги, проведя по коленной чашечке. Проворные пальцы приближались ползком по усталому телу, ближе к кистям придвигая собственные руки. Ладонь к ладони, словно стараясь найти выверенное положение, когда все рельефы, полосы и линии жизни соприкасались бы идеально, она обследовала его руку, притянув второй его на себя, перехватив за слабое запястье. Не смея сопротивляться, мальчик поддаётся самостоятельно стараясь перебороть усталость и отвращение.       — Ты же знаешь, насколько сильно я люблю тебя, верно, мой милый? Сильнее кого-либо на этой планете, знаешь же? Так почему же ты такой недовольный, когда смотришь на свою сестрёнку? — с каждым предложением голос становится всё тише, а вопросы всё более каверзными, и хоть в тоне её не было насмешки, иронии или издевательства, возникало ощущение, что за счёт этих вопросов ей хотелось устроить скандал. Но ничего подобного не случилось. Она оказалась на удивление терпеливой даже после десятка молчаливых секунд.       — Неужели ты всё-таки не любишь меня и соврал?       — Л-люблю, Мия! Я-я бы никогда!       — Докажи это своими действиями, а не словами, — повелительно произносит Миядера, нахмурив брови.       Попыткой исправить собственные промахи прошлого, она лишь усугубила положение, чего в какой-то степени и ожидала, даже не надеясь на положительный исход. И несмотря на нежность её поцелуев, ощущение неприязни мальчика к подобным действиям не заметить было невозможно. Тремор его тела был настолько ощутим, что казалось, словно весь воздух вблизи его тела начинал содрогаться в такт его дёрганным движениям.       Всё, что могло произойти дальше и куда предоставлялось возможным завести ветвь последующих действий, проносились быстрыми кадрами, словно воспоминания в фильмах, и сосредоточится на чём-то одном у неё выходило скудно. Рассудок её покинул и всплыли поверх разумного в большинстве собственные желания и интересы. Никакого руководства чувствами, которые испытывал брат. Всем остальным она решила пренебречь.       Повалив его на кровать, Миядера заметила в его глазах напуганные искры, пока тот жалобно глядел на неё, приподняв брови. Затаив дыхание от боли, разъедающей спину, словно кислота, мальчик чувствует её руки на своих бёдрах. Излишне выверенные движения, она почти всегда достоверно уверена в собственных действиях. Её волю почти невозможно сломить. А волю Корекиё почти невозможно восстановить.       Аккуратными движениями пальцев, Миядера высвобождает пуговицы, расстёгивая его рубашку, оголяя грудную клетку.       — П-пожалуйста, не надо... — он заикается, в то время как глаза его начинают блестеть от наступающих слёз.       Она окинула брата учтивым взглядом, и в момент отодвинулась от его беспомощного тела, позволяя Корекиё принять комфортное положение. Тот в свою очередь закрыл лицо руками, отвернувшись от неё. Больше в тот день взглядами они не встречались.       Непреодолима была та преграда недопонимания, и несмотря на то, что оба пытались справиться с ней: мальчик войти в контакт со старшей сестрой сквозь болевые ощущения, а девочка, старавшись наладить между ними платоническую связь и разобраться в истинных чувствах. Они словно специально сооружали лестницы, которые лишь со взгляда казались крепкими, а в реальности не несли никакой пользы и рассыпались в щепки, стоило до них лишь докоснуться. И все попытки оказались бессмысленными.       Сестра покинула его комнату, а Корекиё, с разочарованием разглядывая торшер лампы, старался уйти от любых мыслей, кружащих в голове. Очередной провал в сонном сознании остался пустым видением. Скрипя зубами от пульсирующей боли, он всё же смог уснуть, закрыв весь пережитый страх очередным чёрным пятном.       Несколько раз ему доводилось просыпаться: когда улицу освещали лучи золотого часа, когда почти все закатные краски сменились тёмной серостью, и когда вся пустынная долина вокруг их дома превратилась в туманную локацию из фильма ужасов.       Оставшиеся дни проходили одиноко, он почти не видел сестру, и за исключением походов на кухню и в ванную комнату из своей спальни выходить ему не было как нужды, так и желания. Из развлечений у него был сон, которому он предавался достаточно часто, даже тогда, когда казалось, что он абсолютно выспался за ночь. Назойливые мысли о будущем и о новой школе продолжали витать рядом, мешали сосредоточиться на обыденных вещах, а сам мальчик словно стал ещё более чувствителен ко всему происходящему. Сильнее дёргался, когда родители возвращались с работы злыми, когда отец в гневе ударял о стол кулаком он содрогался, словно били не лакированное дерево, а его самого, на звуки из другой комнаты откликался почти моментально, не желая испытывать ничьё терпение, и даже вдумчивость и сонное состояние стали столь редкими, что в моменты когда подобное всё-таки приходило в его голову, вкус становился острее, слух чётче, а тело чувствовало то холод в теплоте, то тепло в холоде, что было для него максимально непривычно.       Учебники с недавних пор старой школы Миядера сдала в библиотеку, зайдя в младший корпус по пути, а форма мальчика была наглажена матерью и подвешена прямиком на дверцу шкафа, висев бельмом перед глазами, словно страшное предзнаменование чего-то ужасного. В ночь перед первым днём в новой школе Корекиё чувствовал себя убитым.       На утро раскрыть глаза оказалось труднейшей проблемой, они словно полыхали. Шингуджи чувствовал себя до ужаса изнурённым, но старался не подавать виду, когда в комнату вошёл отец. Переодевшись, Корекиё направился в ванную.       Щёткой мальчик водил по зубам уже на автомате, не смотря в какую-то определённую точку. Он представлял, что в новом классе его могут принять таким, какой он есть сейчас, и никто не начнёт гнобить его за недостатки во внешности или неправильное поведение. Но подобные мысли резко разбивались о скалы таких же надежд, что в прошлый раз оправдать не вышло. И вкус щиплющей мятной свежести заполнял его горло, пока рука с щёткой постепенно опускалась на умывальник. Потерянное лицо смотрело на винт крана, а губы начинали зудеть сильнее, ровно, как и кончик языка, только обращать внимание на это ему не хотелось. Даже подобные неприятности сейчас были гораздо менее страшными, чем то, что могло ожидать его в незнакомом месте уже через полчаса. Торопливый стук в дверь заставил мальчика резко прополоскать рот и освободить ванну как можно скорее. Отец согласился довозить его до нового места обучения до тех пор, пока мальчик не запомнит дорогу самостоятельно. На это отводилось не больше недели и парень прекрасно осознавал это, из-за чего было страшно даже моргнуть, лишь сев на заднее сиденье машины.       Любые разговоры отец пресекал, но и мальчику ничего говорить не хотелось. Успев провести в молчании почти половину недели он испытывал куда более острый дискомфорт, если его вынуждали говорить. Но в доме этого почти не случалось. И лишь сестра иногда подходила к его кровати и с жалостью поглядывала за ним из-за угла, словно они поменялись ролями. И даже сейчас Корекиё видел слегка волнительный взгляд девочки, что стояла возле окна и не без тревоги сквозь череду заборных палок наблюдала за тем, как отец заводит машину, а следом и за удаляющимся силуэтом транспорта, лёгким напоминанием от которого в воздухе на пару секунд повис дым выхлопной трубы, что вскоре растворился в воздухе, смешавшись с такой же туманной серостью облаков.       Взглядом Корекиё цеплялся за яркие знаки, словно прорисовывая в голове ассоциативную карту местности, по максимуму отпечатывая путь в сознании. У него было не столь много времени, чтобы тратить его на пустое волнение, но задачи он умело совмещал. Машина застопорилась и взгляд мальчика зацепился за высокий железный забор, а следом с такой плавностью передвинулся на здание позади, что казалось, его глазами можно было снимать кинематографичные сюжеты.       — Чего ждёшь? — с недовольством в голосе спрашивает отец и мальчик тут же тянет ручку авто на себя, как можно быстрее вылезая из машины.       К телу он прижимает почти пустую сумку, за исключением нескольких тетрадей и гремящего пенала не имеющую в себе ничего. Красные губы под маской плотно сжимаются, а саму ткань он поправляет едва заметным касанием, и для отвлечения собственного внимания прихватывает форму, натянув пиджак вниз.       Отец давно скрылся за переходом, а взгляд приковали ученики новой школы, что брели по вверх по высокой лестнице, прямиком ко хлопающим дверям. Встав, словно заворожённый, он не мог больше двинуться, но звонок с резким звуком пронзивший воздух, заставил его не только сойти с места, но и поторопиться.       Минуя препятствия в виде нескольких опаздывающих, к коим причислять он себя не хотел, ведь если бы его не преследовал страх перед тем, что ждёт его внутри, он бы уже как пару минут сидел в классе и возможно, даже с ним бы кто-то заговорил. Но с самого начала этот план был обречён нс провал, что Корекиё осознал окончательно лишь стоя у всего нового коллектива на виду. Тихое представление странного мальчика в маске классу не понравилось, о чём свидетельствовали взгляды, лишь встретившись с которыми Шингуджи устремил глаза в пол, между рядами. И подтверждение он нашёл, когда учительница сказала ему искать человека, с которым удалось бы сесть.       Он подходит к одному ученику, и тот торопливо кладёт ладонь на свободный стул рядом с собой. Поняв, на что он намекает, Корекиё направляется к другой парте, но и оттуда его, мягко говоря, спроваживают куда подальше. Сжав челюсти до тех пор, пока скулы его не заныли, мальчик останавливается на месте, желая сгореть от стыда и исчезнуть из виду.       — Иди сюда, — шёпотом произносит один паренёк, и хлопает по свободной стороне парты.       Шингуджи садится, не смея посмотреть в глаза тому, кто соблаговолил его приютить. Бегунок тянется к концу молнии, и достав тетрадь вместе с письменными принадлежностями, в страхе создать ещё больший шум и помешать уроку, Корекиё вешает открытую сумку на крючок. Сосед же передвигает учебник на середину парты, и от неожиданности этого действия, Корекиё дёрнулся.       — Тебе же пока не дали учебники?       Гримаса удивления исподлобья устремилась на мальчика рядом и Шингуджи отрицательно качнул головой.       — Библиотека сегодня не работает, поэтому придётся пока так.       Неловко кивнув, Корекиё устремляет взгляд в тетрадь.       — Меня зовут Рантаро Амами.       Ещё один кивок. Со смущением через пару секунд Шингуджи всё-таки произносит тихое «Приятно познакомиться», осознав, насколько неприветливо ведёт себя.       Остальную часть урока они провели в молчании, слушая учителя, а во все последующие часы почти не разговаривали, лишь редко обмениваясь фразами по инициативе Рантаро. Но диалог на одном заинтересованном лице завязать не получится, как не пытайся, поэтому попытки нового знакомого в какой-то мере хоть и не игнорировались, но и победой так же не считались. День прошёл несколько лучше, чем ожидал Шингуджи, и садясь в машину он проводил взглядом паренька, а уголки губ его чуть дрогнули, но как только Рантаро перевёл взгляд на машину, в которой находился Корекиё, тот сразу же словно в испуге отвёл взгляд и встретился глазами с отцом через зеркало заднего вида. Машина с грохотом в багажнике тронулась и они поехали домой.       Высадив Корекиё напротив парка, откуда мальчик самостоятельно мог дойти до дома, отец устремился обратно. Никаких разговоров в машине не было, что только на руку самому пареньку, ведь говорить особенно о школе ему сейчас хотелось меньше всего.       У Миядеры загорелись глаза, когда она увидела мальчика на пороге. Ещё по звону ключей в калитке она подозревала о скором его появлении, но словно в первый раз радовалась тому, что наконец не одна.       — Как прошёл первый день в школе? — и со скептицизмом тихо добавляет, — Никто не обижал?       Ответив на вопрос отрицанием, Корекиё направляется в сторону собственной комнаты, почти не обращая внимания на сестру. Девочку это совершенно не устраивало и та, нахмурившись, направляется вслед за ним. Едва тот собирается открыть дверь, она преграждает путь, разворачивая брата на себя лицом.       — А теперь нормально скажи мне, что случилось. Не приняли в классе? Начали гнобить? Били? Что с тобой сделали, если ты опять такой молчаливый?       — Мия, всё хорошо, правда, — не понимая, что от него хотят, Корекиё нахмуривает брови и с удивлением продолжает глядеть в лицо старшей сестре. — Я не понимаю, о чём ты? В новом классе всё хорошо. Правда... Учебники получить не вышло, — он опустил взгляд на низ её школьной юбки.       — Не отходи от темы, пожалуйста, — с достаточной настойчивостью, но всё так же учтиво попросила сестра. Услышав в ответ лишь молчание, Миядера продолжила. — Ты же знаешь как сильно я тебя люблю? И у меня нет желания, чтобы ты скрывал что-то от своей старшей сестрёнки, понимаешь? Киё, я всегда тебя выслушаю и поддержу, что бы не произошло, хорошо?       С каждым новым давящим вопросом его словно сильнее впечатывало в дверь, и пускай сестра не давила на него физически, тесноту он ощущал далеко не только моральную. Он начал с неловкостью кивать, лишь бы ссыпавшиеся на него "ободряющие" речи прекратились как можно скорее, но в Миядере с каждым словом пробуждался всё больший азарт, и казалось, ей очень нравилось смущать младшего брата. Руки двинулись на его плечи и проскользили по узкой шее с такой нежностью, что даже прикосновения ужасно холодных рук показались столь тёплыми, что можно было вскипятить ими воду. Смущение ударило в голову, когда он почувствовал как пальцы, что с каждым днём становились словно длиннее, тоньше и изящнее, схватили резинки маски и начали высвобождать нижнюю часть лица от маски. Красная помада контрастным пятном озаряла его бледное лицо и когда губы приоткрылись, чтобы вымолвить хоть какое-то слово, девочка опередила его и с восхищением пролепетала:       — Ты становишься всё красивее, Киё. Всё лучше и лучше.       И губы её, чуть приподнятые в уголках, коснулись его приоткрытых губ. С нежностью она касается пальцами его волос, заводя руки за его затылок. Ему не хотелось разочаровывать сестру ещё больше, чем он делал ранее, поэтому сейчас он не решается предпринимать что-либо, безвольно подчиняясь.       Когда сестра отстранилась, натянутая улыбка появилась на лице Корекиё, словно уголки губ кто-то проткнул иглой и вынув пару ниток с нежностью подтянул их вверх. Настолько пластиковыми и нереалистичными казались его эмоции. Когда Миядера заметила подобную реакцию, челюсти её плотно сомкнулись. Наконец она позволила мальчику делать всё, что тот пожелает, освободив его из собственного плена, и сейчас, будучи больше не прижатым к двери, он почувствовал себя более расслабленным. С неловкостью, дети всё-таки разошлись по своим комнатам.       Корекиё лёг на кровать и взгляд устремился в окно, прямиком сквозь сети штор стараясь разглядеть ветви засушенного сада. Тревожные мысли пожирали все чувства, но вопреки всему эта тревога приносила приятное возбуждение, что в свете последних событий было непривычно.       Ему нравился новый одноклассник, и это удивляло его больше всего. Обычно в коллективе он не испытывал симпатии ни к кому, поэтому даже единичный случай сейчас заставлял очень сильно волноваться. До Миядеры он не испытывал положительных чувств ни к одному существу, а здесь новый одноклассник, который просто повёл себя достаточно вежливо. И Шингуджи начинал понимать, чем именно его привлекал этот миловидный сосед. Он не лез туда, куда его не просили, ни о чём не спрашивал, косо не смотрел. Если им и приходилось разговаривать, то мальчик всегда старался встретиться с ним взглядом, ожидая от нового знакомого той же открытости и зрительного контакта. Он был наполнен вниманием слушать. Но разговоров за день было так мало, что Корекиё с трудом мог вспомнить даже цвет его глаз. Лишь собирательный образ его внешности витал в голове, до тех пор, пока Шингуджи не погрузился в сон полностью. И больше его не волновало ни то, как станут воспринимать его новые одноклассники, ни обиды со стороны сестры, ни даже возможность измять выглаженную форму. Он был счастлив отойти ко сну в более спокойном положении, чем получалось сделать это ранее. Новый одноклассник пускай и не вызывал слишком сильного доверия, но хотя бы обнадёживал.