Отмель затерянных мечтаний

      На следующее утро пришлось пожалеть об опрометчивых поступках: гладить форму заново ему никто не собирался, да и времени на это в любом случае не отводилось. Приходилось спрятать складки под другим выглаженным пиджаком, ведь получать подзатыльник от матери за неаккуратное обращение с одеждой сегодня ему хотелось меньше всего.       В предвкушении он пошёл в ванную, которая уже была занята. Времени было не так много, но Корекиё принялся усердно ждать, когда комнату смогут освободить по своему желанию. Мысли его заполнились навязчивым возбуждением от нескромного желания встретиться вновь с человеком, который, как казалось, испытывал к нему не столь негативные чувства, по сравнению с остальными. Он начинал накручивать то, чего в действительности почти не было.       Даже за тот единственный день, когда они виделись, у него получилось сложить максимально сжатую характеристику этого человека. В голове он словно взял небольшой комок снега, утрамбовал и желал постепенно наращивать слой за слоем этот крохотный снежок, превращая в огромный ком информации. Словно писал биографию, отталкиваясь от самых интересных, но банальных фактов. Ему хотелось узнать больше об этом человеке, но тот нездоровый по его же меркам интерес начинал пугать. Нетерпение пересиливало его с каждой минутой, он сладостно предвкушал, как Рантаро вновь начнёт разговор с ним и как при встрече улыбнётся ему, как просияют глаза и как он сам наконец не будет отводить от него взгляд и запомнит какого цвета у собеседника радужка, все черты лица отпечатает словно маской в своём сознании, чтобы предотвратить безликие образы, основанные лишь на расплывчатых воспоминаниях о его школьной форме, причёске и телосложении.       Но всё то же нетерпение сдерживать становится всё труднее, он собирался прийти раньше, чем вчера, если то позволит сделать его отец. Но, видимо, у человека в ванной были другие планы на его приезд.       — Пожалуйста, можно немного побыстрее? — тихонько спрашивает мальчик, но всё так же нервно, пытаясь скрыть в голосе ноты раздражения.       — Можешь заходить, я всё равно почти закончила.       Тон сестры кажется нежным даже в огрубевшем пространстве. Поверив ей на слово, он начал колебаться, стоит ли мешать ей сейчас, но раз она разрешила заходить, а ему следовало бы ускориться, Корекиё всё-таки проникает в ванную, о чём максимально быстро жалеет.       — М-мия, — словно ошпаренный произносит брат, в то время пока Миядера затыкает ему рот.       — Ещё бы погромче позвал, — недовольным шёпотом произносит она, резко навалившись на дверь, закрыть которую от неожиданности он не сумел. — Помог бы лучше.       Она оборачивается к нему спиной, собирая волосы вбок. Сквозь белизну тонкой кожи просвечивает позвоночник, было даже удивительно наблюдать за тем, как он не разрывает её кожу на части, настолько он был острым, а кожа натянута поверх словно ткань на пяльцах. Она бы и сама могла справиться с бюстгальтером, было бы только желание. Но в его присутствии делать это самостоятельно казалось пыткой. Для брата же издевательством стала её просьба, даже скорее указ. Он никак не способен подавить тремор в руках, перехватив две половинки. Казалось, ничего сложного нет, просто зацепить крючки за петельки. Но внутренне его разъедало чувство страха и возбуждённости в тот момент. С горем пополам у него получилось. Миядера разворачивается и, спустив маску с его лица, благодарственно целует в щёку. Корекиё лишь сильнее вспыхивает от смущения.       Смотря на его разгорячённое лицо, Миядера начинает застёгивать пуговицы на собственной рубашке.       — Я же вроде позволила тебе взять свою помаду, неужели ты больше не хочешь ей пользоваться?       — Нет, Мия, хочу! — голос стал чуть громче, из-за чего девушка дёрнулась и сжалась, словно прямо сейчас в комнату зайдут родители. — Просто я пока не успел её нанести...       В попытке прислушаться ко внешней обстановке вне ванной, Миядера замолчала, но не услышав ничего важного в ближайшие пять секунд, она достала из косметички ещё один флакон алой губной помады и выкрутив её, постаралась перехватить его лицо, чтобы Корекиё не двигался.       Попытки, принятые с неловкой отстранённостью, пресекаются её холодным взором, который словно моментально защемляет сердце, заставляя остановиться. Девушка всё так же аккуратно наносит помаду на тонкие губы, подтирая старые размазанные остатки, которые тот забыл смыть. Следом она вновь целует его, отстранившись, растирает остатки, стараясь равномерно впечатать тон, сомкнув губы. Раздаётся мягкий щелчок, словно открывался крохотный пробник помады. Она улыбнулась отражению и перевела взгляд через зеркало на парня, что выглядел ещё более сконфуженным, чем раньше. Спокойная улыбка не сходила с её лица, девушка подходит к нему ближе, перехватывая руку, сжимая пальцы в замок. Корекиё только неловко выдыхает, но в глубине души такие действия больше почти ничем не отзываются, трогательность подобных моментов заставила его пресытиться её прикосновениями настолько, что смущают его больше взгляды, с какими сестра может смотреть на него. Если касания почти всегда приходились одинаковыми, то взор её был разным абсолютно всегда. Сейчас глаза её показались достаточно грустными, чтобы понять недействительность этой улыбки. Не отпуская его руку до тех пор, пока она не оказалась в спокойном, размеренном положении, Миядера всё с такой же теплотой взглянула на него вновь, после чего отпустила запястье, не реагирующее на её вечно холодные руки. Она молча прикрывает дверь в ванну и выходит из комнаты, оставляя его наедине со своим отражением, из-за чего казалось, словно она и вовсе не уходила из комнаты. Разве что волосы у самого Корекиё были короче. Это стало единственным различием в их внешности. Далеко в груди зародился дикий интерес, который ему хотелось усмирить, взять под собственную власть. Ему захотелось попробовать вести себя столь же похоже на собственную сестру, сколь же похожей старалась быть и она на независимую смесь характеров матери и отца. Он постарался приняться за дела, ради которых посмел помешать Миядере оставаться в одиночестве.       Времени в его распоряжении было уже не столь много, из-за чего ему следовало поторапливаться. Волосы начинали пушиться, припадать к расчёске снова и снова, а он всё так же тщетно старался пригладить их, сделать ровными и усмирёнными. С максимальной аккуратностью пришлось почистить и зубы, но даже при таком раскладе помада, с такой бережностью нанесённая старшей сестрой в некоторых местах смазалась и слегка подтекла. Поправлять её не было времени, так как с каждой секундой в ванной ощущение, что вот-вот постучится разгневанный отец, возрастало в геометрической прогрессии, из-за чего страх пересилил его и он вышел в свою комнату за портфелем.       В отличие от первого дня физиономия сестры из окна за ним больше не наблюдала, словно Миядера потеряла к нему всякий интерес, узнав, что у него всё хорошо. День оказался на удивление солнечным и жарким, в отличие от ожидания и очередных обманов прогнозов погоды, о которых тихо разговаривали мать с отцом в прикрытой кухне перед завтраком.       Новым днём звонок прозвенел уже после того, как он переступил порог школы, но всё же несколько раньше, чем он поднялся по лестнице и дошёл до нужного кабинета. Если так продолжилось бы дальше, уже к четвергу он бы смог встретить начало урока вместе с остальными учениками, прямиком в классе, а не на лестнице или парадном входе. Но пока же приходилось вновь привлекать непрошенное внимание, словно выходя перед целым новым классом на расстрел. И лишь один взгляд встретил его всё так же тепло и добродушно, в отличие от остальных хмурых, вялых и сонных. Рядом с ним ему и пришлось усаживаться, чему он был несказанно рад, но на добродушное приветствие смог лишь неловко кивнуть и достать тетрадь из сумки. Ни разговорчивость, всё утро крутившаяся в планах, ни спокойствие больше его не преследовали. Оставалась только одна модель поведения, которую ему с интересом хотелось опробовать, но сомнения не покидали его голову.       Уроки тянулись крайне медленно, а Рантаро с ним толком не разговаривал, что совершенно не радовало.       Когда же очередным уроком стала психология, у него почти целый час свободного времени, чтобы перед следующим занятием хорошенько отдохнуть и проширстеть по всем мыслям, крутящимся в голове. Погрузившись в забытье он старался делать вид, что в действительности внимательно слушал то, что говорил психолог. На самом же деле он словно сидел с водой в ушах, кроме звенящего гула разобрать что-то было почти невозможно.       Но из странных галлюцинаций его вытягивает нежное, почти призрачное касание. Он чувствует, как его руку обхватывает чужая тёплая ладонь, такая мягкая, и нежная, что казалось, это было одним из самых приятных пробуждений из летаргического сна, которые можно представить даже человеку с отменным воображением.       Пальцы мягкие, даже подушечки наливались теплом, словно в сердце его настолько преобладало счастье и беззаботность, что свет струился по его венам, наполняя тело притягательным жаром до самых конечностей. Это внутреннее свечение словно передавалось, оно струилось дальше, не оставаясь в одном месте. Этот человек был вечной спичкой, которая зажигала всех остальных светом надежды и душевного равновесия.       По сравнению с извечным холодом пальцев Миядеры, он почувствовал, как даже в самые тёмные участки души сквозь его прикосновения доносятся крохотные частички света, единственным светлячком по огромному лесу разносятся лучики тепла и нежности, освещая всё на своём пути. От сладости этого касания защемило в груди, а всё тело в возбуждении загорелось.       Корекиё неловко оглядывается на соседа, что даже не смотрит в его сторону. Щёки моментально краснеют, и какое счастье, что одноклассник не сможет увидеть этого смущения, даже если ему того сильно захочется. Рантаро нравился ему как друг, если таковым спустя полтора дня общения нового знакомого назвать вообще представлялось возможным. По сравнению с остальными сверстниками, казалось, именно он относится к нему положительнее всех, но на самом деле Рантаро лишь сдерживал нейтралитет ко всем, находящимся в этом классе и никогда не выказывал, что кто-то симпатизирует или ненавистен ему больше остальных.       Шингуджи окидывает несколько парт непонимающим взглядом, стараясь вникнуть в слова психолога, скучным тоном произносящего что-то о важности дружбы и доверия ко всем, кто находится рядом. Повторение глупостей из первого класса про то, что одноклассники — ваши братья и сёстры, а классные руководители — родители.       — Я не думаю, что это продлится долго, пожалуйста, потерпи, — шёпотом произносит парень, смущённый тем, как Шингуджи начал в непонимании оглядываться по сторонам.       Кивок получился неловким, он отвернулся в тетрадь, стараясь не думать о том, насколько приятным был тембр его голоса, и насколько тепло от его прикосновения.       Ладонь Корекиё неловко дёргается, непроизвольно сжавшись, словно поглощая всё тепло его тела в себя.       И для психолога и для класса звонок стал спасением, ведь никто не видел в подобных лекциях ни малейшей нужды. Рантаро смущённо переводит взгляд на Шингуджи, и неловко зовёт его. Тот же, удивлённый собственной забывчивостью, наконец отпускает его руку, сильно смутившись. Как оказалось, после того, как лекция про дружбу закончилась, и руки можно было разъединять, они продолжали сидеть так оставшуюся часть урока, и Рантаро не позволил себе тревожить одноклассника, что с таким упованием пусто смотрел в линованный листок.       — И-извини, что так получилось, тебе следовало просто сказать мне об этом... Я...       — Нет-нет, ты не должен извиняться за это, всё отлично. Но я просто хочу спросить, как ты себя чувствуешь? Ты кажешься таким потерянным, что я и не знаю, что мне стоит думать. Может, тебе стоит сходить в медпункт?       — Беспокойства здесь излишни. Со мной всё хорошо, просто... — затянутость продолжения оказалась настолько долгой, что самому парню стало дискомфортно от того, что он не может ничего придумать. — Есть пара вещей, которые заставляют задуматься... Когда там говоришь должна заработать библиотека?.. — попытавшись максимально быстро сменить тему разговора он переходит на голос тревожный, но в то же время старающийся казаться беспечным. — Чтобы взять учебники и больше не мешать тебе рядом своим присутствием.       Неловкий смешок прорывается через стеклянную завесу непринуждённости, трещащую по швам. Рантаро, не ощущая от него того же спокойствия, с которым приходилось ему ранее сталкиваться в дружеских разговорах, смотрит на него с детской грустью и жалостью. Ему не доводилось видеть человека, который так сильно трещал от тревоги, что она вот-вот вырвется наружу.       — Ты совсем не мешаешь, и если это не лежит в твоих принципах или неприязни ко мне, я буду рад, если ты останешься сидеть со мной за одной партой. Мне кажется, у нас с тобой много общего, если покопаться, и мы вполне могли бы подружиться. Как считаешь? Мы можем погулять после школы? Я бы хотел узнать тебя немного получше, если ты не против.       Лицо словно обдуло огненным паром, и стало так жарко, что вынести он этого не смог и напряг всё тело. Пара секунд молчания в тот момент казалась вечностью.       — М-мои родители запрещают мне уходить куда-либо после школы. Я с трудом ли смогу это сделать... Извини...       Брови удивлённо приподнялись, а после, словно моментальным осознанием в его голове что-то щёлкнуло. В памяти воспроизвёлся момент, когда они в последний раз встретились взглядами вчера. Этот внезапный наплыв удивления на лицо одноклассника слегка испугал Корекиё, но Рантаро быстро развеял все его переживания, начав говорить.       — Тебя же вчера на машине отвозили. Ты не местный?       — Нет, просто нужно время привыкнуть к новой школе, не думаю, что по времени это будет длиться долго. Скоро придётся самостоятельно доходить.       — И тогда мы сможем пройтись вместе?       — Вряд ли... — он замялся, выдавливая из себя.       — Хорошо, — с неким недоверием произносит одноклассник.       Между ними повисло тяжёлое молчание. Рантаро встал из-за парты и уставился на Шингуджи, который, резко встрепенувшись, стал оправдываться перед ним, почувствовав давление от того, что мальчик решил покинуть своё место. На самом деле Рантаро этого делать не собирался, но Шингуджи перебивать он не стал.       — Пожалуйста, не думай, что я не хочу с тобой общаться. Просто мои родители... Они слишком строго относятся к распределению времени, — следом он начал говорить всё тише и неразборчивее. — Да и вообще это тебе неинтересно...       — Ты не прав, — слегка нахмурившись произносит парень. — Я действительно хочу с тобой подружиться и узнать тебя получше, естественно мне будет интересно, когда ты будешь рассказывать что-то о себе.       Смутившись, Корекиё словно проглотил язык, не смея больше ничего сказать. Ему хотелось разорвать тишину, вновь начать разговаривать с ним, стать ближе, но ему казалось, что всё, о чём он говорил ранее жирными намёками давало понять новому собеседнику, что иметь с Рантаро общих дел он никаких не хочет. И с каждой секундой молчания он осознавал, что всё сильнее отдаляется возможность исправить эту неловкость, что чем дольше сейчас он молчит, тем инороднее будет выглядеть вновь начатый разговор, слишком неожиданно, броско и нелепо. От этого становилось ещё более тоскливо.       Только он хотел наплевать на все эти глупости, подумав, что всё, что его беспокоит, находится лишь в его голове, как мысль, которая только что хотела сорваться с его уст прервалась звонком, окончательно заставив замолчать. Собственная нерешимость начинала раздражать его самого.       Урок тянулся невыносимо медленно, духота приумножалась через стекло, и казалось, запотевали даже мысли. Класс, залитый солнцем становился невыносимым, а пот приклеивал рубашку к телу. Мысли сбивались в комок неразборчивых ниток.       Заметив наконец насколько неожиданным стало резкое шевеление новых одноклассников, он оглянулся вокруг, к нему вновь начал возвращаться слух. Решив перенаправить силы на то, чтобы поменять тетради на следующий урок, он замечает на себе взгляд Рантаро, из-за чего любые действия под пристальным слежением становятся ещё более неловкими.       — Корекиё... Прости за бестактность, я понимаю, это не моё дело, но всё-таки... Я хотел спросить, — смущение начинает гложить и Рантаро, отчего сам Шингуджи чувствует нарастающее напряжение от той интриги, которая непонятно зачем продолжает висеть в воздухе, маскируясь за неловким молчанием. — Почему ты носишь эту маску. Принахмурившись, Корекиё приходит в себя, понимая, что ничего особенного и страшного из разговора выйти больше не должно. Спокойствие обуяло его тело, и теперь, когда трезвость сознания возвращается в разум, он может спокойно произнести:       — Просто так.       — Тогда ты можешь её снять с такой же простотой?       — Если я сниму её, в ней больше не будет смысла, так что нет.       Осознав диссонанс всех сказанных им слов, Рантаро слегка напрягся. Жалость пронзила его сердце, а сам он с грустью взглянул на юношу, что так скрытно старался оболгать всё, что с ним творилось.       — Это... Очень личное?       — Именно.       За собой Корекиё отметил безэмоциональность, словно не разговаривал с человеком, который всеми силами старался с ним подружиться, а играл в ироничную игру, растаптывая все его чувства и попытки.       — Извини меня, — тихо просит прощения парень. Он неловко нахмурился, смотря на руки Шингуджи, отчего и тому стало дискомфортно.       — В этом нет твоей вины.       Модель поведения перестала приносить ему радость с такой же быстротой, с какой он полюбил её в использовании. Он ощущал собственную вину за то, что так нахально начал общаться с человеком, который первый среди всех начал хорошо к нему относиться.       — Т-ты меня прости.       Горделивая осанка сменилась более привычным сгорбленным положением позвоночника, взгляд поник и опустился на руки.       Смущение от этой ситуации поразило их двоих и не позволило до конца последнего урока перекидываться словами, погрязнув в неловком молчании. Каждый из них чувствовал, что вина лежит на нём одном и от того становилось тревожнее, что другой не начинал более с ним разговаривать, словно подкрепляя внутренние доводы.       Лишь добродушное «До завтра» сорвалось с уст Рантаро, когда он покидал класс, оставляя Корекиё в полном одиночестве по окончании последнего урока. Не смея оставлять его без ответа, Шингуджи торопливо повторил его фразу, проводив взглядом за угол.       Лестница у входа почти опустела и из дверного проёма показался всё тот же Рантаро, который, казалось, ушёл раньше него и пересекаться с ним больше не было никакой нужды. Но они всё-таки встретились вновь, и взгляд упал на миниатюрную девочку, младше его на пару лет, которая аккуратно держала Амами за руку. Миловидно улыбнувшись, Рантаро помахал другу рукой, но Шингуджи заметил, как девочка взглянула на него с большим удивлением, чем смотрели на него новые одноклассники, и всё-таки постаралась выдавить небольшую улыбку, после чего чуть сильнее сжала руку Рантаро. У Корекиё перехватило дыхание от неожиданности, в груди воспалением забился комок ревности, зарождаясь из темноты души. Но заметив за собой, с каким недовольством провожал ничего не подозревающую девочку, которой удалось чувствовать тепло прикосновений Амами, он пресёк все мысли и отвернулся в сторону дороги, по которой должен был возвращаться за ним отец. Непонятная ревность пожирала его изнутри, мешая даже нормально стаять, не шатаясь из стороны в сторону.       Отец запаздывал, что в восторг Корекиё не приводило. Не сказать, что он желал поскорее встретиться с главой семейства, не настолько тёплые отношения у них были, чтобы для этого оставалось желание. Но и оставаться в одиночестве ему так же не хотелось. Наедине с темнотой, заполонившей рассудок, он чувствовал себя максимально противно. В этот момент он завидовал Амами, который, казалось, за всё время, что они проводили вместе, ни разу не испытывал негативных эмоций, был вечным лучом света. Ему хотелось быть хоть на толику таким же счастливым, как он.       Ему непонятна была та неконтролируемая неприязнь, которая прямо сейчас словно переполняла его, так и норовя вырваться наружу. Он грезил о том, как когда-то вновь Рантаро сможет взять его за руку, исцелить своим теплом, залечить все неприятные раны, которые были оставлены шрамом в глубине души, далеко за клеткой рёбер. И ему было не по себе от того, что это счастье прямо сейчас могла испытать девочка рядом с ним, а Корекиё едва ли теперь выпадет подобный шанс. Всё вокруг словно надломилось, а в душе поселилась такая горечь, что хотелось уткнуться в колени и тихо дышать, пока всё само не пройдёт.       Отец приехал спустя пятнадцать минут единства с пожирающей ревностью, избавиться от которой оказалось излишне сложной задачей. Он моментально направляется к машине и молча садится в неё. Молчание никто из них не разрывает. Корекиё просто высаживают вблизи парка, от которого теперь ему пришлось идти самостоятельно. Не смея куда-либо сворачивать, он, пусто поглядывая в брусчатку, направился по дорожке прямиком домой.       В желании чем-то себя занять до прихода Миядеры, которая смогла бы залечить его раны невзаимности, он направился на второй этаж, где почти ничего ранее им исследовано не было.       Небольшая комната, отведённая под подобие читального зала была единственной, в которой портьеры были настолько пыльными, что казалось, на протяжении последних лет их никто так и не раздвигал, оставляя все стеллажи с книгами под пристальным надзором густой темноты. Принявшись с интересом разглядывать корешки на полках, к которым было проще всего дотянуться, он замечал всё большее разнообразие не только цветов, имён авторов, но и самих языков, на которых были напечатанны эти корешки. Не лишь наличием японского могли отличиться издания, что очень сильно привлекало его. Но ещё большее внимание на себя перетянул блокнот, изысканно спрятанный среди книг, аккуратно уложенных поверх общих горизонтальных стопок. На корешке не было ни названия, ни автора, он был полностью пуст и выудив его из-под пары американских авторов, Корекиё вглядывается в кожаный дневник, по краям которого были отпечатаны столбики оттисков, словно вмятины от тугой бечевы. Ладонью он с бережностью вытирает пыль, и дабы не стать свидетелем того, как этот блокнот превратится в прах, он, словно эта вещь была для него чем-то излишне важным, развязывает шнурок, с готовностью погрузиться в мир воспоминаний о жизни владельца небольшой тетради.       И настолько привлекли его записи крохотным каллиграфическим почерком, страницы, на которых чередовались родные иероглифы и тонкий аккуратный английский курсив. Интерес был настолько сильным, что желание прихватить эту вещицу из кабинета казалось столь заманчивым, из-за чего Корекиё не стал себя сдерживать в этом счастье.       Чувственные страницы погружали его в мир человека, писавшего эти обрывки воспоминаний, приятные мечты источали сладость и нежность всех моментов, которые удалось запечатлеть на бумаге. Слова сочились метафорами и богатыми сравнениями, язык писавшего не был скуден, и в тот момент Шингуджи так крепко обуяло желание воспроизвести всё это. Столь простым способом оказалось высвобождение всех мыслей, что задумка показалась ему гениальной и до него всё никак не доходило, отчего же ничто подобное он не решался ранее воплотить.       Из подобия библиотеки он спускался, прижимая к себе блокнот столь чувственно, но крепко, как мать обнимает новорождённого ребёнка. Он был в предвкушении того, чтобы как можно быстрее выразить все мысли, вертевшиеся у него в голове так долго, словно роем назойливых мух, освободить сознание и почувствовать себя спокойным.       Миядера хлопнула входной дверью, оповестив о своём приходе младшего брата, и звук этот стал словно стартовым выстрелом к судорожным мыслям о том, куда можно было спрятать этот дневник. Лишь он забежал в комнату и сел на кровать, спиной к входной двери, начав испуганно копошиться в сумке, Миядера заходит к нему и приветственно улыбается. Он резко оборачивается, и несмотря на беспечный вид, как ему казалось, со стороны глаза его горели страхом, словно у загнанного хищником в угол животного. Улыбка с её лица моментально слезла, а лицо стало удивлённым.       — Что у тебя там?       От страха сердце будто с треском провалилось в желудок.