Отмель затерянных мечтаний

      — Киё, ты что-то скрываешь?       Продолжая сидеть спиной к сестре он старается выдавить из себя спокойный тон.       — Я просто делал уроки.       Девушка, улыбаясь, подходит к нему ближе и садится рядом. Корекиё закрывает и откладывает сумку на пол.       — Молодец.       Потрепав брата по волосам она аккуратно стягивает маску и целует в щёку.       — Нравится в новом классе? Никто не обижает?       Проигнорировав первый вопрос он отрицательно помахал головой, ответив лишь на второй.       — Всё хорошо.       — Тогда и впрямь нет повода для беспокойства.       Притянув Корекиё к себе, она целует его макушку, пока мальчик заваливается на неё, стараясь не так сильно давить на слабое тело своим весом. Беззаботность поглотила её на ближайшие полчаса, и подобное расположение духа для Миядеры казалось не столь типичным, из-за чего Корекиё пропитался недоверием, но оно столь же быстро испарилось.       — Я переживаю, что ты грустный... Точно всё хорошо?       Кивком он предотвращает все её дальнейшие расспросы, сползая с груди. Приобнимая брата за бок, она нежно греется об его тело, придвигаясь ближе. Глаза слипаются сами и уткнувшись в плечо, она проваливается в сладостный сон, ощущая тяжесть собственного дыхания и тяжеловесность тела.       Лишь с наступлением темноты она осознала, что произошло, когда она улеглась рядом с ним. Сам Корекиё сначала сильно переживал и внутренне желал, чтобы сестра убралась из комнаты как можно скорее, но другая его часть радовалась тому, что её ласка позволяет почувствовать себя хоть на толику важным. И сам он скоро провалился в сон, налегая на её тело, прижимая ближе ноющими ладонями за спину.       Не заметив, когда она успела покинуть его и оставить одного, наедине с темнотой пыльного окна и мыльного лунного света, налегающего на его кровать резным пластом, но против этого он так же ничего не имел, как было бы и с тем, если бы она всё так же осталась здесь и лежала бы рядом. И всё же внутреннее облегчение отрицать он не смел.       С наступлением ночи он смог спокойно, не волнуясь о том, что кто-то сможет вторгнуться в его личное пространство, и прознать о чём-то столь странном и запрещённом, он спокойно смог осознать своё одиночество. Завладевшая им расслабленность помогает успокоить все нервы после очередного дня непонятной тревоги и пустого страха.       Словно вновь переживая эти моменты он окончательно теряется, не понимая, как до этого могло дойти. Почему от его прикосновений становилось так хорошо, а от общения, и просто его присутствия у него мурашками покрывается тело, а руки впадают в тремор. Трепет заставляет сердце биться всё чаще, ускоряя дыхание и словно выкачивая воздух из лёгких, уменьшая их возможный объём.       Он вновь чувствует это приятное напряжение и слабость в животе, его будто скручивает и отжимает, как губку.       Из стопки чистых тетрадей он выуживает одну и томимый надеждами на то, что пропажу никто не заметит, достаёт ручку, начиная формировать мысли, словно пластичную массу для лепки. Выдернув из середины тетради двойной листок, он сел перед ним, в ожидании чуда, и в страхе приступить.       В порыве страсти и эмоций он, не собирая чувства в определённый порядок, старался записать как можно больше всего, что в действительности его беспокоило за последние дни. Накипевшего было достаточно, чтобы не хватило одной страницы, но уже достаточно сильно устала рука. Отодвинув ручку он заметил на фаланге пальца красный натёртый след. Отложив ручку он уселся перед двойным листком и вглядывался в собственный почерк, перечитывая всё написанное.       В сравнение с тем, что он видел в тетрадке родственника, это ни шло никаким образом, из-за чего на него напала некая грусть. Но сдаваться у него намерения не было.       Засев ещё раз, но уже за тетрадку, при лунном свете он начал аккуратно выводить слова, хорошенько обдумывая все предложения. И теперь это был не буйный поток мыслей, выливающийся бушующей речкой за края понимания и здравого смысла, а осознанный и понятный выбор всего, что он хотел написать. Он ожидал, что прямо сейчас приступит к переписи этого черновика, но всё обдуманное обрело новую форму, более очищенную и спокойную. Он приводил все мысли в порядок и успокоенно наблюдал за тем, как красиво всё это может компоноваться, словно в том самом библиотечном дневнике.       Темнота ночи раскрепощала, а мечты становились всё более нереальными. Поток нёс его так далеко и из описания всего, что произошло сегодня, постепенно приобретая форму всех нескромных желаний, в которых, в основе своей фигурировал новый одноклассник.       Дверь отворяется без стука, в комнату заходит сестра. Наблюдая за его судорожными движениями, она присаживается на кровать рядом с письменным столом и с интересом заглядывает в тетрадку. Показывать ей новенький дневник было не лучшей идеей, из-за чего на вопрос о его действиях с уст слетает очередная ложь о том, что это обыкновенная тетрадь с сочинением. Беспрекословно доверяя ему, Миядера не смеет допрашивать брата дальше, и улегшись на его постель начала глядеть в потолок под монотонный скрежет ручки о бумагу. Звук этот позволил ей расслабиться, а Корекиё ещё больше напрячься от обилия лжи, с которым он в последнее время излишне зачастил. Холодок пробежался по его спине, и только он собирался побороть собственную нерешимость и заговорить с сестрой, как она тут же поднимается с места и словно ощущая его напряжённость, в желании подразнить и посмеяться над его чувствами, направляется к выходу из комнаты. Корекиё опустошённо смотрел на то, как дверь медленно закрылась, а взгляд его был столь потерянным, словно сейчас произошло что-то столь несправедливое и непонятное, что у него не было слов, чтобы описать ту подавленность. Собственная нерешительность начинала сильно его напрягать.       Он вспоминал о неловком физическом контакте с Рантаро, то, как его рука обхватила его ладонь, насколько нежными и чувственными казались его прикосновения и как от неловкости в истоме у него свело лёгкие, а сердце остановилось на пару секунд от этой дерзкой неожиданности, о которой он и мечтать не мог. Ему вновь хотелось прочувствовать эти прикосновения, струящийся ток прямиком из сердца Амами пропустить через свои пальцы, чувствовать тепло, исходящее прямиком из души и ощущать, как собственный холод начинает постепенно отступать. Но шанса подобного, как казалось, он не удостоится больше никогда, ведь едва ли подобными лекциями им будут докучать столь часто, чем единожды в году, из-за чего осознание упущенности подобной одноразовой акции пожирало его изнутри.       Он хотел почувствовать тепло рядом, но даже Миядера начала постепенно отстраняться от него, оставляя наедине с собственной рефлексией, словно понимая, что с ним сейчас происходит неведомая метаморфоза, и все, вроде бы, истинные чувства, что он испытывал к ней, начинают угасать, позволяя со временем раскрываться другим, которые начинают подавлять те положительные, не в состоянии их сохранить. Не желая вмешиваться, она оставляла его в одиночестве со своим главным страхом, а он всё чаще начал ощущать свою ненужность и несправедливость.       Когда в очередной раз он осознал, что все мысли его занял Рантаро Амами, он возвращается к тетради и вновь начинает судорожно выписывать предложения, лишь бы только занять себя чем-то.       Поставив последнюю точку он почувствовал опустошение. Холодок пробежался от того, что ни один из написанных сценариев не будет воплощён в реальность. Очередное разочарование накрыло его новой волной и закрыв тетрадку, он убрал её в ящик, едва поборов в себе желание гневно захлопнуть его. Опустившись в кровать он сжал подушку и, уткнувшись в неё лицом, провалился в сон.       С утра он чувствовал себя столь отвратительно, что идти никуда не хотелось. В школе его, как обычно, встретили прохладно, и даже Амами смог выдавить из себя только сухое приветствие.       Едва за всё остальное время они пересекались словами друг с другом. Это было для него столь непривычно, ведь казалось, словно этот человек наконец станет тем, кто бы смог стать его истинным другом, о котором он так мечтал. Но прямо сейчас этот холод между ними становился ещё более мерзким. Загнав себя в угол он находил силы лишь на то, чтобы себя ненавидеть, ведь считал, что всё происходящее сейчас случилось по его вине, из-за неконтролируемого желания избавиться от одиночества. Но всё вышло наоборот.       В отличие от ранних дней, когда они только познакомились, сейчас эта искра в общении пропала так же как и само общение, почти полностью сменившись отчаянной и неловкой тишиной.       Дни летели достаточно быстро, и эта тишина становилась всё привычнее и обыденнее. Ничего не привлекало его внимание днём. Только ночью, оставаясь наедине со своими желаниями он позволял себе выражать их в молебном плаче чернил, безудержной тревоге, изливающийся мысленным потоком, преобразовываясь в тонкий почерк, тесно придвинутых строк.       Каникулы становились всё ближе, и ранее это обрадовало бы его, ничего лучше, чем остаться дома под покровительством сестры ему не представлялось. Но сейчас же, осознав, что не лишь Миядера обладает аурой доброты и спокойствия, не только она может быть лучом солнца, пробивающимся из темноты, он ощущал тоску от отдаления школьных дней.       Он пытался продлить их разговоры с Амами после обыденной кроткой беседы, и Рантаро, казалось, подключался столь же заинтересованно, но тихо. Корекиё смахивал всё это на возможную обиду Амами, которую тот до сих пор держит на него за столь неприглядный тон разговора, но сделать что-то для того, чтобы исправить это, он не мог. Руки начинали постепенно опускаться и Шингуджи перестал пытаться что-либо исправить.       С наступлением каникул он ощутил некую свободу, но именно тогда осознал свою одержимую привязанность к Рантаро. Он привык к нему и проводить даже выходные без его присутствия было тяжело, что уж можно было говорить о каникулах. Эта тяжесть одиночества давила на него столь сильно, разрушая ранее привычный уклад жизни. Он привык ощущать его рядом, и не важно было, что он делал, разговаривал ли он, или немо его ненавидел. Сам момент осязания его тела рядом доставлял ему внутреннее спокойствие, как бы уравновешивая всё это.       В осязаемом забытьи летели минуты, часы и дни, тяжеловесность одиночества не помогала избавиться от всех мыслей, Амами всё так же оставался предметом его дневных стенаний и предсонных мучений. Тревога льнула к нему, словно окатывая ледяной водой, столь же неожиданно и мерзко, мешая думать о чём-либо.       И всё-таки у сестры получилось разрушить эту ненавистную преграду к спокойствию. Последний день июля приблизился столь резко, то ли из-за того, что Корекиё старался забыться во времени, то ли из-за банальной невнимательности.       Сквозь очередную сонную пелену ненависти к собственным чувствам и действиям, он ощущает, как тихо скрипнула дверь. Звук доносится до него эхом, но достаточно отчётливо, чтобы можно было точно сказать: это не часть кошмара, а то, что поможет от него избавиться.       Пробуждение не заставило себя долго ждать. Миядера, присобрав волосы у его виска, с трепетом опустившись на колени возле его кровати, едва коснулась губами его шеи и поцеловала. Её тихий голос смешался со сном, а прикосновения стали чем-то столь завораживающим, что могли вызволить даже из самого отвратительного кошмара положительные вещи. Шёпот прошёлся по спине мурашками, а тихое «С днём рождения», — прозвенело прелестным шелестом вблизи. Глаза горели от недосыпа, но злиться на сестру из-за этого было глупо, наоборот — он мог благодарить её за столь героическое вызволение его из лап тёмных мыслей, из которых самостоятельно выбраться ему было не под силу.       Рядом с ней он пытался забыть всё, что беспокоило его относительно Рантаро, прилагал усилия, чтобы замаскировать воспоминания о том, как тот шёл под руку с другой девочкой, но давалось ему это с огромным трудом.       И всё-таки Миядера помогла ему с этим, переключив фокус внимания на себя. Казалось, девушка ещё никогда не была столь заботливой по отношению к нему. Ему не удавалось чувствовать что-то подобное раньше ни от кого вовсе. Она стала тем переключателем внимания, ярким пятном, которое перетянуло всё на себя.       Корекиё садится на краю кровати, сонно протирая глаза, а она присаживается рядом, столь близко и трепетно прильнув к нему, опустив костлявую холодную длань на его ногу. Осязая на своём лице солнечные лучи, которые, едва он выпрямился, поплыли по его лицу, он чувствует, как губы сестры мягкостью и теплом ложатся на закрытое веко. Так доверено и спокойно, чувственно поцелуй переходит на щёку, ложась столь же тёплым лучом, как блик солнца.       Несмотря на смущённые протесты, Миядера застегнула ему накинутую рубашку, пока тот, не в силах сделать ни движения, сидел с опущенным горящим лицом. Дальше он был гораздо настойчивее, и Миядера, отступив, всё-таки позволила брату привести себя в порядок самостоятельно.       Лишь волосы Корекиё позволил ей причесать, что девушка сделала с особенной нежностью и тщательностью, проводя гребешком по длинным прямым прядям. На солнце они отливали сапфировым блеском, так, что можно было удивляться, как солнце, отражаясь от них, не бликовало на окружающих предметах.       Когда брат был полностью собран, Миядера хватает его за ладонь двумя руками, и повернувшись к нему лицом, начинает вести прямиком в кухню.       Даже родители, встретившие их там, стали чуть приветливее и добрее. Отец смог выдавить из себя небольшую улыбку, и потрепал сына по голове, пока тот, несколько сжался, не привыкнув к подобному проявлению чувств.       Ни на какой особенный праздник рассчитывать не приходилось. Из-за отсутствия денег все подобные мероприятия в их семье проводились скромно, и почти не считались за особенный день. Можно было услышать скудное поздравление, но на большее никто никогда не надеялся.       Чайник скипел достаточно быстро, и мать аккуратно начала разливать кипяток по чашкам. Когда же чай смог окончательно завариться, девушка поднимается из-за стола и забирает чашку с собой. И едва мать хотела ей что-то сказать, она поворачивается лицом к родителям и улыбчиво произносит:       — Можно мы один раз попьём чай в моей комнате?       Корекиё, оторопев от подобного вопроса пару секунд сидел в ступоре, и сколь же сильным было его удивление, когда мать позволила им нарушить это правило, пускай и один раз. Миядера ласковым взглядом ловит на себе его удивлённый, и наклонив голову в сторону двери, ожидает его действий. Неловко привстав из-за стола, он берёт с собой чашку и направляется за сестрой, прямиком в её комнату. Дверь позади него захлопнулась, а девушка ставит чашки на стол, усаживая брата за него.       Присев на корточки, она открывает шкафчик тумбочки, откуда достаёт небольшую чуть мятую коробку, по краям которой были затемнённые жирные пятна. Картонная крышка приподнимается, и под ней на ажурной белой салфетке оказывается кусочек бисквитного торта, сдобренный взбитыми сливками и ягодами. Клубничный хвостик немного ссохся, но вид это почти не портило.       Корекиё удивлённо смотрит на пирожное, переводя глаза на спокойную сестру. Поставив коробку перед ним, она берётся за ложечку внутри кружки и начинает перемешивать чай.       — Т-ты... Купила его для меня..?       Постучав ложкой о края кружки, она кладёт её на стол, и улыбается, подавляя смешок от миловидности его лица в тот момент.       — А для кого же ещё? — она обнимает брата, целуя в скулу. — Конечно. Я же всё-таки люблю тебя и не могла оставить тебя без малой толики счастья.       У неё перехватывает дыхание, когда парень обнимает её, притягивая к себе. Его руки ложатся поверх её лопаток, перекрестившись, и впиваются в ткань сарафана на хрупком теле.       — Спасибо, Мия, — Корекиё неловким шёпотом благодарит сестру, осязая как её губы, приложенные к шеё, вытягиваются в очередную сладостную улыбку.       Когда она отстраняется, брат выхватывает ложку из кипятка и прикладывает к торцу торта, он начинает разделять кусок на две равные половинки.       — Ты чего глупишь, он и так маленький, Киё.       — Хочу, чтобы ты тоже поела. Неправильно, чтобы всё это досталось только мне.       — Ты слишком правильный, это не всегда хорошо, — девушка целует его в лоб и присаживается рядом в кресло. — Нужно сделать что-нибудь, чтобы это было не так.       Со смущённым смешком парень встречает это предложение.       — Только давай сначала позавтракаем.       — Это само собой разумеется, — улыбчиво подтверждает она.       Корекиё откладывает её кусок, и девушка берёт со стола ложку. Надломив острый кончик пирожного, она помогает пальцем переложить его на ложечку. Кусочек торта аккуратно маневрирует и останавливается около его губ. Он смущённо смотрит за тем, как девушка спускает его маску. Рот аккуратно приоткрывается и бисквитный торт расползается сахарными сливками по всему языку. Всю свою половину она скармливает брату, а после откидывается на спинку кресла, прикрыв глаза.       — А теперь твоя очередь, — произносит Корекиё, приставив под ложкой ладонь, чтобы никакая крошка не свалилась на ковёр.       Миядера открывает глаза и смущённо старается подавить красноту собственных щёк.       — Киё, нет, — шутливо старается она отстранить его от себя. — Это твоё и кушать должен именно ты.       — Я больше не хочу.       — Неужели тебе не понравилось?       — Нет, Мия... — он смущённо хмурится, осознав, что сказал нечто лишнее. — Просто я хочу разделить его с тобой.       — Не стоит, милый.       — Пожалуйста.       Она взглянула на юношу, и этот жалобный взгляд заставляет перейти поставленную грань и ласково смерив его взором, сдавшись, она придерживает ложку, которую тот ей протянул. Прожевав, она притягивает парня на себя за рукав рубашки и нежно целует в щёку. Тихий шёпот разрывает тишину:       — Спасибо.       Оставшиеся разговоры казалось, имели эффект осознанной терапии, и были столь живыми и желанными, что замолкать не хотелось ни на секунду. Её голос был столь приятным и мягким, он скучал по её историями, и сейчас жалел, что непонятно почему, их общение в столь узком плане почти прекратило своё существование. Из окна, теребя шторы, подувал прохладный ветер, не позволяя солнечному воздуху душить их своей духотой. Корекиё радовался, что сейчас всё в их общении смогло измениться и они могли спокойно беседовать почти весь день. За теми разговорами он пролетел почти незаметно.       Но зашедшая в комнату мать оборвала весь счёт их времени и напомнила, что задерживаться допоздна даже в праздник им не стоит. Они клятвенно пообещали, что скоро отойдут ко сну, но просидели ещё с полчаса, перед тем, как парень поднялся со своего места. Едва он собрался выходить, сестра перехватила его и они вдвоём перешли по мертвенно тихому дому и скрылись в его комнате.       И лишь они открыли дверь, в голову ударила невыносимая духота спёртого солнечного воздуха. Он сразу осознал, насколько опрометчивым поступком оказалось наглухо закупоривать комнату перед уходом.       — Как у тебя здесь жарко.       Девушка подходит к окну и открывает его нараспашку. Запрыгнув на подоконник, она расслабленно прикрывает глаза, чувствуя как вечерние порывы ветра ласково щекочут спину.       — Но даже сейчас ужасно душно, — устало произносит Корекиё, присаживаясь на кровать.       — Но тогда можно сделать и по другому, — уголок её губ приподнялся в интригующей ухмылке и сквозь прохладный воздух она придерживается за раму и разворачивается торсом, скинув ноги за окно. Всё это она провернула почти в гробовой тишине, лишь перламутровые ноготки её стукнулись об оловянную ручку, которую она отворяла в сторону. Окно издало протяжный всхлип и отворилось с тихим скрипом. Всё вокруг замолкло на пару секунд в ожидании худшего, но эмоции на лице Миядеры с безразличия не сменились. Убедившись, что беды не предвещается, она выбрасывает ноги за пределы дома и спрыгивает на мощёную дорожку. За день нагревшийся камень верхом уже отпустивший тепло приятно щекотал босые ноги, охлаждая от приторной жары, засевшей в печёнках.       Она выжидающе смотрит за тем, как Корекиё мешкается, но заметив, что сестра больше ничего не делает, он, преодолевая внутреннюю тревогу, следует её примеру.       Оба скрываются за углом дома, и пробираются в заднюю часть двора, прямиком в крытую беседку, окружённую сухим виноградником, от которого остались лишь ветви, вплетённые в ржавую решётку. Звёзды со двора отдалённого дома казались гораздо ярче, чем из окна затхлой квартиры, а всё вокруг словно приобретало загадочный флёр чего-то неизведанного, но такого манящего и таинственного.       Она запрыгивает на стол летней беседки и ложится, свесив согнутые ноги. Оголённые ступни разрезают прохладный воздух, а девушка прикрывает глаза, чувствуя, как ветер охлаждает щёки.       — Здесь так хорошо, правда?       Заметив её взгляд он позволяет себе кивнуть, вместо того, чтобы говорить что-либо словами. Под маской губы складываются в неконтролируемую улыбку.       — Правда родителям об этом рассказывать нельзя. Они разозлятся на то, что мы не спим.       Он вновь кивает, оставляя её вновь и вновь наедине с собственными мыслями.       — Хочешь, будем приходить сюда по ночам, перед сном, когда родители идут спать?       — Очень хочу, — радостно произносит Корекиё, опуская взгляд от смущения.       — Был бы здесь ещё крохотный свет и столько всего можно было бы сделать... Но это было бы слишком заметно, наверное... Целый фонарик, родители бы сразу заметили, что из окна вид светлее стал...       — Возможно.       Между ними замыкается тишина. Дом словно живёт своей жизнью, скрипит от лёгкого упругого ветра и охлаждаясь от дневного тепла, начинает уменьшаться, скрипя железом. Вдалеке и негромко можно услышать пение пары птиц, что, видимо, спутали ночь с утром. В этом месте спокойствием веяло через край.       — Это станет нашим пристанищем. Тихим уголком, в котором мы сможем успокоить свои мысли перед сном, или в бессонные ночи.       Её тон был воодушевлённее обычного. Девушка казалась столь восхищённой удавшейся вылазкой из дома, что свежий воздух словно позволил более раскрепощённо мыслить.       — Киё, честно... Мне не нравится здесь.       Брат переводит на неё удивлённый взгляд, словно раскаиваясь за то, что позволил себе с восхищением встретить её слова о каждодневном походе в беседку.       — Тогда мы можем пойти домой. Если тебе не нравится здесь-       — Нет, Киё, здесь мне нравится. Мне не нравится дом... Он пугающий... И когда мы начали меньше общаться, он стал словно ещё более мерзким, тихим и пугающим, понимаешь? Он словно пожирает все эмоции, в нём душно и противно... Я не могу объяснить это, но он... Как будто высасывает все силы. Здесь нет счастья, нет места семейной любви, доброте и состраданию. Здесь безразличие и горечь смешиваются с игнорированием, злостью и негативом. Весь этот дом, как для тебя чердак. Красиво, но безумно страшно...       — Может... Скажем род-       — Не нужно им ничего говорить! — от своего повышенного тона она тут же сжалась, словно стараясь вернуть слова обратно. — Им необязательно знать об этом, — её взгляд опустел, но она старалась не подавать виду. — Ты не чувствуешь ничего подобного?..       — На самом деле, наверное, нет... По сравнению с прошлой квартирой, этот дом гораздо лучше.       — Здесь я даже не спорю, но... У старой квартиры словно была душа, в ней не было такого холода и тягучего ощущения неизвестности, когда ты не понимаешь, что тебя ждёт на втором этаже и почему лестница скрипит ночью, когда по ней никто не ходит. Точно ли это ветер, или какой-нибудь призрак спускается с чердака...       Неосознанно она прикладывается ладонью к его руке, сжимая его пальцы. Холодность его кисти несколько испугала её, и обеспокоенно сестра предложила вернуться домой.       — Тебе не нравится дома...       — Ты слишком замёрз, чтобы оставаться на улице. Нам действительно стоит вернуться, Киё.       — Но ты же явно не хочешь, — с неловкой учтивостью проговаривает Корекиё, ощущая, как руки сестры сжимают его ладони, словно бы стараясь согреть.       — Хочу. Я хочу, чтобы ты оказался в тепле.       Всё теми же босыми ногами они двинулись в сторону открытого окна, стараясь пригибаться перед распахнутыми шторами родительской рамы. В тот момент сердце в страхе забилось чаще, и даже ледяная дорожка казалась достаточно тёплой из-за прилива паникующей крови.       Она вышла через его дверь, перед тем крепко обняв его напоследок. Сладость этих объятий осталась приятным послевкусием, когда он заворачивался пледом.       Он не считал день своего рождения праздником, до него доходило, что ребёнком он был не во всей степени желанным, в отличие от сестры, и всё же делать с этим было нечего. Почти с самого рождения родители, ради собственного же блага прививали детям некую проходимость этого дня, спокойственную вторичность всего, что могло бы происходить.       Но в этот раз всё было по-другому, почти полярно противоположно всему, что происходило в прошлые года. И это приносило особенную радость, которую он не мог выразить ни расплываясь в благодарностях ни обыкновенной улыбкой.       Но вся та радость внезапно спадает, когда Корекиё вспоминает о том, что сегодняшний день был последним из всех, где у него была возможность отдохнуть. Он ощущал, как его бросает из одного места в другое, как перекидывает волейбольный мяч по площадке. Не в силах он был разобраться в собственных чувствах, и как с самого начала страхом отзывалась в душе необходимость прожить время без Рантаро, так и сейчас страшно стало возвращаться к обучению. Он с тревогой ожидал того момента, когда вновь придётся собираться в класс, встречаться с ним взглядом. Всё это было для него столь противно, что начинало сводить живот лишь от мыслей о том, что это произойдёт. Он встретился с молчаливостью Амами на следующий же день, до самого конца недели кроме формальностей им не приходилось пересекаться словами, но даже для него, привыкшего в тому одиночеству и изгнанию среди прошлых одноклассников, было больно осознавать, что человек, так рьяно желающий проявлять дружелюбие внезапно стихает в собственном интересе к нему.       Завтрашний день не предвещал ничего хорошего, поэтому он постарался как можно меньше времени уделять всем мыслям о школе, желая подольше остаться в этом дне.       Развивая в голове тревожную ветвь разговора Миядеры, он осознал, что не испытывал особенной привязанности ни к одному месту из всех, где он побывал. Для него все они казались достаточно посредственными, но прошлая квартира с промокшими обоями и пожелтевшими потолками оставляла лишь негативные воспоминания, из-за чего новый дом хоть и был окутан некой дымкой загадочности и страха, но всё-таки не вселял такой жгучей ненависти ко всему, что находилось внутри. Рассуждая о том, он быстро уснул.       Не осознав до конца всё счастье одиночного похода до школы, он начал собирать все вещи, чтобы поскорее вернуться в класс. У него не было на то ни сил, ни желание, и будь его воля, он бы начал складывать вещи как можно медленнее, но от его желания сейчас почти ничего не зависело, поэтому делать всё нарочито медлительно, чтобы опоздать, он не собирался. Всё воодушевление вчерашнего дня растворилось, столь же быстро, как сахар в кипятке.       Избитый маршрут он уже успел запомнить за несколько недель и, казалось, мог воспроизвести его с закрытыми глазами. Очередной день не предвещал ничего позитивного, поэтому всё, что оставалось ему по пути в школу, с самого начала надеяться на то, что всё пролетит достаточно быстро и никакие чувства вновь не смогут пробудиться в глубине души. Против загашенного и устрашённого любовного трепета сейчас становилась здравость рассудка и осознание неправильности всего того, что недавно терзало его недра. И всё-таки не все чувства получилось излечить за время одиночества, и что-то предательски продолжало изнывать, не ощущая прошлого дружественного тепла, поэтому в класс он заходил с унынием.       Но все те ожидания оказались напрасными. Лишь зайдя в класс он замечает на себе призрачный дружелюбный взгляд, а сбор других одноклассников возле парты, куда Рантаро его благополучно пригласил, ничего хорошего в его тревогу не добавлял. Холодок прошёлся по его спине и едва он застопорился на месте в раздумьях, стоит ли ему идти дальше, как внезапный оклик словно заставил его с головой нырнуть в ледяную прорубь. Все зевающие лица от их парты разошлись, заметив Корекиё в дверях, из-за чего идти вглубь событий было уже не так страшно, хоть всё ещё достаточно волнительно.       Шингуджи не до конца понимал, что он чувствует к нему, и желания эти были столь амбивалентны, что самому становилось неудобно.       Но сейчас Рантаро с такой детской невинностью прячет что-то в ладонях, как запирают туда обычно бабочку, за которой охотились так долго, тихо, и которую наконец получилось заточить в клетке рук. Сквозь кисти доносятся приятные звуки, а Шингуджи заинтересованно откладывает сумку на парту и подходит ближе. Верхняя ладонь поднимается.       Корекиё с удивлением смотрит на механического светлячка, заводную игрушку, что так симпатично шевелит крылышками и светится зеленоватыми проблесками в тельце. Звук так маняще проникает в голову и расслабляет, что терапией можно было посчитать одну возможность слышать, как шестерёнки приводят светлячка в действие. Но отдельной отрадой можно было назвать то получение эстетического удовольствия, которое посещало голову, стоило лишь взглянуть на то, сколь отлажено и ровненько все отполированные до блеска шестерёнки поверх тельца жучка крутились, цепляясь друг за друга.       Корекиё так же с блеском в глазах смотрел за механическими движениями заводной игрушки. Восторг объял его словно пожар и до последнего не хотел отпускать.       — Киё, смотри! Хочешь? — Рантаро подносит заводного жучка на ладони, почти вровень с его глазами и смотрит за его реакцией.       Корекиё, смущённый ситуацией, едва не отступает назад, но всё с тем же, но уже скрытым восхищением принимает игрушку на свои дрожащие руки. Это чувство было для него столь необычным и приятным, и в тот момент он ловил на себе взгляд Рантаро, настолько заинтересованный в его реакции на происходящее, по-детски счастливый и невинный, что внутри всё заискрилось неподдельной радостью. Он вновь ощутил, что Амами, буквально находясь рядом с ним, может вызывать столь желанный на каникулярном времени восторг и счастье, о котором он только мечтал, лёжа в постели.       — Он невероятный, — почти шёпотом проговаривает парень, рассматривая светлячка прямо перед носом. И едва он собирался отдать его обратно Рантаро, как тот улыбается.       — Теперь он твой.       Его словно кто-то ущипнул. Встрепенувшись, Шингуджи испуганно начал отнекиваться, стараться отставить фигурку на сторону парты Рантаро, слыша в ответ разочарованный вздох, Корекиё чувствует, как всё внутри сжимается, словно неведомая рука сминает сердце как скульптурный пластилин.       — Получается, тебе не нравится?       — Н-нет, Амами! Мне очень нравится, просто... Я не могу принять этот подарок это слишком... — он не договаривает, хотя интонация докладывала о том, что продолжение у предложения должно было быть вполне законченным.       — Тогда, пожалуйста, если он действительно нравится — забери его себе и ни о чём не переживай.       Взгляд его стал столь пустым, что казалось, будто он вот-вот заплачет. Рантаро делает шаг вперёд и аккуратным движением обнимает его, столь трепетно и нежно, что подобных сладостных объятий ему ещё никогда доселе не приходилось испытывать. Дыхание перехватывает от той нежности, теплоты и тягучести момента, когда всё вокруг словно намеренно замедлилось и подобное ему даже нравилось. Щёки ужасно покраснели, по ощущениям он не отпускал его почти двадцать секунд, хотя в действительности Амами обнимал его не больше трёх. Но даже они означали для Корекиё столь много, что на эту приятную ласку ему хотелось податься ближе, ответно прильнуть к нему, и всё же продолжая стоять безжизненным столбом он ощущал ток, пробивший его на дрожь, начиная от самых кончиков пальцев.       — С прошедшим, Киё.       Осознав, что уже пару секунд стоит как вырубленный, он приходит в себя и неловко благодарит юношу. Краской налилось всё лицо, из-за чего обыкновенная бледность сменилась необычный пунцовым оттенком.       Прозвенел звонок, все сели по своим местам, а Корекиё уставился в парту. Учебники за каникулы свои собственные у него получить всё-таки удалось, из-за чего больше подобных казусов могло не случаться. Он всерьёз задумывался раньше над тем, чтобы пересесть от Рантаро подальше, хоть и осознавал, насколько он начинает привлекать. И всё-таки, дабы не расстраивать его, он не стал поддаваться внутреннему желанию сбежать. Но в основном благодарить за это ему нужно было самого Рантаро, который позволил и даже, можно сказать, попросил его остаться. Внутреннее ликование тогда нельзя было описать словами, а сейчас и подавно. Ему хотелось умереть со стыда и провалиться сквозь землю, чтобы больше его никто и никогда не видел столь же красным, но это смущение позволяло открыть всё более глубинные неизведанные чувства, о которых по уголкам сознания гуляли догадки, но явных предпосылок для точных выводов у него сформировать не получалось.       — Киё, с тобой всё хорошо?       — Д-да, всё нормально.       Тишина мучительно прожигала его душу и рёбра, проникая прямиком в сердце.       — Спасибо, Амами.       На лице Рантаро отражается улыбка и он погружается в урок. У Корекиё же сделать это с точно такой же простотой не выходит. Его щёки горят, словно Амами обхватил их ладонями, словно объял всё его тело, от того ему сейчас столь тепло и приятно.       Он сидит, уставившись на игрушку, подаренную единственным другом и на душе так радостно, но от чего-то и тоскливо. Выудив из пенала ручку он старается отвлечься и погрузиться в урок, но все мысли были заняты лишь тем, кто прямо сейчас беззаботно списывал в тетрадь слова учителя.       Казалось, Рантаро не прилагал к тому объятию никаких скрытых смыслов, для него подобное было чем-то обыденным, но у Корекиё эти действия вызвали такую долю смущения, какой он никогда ещё не испытывал.       У него долго не получалось вернуться в привычное спокойное состояние, он чувствовал себя одновременно как свободнее и раскрепощённее, так и всё более закрыто и скованно. Внезапный вопрос даже Амами на пару секунд выбивает из урока.       — А откуда он..?       — Прямиком из Швейцарии.       — Амами... Не стоило, правда, — голос его опустел, из тона пропала вся та радость, которая была в нём раньше, сейчас она заменилась тревожным трепетом и разочарованием.       — Тебе не нравится то, что она не из Японии..? Или что случилось?       — Нет, наоборот очень нравится, она прекрасна, но... Это фактически сувенир, и подарив его мне ты лишаешься частички моментов, связанных с другой страной...       — Не лишаюсь. Мы всё равно поедем туда вновь как раз в первых числах августа.       — Ты часто путешествуешь?       — Отец частенько посещает разные места. Когда-то он берёт нас с собой, иногда мы остаёмся дома, а бывает так, что он нас делит и кто-то едет с ним, а кто-то остаётся приглядывать за домом.       — «Вас»?       Амами удивлённо взглянул на него, словно не понимая смысла вопроса.       — Да, нас. У меня есть сёстры и братья. Не все сейчас находятся здесь, именно поэтому мы почти никогда не можем собраться всей семьёй, но всё-таки в очень редких случаях это может происходить, — слегка тише и словно несколько стыдясь этого, будто он в силах был что-то изменить в распорядке жизни он добавляет. —Правда последний был почти три года назад, но всё-таки это лучше, чем никогда.       — У тебя такая большая семья, а я об этом даже не знал...       — Ну, ты видел мою сестру. Мы с ней вместе из школы выходили когда твой отец задерживался.       — Так это была сестра...       Амами с аккуратной улыбкой подтверждает это. Вновь повисает молчание, и тревога начинает наступать на пятки. Шингуджи выдавливает из себя тихое:       — Ты больше не обижаешься на меня?       А Амами улыбчиво и непонимающе смотрит на него, всем видом стараясь понять, что вообще могло натолкнуть его на подобную мысль.       — У меня не было поводов обижаться на тебя. Я думал, это ты захотел прервать общение. Мало ли, что могло случиться, вдруг просто надоело...       — Нет, я бы не сделал этого, ты отличный друг и я... Не хочу терять тебя. Прости...       — Спасибо, — ласковой улыбкой Амами смиряет его лицо, ощущая долгожданное спокойствие. Даже аура Корекиё чувственно стала менее напряжённой, а через маску проглядывала такая же кроткая смущённая улыбка.       День летел незаметно, и в отличие от ожидания, расставаться не хотелось совсем. Последний урок стал мучением, и осознавать это было тяжко. Едва прозвенел звонок, они начали собирать свои вещи.       Опущенный взгляд вновь спускается на светлячка, что остался единственной вещью на парте. Всё тем же спокойным тоном он начинает вновь:       — Спасибо, Амами. Я правда очень благодарен тебе. Я могу?.. — он неловко останавливает себя, прираскрывая руки в желании прильнуть к нему.       — Конечно, — улыбнувшись, Рантаро обнимает его, прижимая руками ближе, позволив себе больше и, наслаждаясь тем, что может сделать это. Если бы они были наедине, он бы не отпускал его до того момента, пока он сам бы не попросил. Но нахождение в обществе окружающих этого не позволило, из-за чего пришлось отстраниться буквально через пару секунд.       Это стало дружеским прощальным объятием и Корекиё смущённо улыбается под маской, ощутив внезапный прилив сил и радости. Рантаро словно был батарейкой, которая заряжала остальных и помогала в трудную минуту.       Они аккуратно расстались и, направляясь по коридору к выходу, Корекиё чувствовал столь сильное счастье, переполнявшее его до краёв, что казалось, всем окружающим сквозь маску было видно его довольную улыбку и расплывшееся в радости лицо.       Минуя парк, он проходит вдоль шоссе, и идёт по прямой, почти не ощущая ничего кругом. Столь счастливым для него оказался этот день, что, казалось, ничего не сможет изменить его настроения сегодня.       Едва он вошёл в дом, сразу вбежал в комнату и из сумки достал тетради, стараясь освободить всё оставшееся время, избавившись от домашних заданий. Но все мысли его были забиты Рантаро, его голосом, мимикой, жестами. Сосредоточиться на истории не выходило, когда прямо сейчас в голове раз за разом прокручивались его слова, воспроизводились объятия и словно нарочно отливали теплом прямо в тех местах, которых он коснулся.       И всё-таки, несмотря на всю притягательность подобных мыслей, он старался прогнать эти воспоминания из головы хоть на момент уроков, стараясь сосредоточиться именно на задании. За учебниками ему едва удалось застать мгновение, когда солнце начало особенно сильно желтеть, отливая настоящим золотом и ещё большим теплом. Приход сестры и возвращение родителей так же смогло пройти мимо него, и лишь отложив все уроки, он наконец смог завалиться на кровать, прижимая к себе механическую игрушку. Глаза начинали смыкаться сами, но смутная тревога от возможности быть застуканным со странной новой вещицей, заставляла его каждые пару секунд судорожно открывать глаза, чтобы точно не забыться сном.       Он потерял счёт времени, и всякое солнце за этими мыслями уже начало уходить всё ниже и ниже, скрываясь за поясом тяжёлых облаков. Темнота вкрадчиво отбирала последние клочки розоватого света с улиц, до тех пор, пока окончательно не поглотила весь солнечный свет, оставив воспоминания о нём лишь заревом розовато-жёлтой пелены с запада. В нём начинала просыпаться та ночная возбуждённость и сладостность, которую он всё время так старался сдерживать. Но сейчас все мысли лились столь метафоричным и тяжёлым потоком, что приходилось жертвовать связанностью в пользу большего вовлечения во все эмоции.       Казалось, ведение дневника становилось не только рефлексией, но и рефлексом. Когда зажигались фонари далеко за окном, а диск солнца опускался далеко за горизонт, окрашивая небо иссиня-чёрной смолью, Корекиё садился за стол и, озираясь по сторонам, ловил звуки из вне, чтобы ничто не помешало ему вести этот дневник. Перед тем, как взять ручку в кисть, он всё так же перечитывал записи из библиотечной тетрадки, и по ходу собственного повествования, казалось, хотел повторить вещи, которые текстом воссоздать не получится.       Вместо лунного света путеводным лучом стала новая игрушка, подаренная Рантаро. Рядом с тем зеленоватым светом записывать мысли было гораздо приятнее, чем в полной темноте, и какое счастье охватило его, когда наконец получилось видеть всё написанное хоть в каком-то свете, а не в полной темноте.       Но счастье то длилось недолго. Дверь комнаты тихо скрипнула и приотворилась. Миядера зашла внутрь, и едва хотела спросить привычное "Спишь?", как враз обомлела, остановившись в проёме. Её лицо, подсвеченное зеленоватостью лампы выражало искреннее изумление, а Корекиё застыл в испуге, не смея двинуться с места. Сестра всё-таки прикрыла дверь и, невесомо проходя на носочках по пыльному ковру, приближалась, чтобы получше разглядеть светящееся нечто. Прятать подарок уже не было смысла, поэтому Корекиё спокойно приготовился к тому, что сестра закатит истерику в полуночной дрёме всего дома. Но девушка лишь улыбнулась и перехватила игрушку на свою ладонь, изумлённо поглаживая по стеклянным крылышкам с бензиновыми разводами.       — Откуда у тебя это?       — Друг подарил.       Голос его был недоверчивым и несколько напуганным, словно ребёнок, не до конца понимавший, почему на него замахнулись, но остановились. Он смотрел за её реакцией, но девушка почти не среагировала, что привело Корекиё в замешательство. То ли усталость так сильно спровоцировала девушку не предпринимать никаких мер по этому поводу, то ли сама игрушка не позволила ей сейчас выдавливать злобу на прошлого хозяина, то ли ей действительно было безразлично, с кем и насколько тесно общается её младший брат.       Потяжелевшие веки нависают над глазами, не в силах подняться столь же высоко, как раньше, но на губах всё же появляется нежная улыбка, которая приводит Корекиё в тихий восторг. Понимая, что сестра в доброжелательном расположении духа, он аккуратно забирает механическую игрушку к себе на ладони и доставал ключик из пенала, прокрутил его в спинке мотылька. Тот аккуратно задвигал крылышками, издавая звук трущихся друг о друга шестерёнок, словно голос маленькой тихой цикады. Вложив заводную игрушку в ладонь сестры вновь, он замечает, насколько сильно просияли её глаза, увидев это механическое существо. Присев на край кровати, она продолжает вглядываться в него и восхищаться.       — Но ведь... Ты всё равно меня любишь?       Она резко перевела на брата взгляд, что тот оробел от такого переключения.       — М-мия, что за вопросы?       Она отставляет игрушку на стол и безучастно смотрит в пол.       — Ты всё так же любишь меня, Киё?       Оторопев, он неловко кивает, осознавая, что любая затяжённость с ответами не позволит ему вернуть доверие в глазах сестры.       Девушка перехватывает брата за руку и тянет на себя. Тот садится рядом с ней, и под её чарами обнимает за талию. Миядера целует его, сцепляя пальцами за шеей, не позволяя отстраниться.       — Пожалуйста, люби меня по-настоящему, либо не люби совсем...       Взгляд золотых глаз поникает, а завод у лампочки совсем заканчивается. Оба они остаются лишь под лучами усталой луны.       — Больше ничего и не остаётся, — едва слышимым шёпотом отвечает он, перехватывая руку сестры. В смятении она всё-таки не отстраняется, ощущая давящую недосказанность.       Она припадает в его объятия, и вдвоём они валятся на кровать Корекиё.       Целуя брата, Миядера почти моментально от усталости проваливается в сладостное забытьё, ощущая столь приятную теплоту рядом.       И несмотря на то, что это было не то же самое, как объятия с Рантаро, Корекиё всё ещё грезил тем, что когда-то вновь сможет почувствовать эту же нежность от его прикосновений, такую же аккуратность и чувственность, какой не всегда можно было дождаться от сестры. Хотя осознавать, что прямо сейчас ему несказанно повезло, было приятно.