Отмель затерянных мечтаний

      Даже прохладного ночного ветра ей хватило для того, чтобы наутро почувствовать странноватую слабость, которую девушка с самого начала списала на банальный недосып. Но едва наступает полдень, и в школе она наконец осознаёт, что из-за единственного дня плохого сна обыкновенная усталость першением в горле и колотящей болью в висках отдавать не должна.       Испугавшись сама того, что может с ней случиться, если родители узнают о том, что ей нездоровится, Миядера принимает решение полностью скрывать свою простуду от матери или отца.       Дома её встречает Корекиё, лицо которого так же изумлённо и взволнованно перекашивается, когда сестра сдавленным голосом поприветствовала его, входя в кухню. На её голову сразу посыпались вопросы, которые сделали девушку совсем обезоруженной. Она хрипло засмеялась, приподняв ладони, словно вывесив белый флаг.       — Ложись, отдохни, а я пока наведу чай.       Мельком Корекиё замечает улыбку на её лице. Развернувшись, девушка поддаётся на его заботу и уходит в свою комнату. Облачившись в шёлковую сорочку, она укладывается на кровать и словно проваливается в забытьё. Мягкий матрас поглощает тело, а подушка уравнивает все мысли. И лишь появление в дверях брата с гремящей от шагов ложкой в стакане оторвало её от реальности, в которой она прямо сейчас могла бы в спокойствии уснуть.       Парень садится на край кровати, поставив чай на тумбочку рядом с изголовьем.       — Подать тебе плед?       — План, конечно, интересный, но ты, видно, меня угробить решил, — она видит на себе вопросительный взгляд, отчего лишь выдыхает и улыбается. — Киё, на улице и без того душно, мне не нужно ничего, я чувствую себя прекрасно и без этого.       — Что у тебя болит? Только горло, или что-то ещё?       — Голова ещё немного, но это мелочи. Но думаю, это больше недосып, если бы я поспала столько же, но не сидела на улице, результат был бы тем же.       — Может у тебя есть температура?       — Не думаю.       — Нужно в любом случае сказать родителям.       — Не стоит испытывать судьбу.       — Но, Мия, — жалобно умоляет её брат, накрыв холодную ладонь руками.       — Не стоит, — с большей выразительностью и настойчивостью произносит девушка. — Никто ещё не знает, к чему это приведёт.       — Думаешь, они не смогут понять тебя? Мало ли где ты могла простудиться?       — Не знаю. Но рисковать всё-таки желания у меня нет.       Понимающе кивнув, он ещё с полминуты глядел в пустоту, но всё-таки решился встать и оставить её наедине с собственными мыслями. В секунду перед тем, как дверь окончательно разделила их, он увидел на себе её взгляд: столь жалобный, но в то же время самоуверенный, что от его своеобразности подкосились колени. До самого прихода родителей он не тревожил сестру, как и остальные домочадцы, но лишь узнав, что Миядера не явилась к ужину, мать особенно сильно заволновалась. Услышав, что на стук в дверь никто не отвечает, она тихонько приоткрывает скрипящую дверь и ласково зовёт её. Та неловко поворачивает голову из закутанного по самую шею кокона одеяла. Естественно, охрипший голос по одному лишь приветствию раскрыть было достаточно просто, но едва для отвлечения внимания девушка могла просто перестать разговаривать с ними, это выглядело бы ещё более подозрительно. Беспокойство о её здоровье перешло все границы разумного, и вспоминая детство бедной девочки, у которой почти не получалось вести здоровую жизнь как у остальных ребят того возраста, они оберегали её здоровье как могли. Хоть Миядера почти не помнила вырезки из собственного детства, как обычно память желает избавиться от самого плохого, подобная реакция на признание, которое она сделала относительно собственного осипшего голоса, была на удивление адекватной. Ругани не было, лишь беспокойная забота наполнила дом. Про ночные посиделки девушка так и не обмолвилась, хоть родители всё-таки не могли до конца понять, отчего же в столь тёплое время она чувствует себя так отвратительно.       Прибывая в болезненном состоянии, она больше не могла так же спокойно проводить время с братом наедине в присутствии родителей. Они говорили о том, что сестре было необходимо спокойствие, что в корне расходилось с понятием об их совместном времяпрепровождении. Девушку это вгоняло во всё большую хандру, а Корекиё оставило наедине с собственными эмоциями вновь, что чем-то благосклонным априори закончиться не могло и чтобы занять себя, он стал чаще погружаться в учебники, становясь более прилежным учеником с каждым днём, дабы угодить и родителям и сестре, которая помогала ему с заданиями, когда они оставались вдвоём.       В школу он начал ходить с большим энтузиазмом, чтобы радовать девушку, но всё-таки несправедливость отягощала его, путь и время, проведённое в стенах класса. Тем временем кабинет начал всё чаще покрываться галдежом, где не было места для того, чтобы спокойно разговаривать. Казалось, все частички звука, которые можно было услышать, заняты повышенными тонами одноклассников и их друзьями из параллели. Поэтому предложение об уединении было высказано столь скоро. Но встретилось оно хмурым непониманием и смущением.       — В каком смысле?       — А какой смысл ты придаёшь этому вопросу? — и тут же, не дождавшись ответа, заметив краску на его лице, он продолжает. — Мы можем выйти на крышу когда будет большая перемена.       — Амами, у нас потом будут неприятности, выход закрыт. Да и если мои родители узнают, что я нарушил школьные правила, они мне голову свернут.       — Никто не узнает. А выход — не такая уж большая проблема, — парень улыбнулся. — У меня есть ключ.       Казалось, глаза Корекиё никогда так не раскрывались от удивления, как сейчас. Он, не доверяя собственным ушам едва ли переборол в себе желание переспросить, является ли то, что он сейчас услышал действительностью, или его посетила обыкновенная слуховая галлюцинация.       — Откуда он у тебя?       — Появилась лазейка для того, чтобы провернуть это. Так почему бы было не попробовать? — тон его был насмешливым, а Шингуджи до сих пор не мог смириться и поверить своим ушам в правдивость всего, что тот прямо сейчас говорил.       — Так что, — он придвинулся к нему столь близко, отчего перехватило дыхание, и шёпотом продолжил — Ты пойдёшь со мной?       Не в силах противостоять этому тембру, Корекиё, не заметив и сам, как сделал это, соглашается. Рантаро улыбается, произнося тихое «Отлично». Было видно, как рука его проскальзывает в пиджак и перехватывает ключ. От одного лишь звона самого ключа об кольцо с номерком и надписью было понятно, что все его слова были истиной, без капли лжи.       Урок тянулся невыносимо медленно, но ощущение чего-то сказочного позволяло скоротать время в ожидании этого приятного спокойствия и проведённого вместе времени. Казалось, даже страх его покинул и он почти перестал беспокоиться о том, что его может ждать наказание, если родители узнают о том, в чём он учавствовал. И всё-таки эта неописуемая радость граничила с безразборчивым страхом, который особенно обострился, когда они направились к лестнице.       Парень послушно следовал за ним по пятам, забираясь с каждой ступенькой всё выше и выше, прямиком за ним. В страхе он пару раз оборачивался назад, паранойя съедала разум до тех пор, пока он не оглядывался и не замечал, что позади нет никого, кто бы мог прямо сейчас следить за ними, а после рассказать обо всём директору и родителям. Не было и простых учителей, которые могли бы нажаловаться на них кому-либо из администрации. Всё было чисто и тот назойливый страх отходила на второй план.       — Ты не похож на хулигана, а поступки совершаешь запрещённые, — произносит Корекиё, смотря в стену, за которую была зацеплена лестница. Её прутья казались бесконечно длинными, хотя поднялся он от силы на семь небольших ступеней.       — Что поделать? Иногда для того, чтобы получить то, чего желаешь, приходится идти на странные меры.       Почувствовав наконец под ногами нормальную землю, а не железный прут лестницы, Рантаро подаёт юноше руку и тот неловко принимает её, так же становясь на ровную поверхность.       — И о чём же ты? Чего ты больше всего желаешь, раз украл ключ у учителя? Неужели ты так хотел выйти на крышу?       Рантаро многозначительно улыбается, опуская люк на своё место. Его вьющиеся волосы развиваются на ветру. Внезапным резким движением он садится на корточки и просит юношу сделать то же самое. Не понимая, что происходит, Корекиё так же испуганно опускается, в страхе смотря на Амами.       — Что такое? — шёпотом спрашивает Шингуджи, глядя за его осматривающейся физиономией. Он гуськом пошагал ближе к возвышению на крыше, сделав жестом знак, чтобы тот следовал за ним.       — Есть небольшая вероятность того, что вон с того здания, — парень указал пальцем на клубную пристройку возле школы. — Нас можно будет разглядеть. Поэтому в полный рост желательно вставать как можно реже. Но в остальном всё так же хорошо.       Рантаро садится на единственную ступеньку возле возвышения и прислоняется спиной к двери.       — Плохое у меня предчувствие, — недоверчивым тоном произносит Корекиё, не решаясь столь же сильно расслабиться, как это сделал Амами.       — Всё будет хорошо. В любом случае так наверняка почти никого нет. Человека два на всё здание. Как будто они смогут разглядеть и опознать людей, которых видели с такого расстояния. Так что всё будет отлично, не переживай.       Рантаро кладёт свою руку на его плечо и Шингуджи, не замечая того, сам словно поддаётся на его прикосновение, а всё его тело, бушуя, жаждало всё новой ласки и тепла. Едва Корекиё, последовав его примеру, сел на ступеньку, Рантаро достаёт из-за пазухи булку в запечатанном пакете. Свернув целлофан, он кладёт фантик в карман брюк и разламывает слоёное тесто с лоснящейся вишнёвой начинкой на две части. Большую он протягивает Шингуджи, но тот удивлённо смотрит за его действием, не шелохнувшись.       — Она и так маленькая, Амами...       — Это значит, что ей нельзя делиться?       — Н-нет, — неловко добавляет Корекиё едва те слова слетели с уст Рантаро. — Это твоё дело, просто...       — Просто я хочу поделиться ею с тобой, разве это плохо?       Шингуджи, словно ощутив в том собственную вину, пусто разглядывает свои ботинки, взглядом переползая на плитку крыши. Парень протягивает ему отломленный кусок булочки и тот, не в силах больше отказываться, забирает её, произнося неловкие слова благодарности.       — Я вообще в последнее время не видел, чтобы ты ел в школе.       — Так получается...       — Неужели тебе не кладут ничего с собой?       Услышав молчание, Рантаро решил не вмешиваться больше в этот вопрос. Его рука медленно и словно успокаивающе нащупывает рядом со своей его ладонь, словно почувствовав раскрепощение, плавно накрывает его пальцы. Теплота скользит по длинным фалангам, струится словно мягкий ток. Аурой сладости в голову проникает ласка, с которой тот, не страшась, переплетает их пальцы. Но Корекиё не выдерживает, отводя взгляд в сторону, вены пульсируют, сердце готово перелиться кровью и бешено стучать, как куранты в полной тишине пустой комнаты.       — Сестре нездоровится, а мать думает, что мы достаточно самостоятельны, чтобы заниматься этим сами. Так-то оно так, несомненно, — он сконфуженно хмурится. — Но исходя из того, какие продукты они обычно покупают, приготовить сам я ничего не могу...       — Хочешь, научу?       — А ты умеешь? — удивлённо переспрашивает Шингуджи, повернувшись к нему лицом. Рантаро улыбчиво кивает, чувствуя, как пальцы парня, незаметно для него самого, дрогнули и сжались чуть сильнее.       — Приходится готовить сёстрам, когда они сами могут не успевать. Поэтому готовка — не такая уж и проблема.       Корекиё вздыхает, вновь почувствовав горечь, которая развеяла всё его спокойствие.       — Я бы с радостью, но... Родители едва ли меня выпустят.       — Может дальше найдётся время, когда у тебя будет больше возможностей и они не будут так сильно тебя ограничивать? Я всё так же хотел бы прогуляться с тобой где-то в парке, или пригласить тебя в гости.       Корекиё молчит, безжизненным взглядом уставившись в пол. Взор траурный и безрадостный, что заставило Амами напрячься. Беспокойно он наклоняется к нему, тихо похлопав сверху его руки, словно приводя в чувства.       — Киё, всё хорошо?       — Д-да, прости.       Юноша выдыхает, словно ощутив, как объятый страхом взор Рантаро становится несколько спокойнее от его слов. Словно сгладив углы, Шингуджи откусывает кусок слоёного теста, со внутренней удовлетворённостью пережёвывая его. Тема, казалось, прямо сейчас исчерпала себя.       Едва всё успокоилось, рука Рантаро медленно, и почти незаметно для себя, переползает близь его колена. Ладонь мягким движением утопает в складках его брюк на бедре, пока Шингуджи загорается невиданным смущением, отвернувшись. Сконфуженный тон казался особенно напряжённым, а всё его тело сжалось столь сильно, что Рантаро испугался, не причинил ли неосознанно он ему боли этим действием.       — Ам-мами...       Рантаро тут же отдёргивает руку с его бедра, так же смущённый столь ранним действием и опрометчивым поступком.       — Извини, пожалуйста, Киё, — он сам напугано отводит от него взгляд, стараясь забыть обо всём, что сейчас сделал не так, но ошибка всё так же резко продолжала маячить у него перед глазами клеймом, от которого, как казалось, избавиться теперь было почти невозможно. Находиться там было дальше опасно, приближался конец перемены, из-за чего, дабы избежать былой неловкости в очередной раз, они молча направились к люку, ведущему вниз.       Спуск оказался ещё более непростой задачей, из-за чего у Корекиё начинали трястись ноги от мысли, что прямо сейчас их могут схватить и отправить к директору за нарушение школьных правил. Но Рантаро, клятвенно уверявший, что внизу всё чисто, сказал юноше спускаться за ним, и максимально быстро, чтобы выдалось время на пустой лестнице, подлезть обратно, и запечатлеть вход со внешней стороны, оставив всё как было. Эта задача выдалась не из лёгких, но оба с ней мастерски справились и едва всё получилось и Амами спрыгнул с третьей перекладины, как на лестничном пролёте в поле зрения появляется компания учеников, поднимающихся на верхний этаж. Холодок от страха прополз по спине, но внутреннее ликование от успеха смогло скрыть всю тревогу.       Из переживаний о произошедшем, Амами не заставлял больше юношу выходить на контакт, и неловкое молчание, как и ранее захлестнуло их двоих. Шингуджи так же не поддавался, чувствуя себя более спокойно в полнейшей тишине. Горестно и так по-странному приятно было ему вспоминать о том, как мягко, но смущающе он прильнул ладонью к его ноге, о том, с каким смущением после отстранился. В некоторые секунды раздумий он был рад, что дальше это всё не зашло, но в остальные корил себя за то, что позволил остановить его.       На следующий день Рантаро не появился в школе. И после тоже. По прошествии недели всё стало ясно. Вместе с семьёй он всё-таки уехал, но было не понятно, на какой срок он пропал из его жизни. Как оказалось, почти на полгода, хоть и вернулся чуть больше, чем через полтора месяца, но от того почти ничего не изменилось.       Напрасное ожидание чуда: вдруг что-то могло поменяться с момента его отсутствия. И если бы он перестал быть таким несговорчивым, то Корекиё бы сам потянулся к нему.       Шингуджи не понимал, когда же вновь сможет увидеть его рядом, почувствовать его прикосновения, упиваться его запахом и речью. Даже глупые разговоры казались такими приятными, долгожданными и томительными, что ожидание каждого нового дня становилось всё более трудной задачей.       И всё-таки отношение его почти не поменялось. Он вновь словно скрылся от него, стал более спокоен и молчалив. Лишь впечатлениями делился столь же охотно, но от всего былого общения оставить лишь это означало полностью избавиться от всего, что ранее их связывало. Из-за этого Корекиё вновь стал чувствовать себя подавленно.       Время с ошалелой быстротой пролетало, каждый день всё больше становился похожим на сон, словно кто-то мешал ему со всё той же трезвостью осознавать реальность происходящего. Часы, дни, недели, месяца безразборно удалялись из памяти, только лишь мгновения, связанные с ними проходили.       В голове словно на пластинке отпечатывались снимки его улыбки, фотографической памятью он выводил у себя его невинное выражение лица, а руки сами вспоминали его прикосновения. Поэтому любые неловкие соприкосновения, игра в гляделки или моменты, когда приходилось объединяться в пары, были единственными, которые так же хорошо отпечатывались в голове. Пролетела осень, выпавший снег так же быстро растаял, холод сменился теплом, отдых от учёбы уже не предвещал ничего ужасного, но и хорошего в нём так же было мало.       Дома каждодневно его ждала сестра. Состояние её здоровья оставляло желать лучшего, поэтому основное время она начала проводить не в школе, а в собственной комнате. Самой девушке удовольствия одиночество доставляло мало, но выбирать не приходилось.       Утро Миядера посвящала учебникам, чтобы не отставать от программы. Помогала брату с уроками и много читала. Возле кровати собрались целые стопки из тех книг, которые брат притаскивал из библиотеки второго этажа. Днём она сидела там, а с его возвращением рассказывала о чём-то новом, что приглядела на пыльных полках и парень с радостью помогал ей принести интересующие её сборники и повести.       А вечером они вместе собирались у неё в комнате: Корекиё садится в кресло рядом со столом, укутывался в плед и слушал её ослабший, но от того не менее выразительный голос. Летние вылазки из окна проворачивать у неё не было сил, да и погода перестала позволять это делать, слишком холодно и опасно для иммунитета, поэтому беседка пустовала в ожидании тепла.       Но даже в её комнате было достаточно уютно. Иногда ему приходилось выполнять роль её снотворного, иногда успокоительного. Приходилось ложиться с нею в кровать и обнимать до тех пор, пока её эмоции не возвращались в своё спокойное состояние или пока она не засыпала в его объятиях. Только после этого он мог сам уходить в свою комнату.       Тетрадка стала открываться редко, словно все чувства к Рантаро успели погаснуть как лампочка. Казалось, словно сам он перестал что-либо чувствовать совсем, но весна словно пробудила в нём всё, что так старательно пряталось в глубине души, как животное, впавшее в спячку, что с наступлением тепла оживало, возвращаясь в привычный ритм жизни. И в те моменты он начинал особенно сильно ценить воспоминания, отпечатавшиеся в голове как, возможно, лучшее, что случилось с ним за всю жизнь.       Но приходилось двигаться дальше, из-за чего в голосе воспоминаний, несмотря на всю теплоту, слышались ноты тревоги и жалости, что изменить он больше ничего не в силах. Словно начав отказываться от всего, что ему так нравилось, он стал больше закрываться в себе, не имея сил на то, чтобы разобраться с собственными чувствами. Миядеру такое поведение, ранее ему не свойственное, начало напрягать, и лишь начало теплеть на улице, она предложила для отвлечения возобновить потайные вылазки, но получалось это всё так же беспокойно и тревожно. Девушку начинало трясти от прохлады, но отпираясь, уходить обратно в дом она не хотела, памятуя моменты отвратительного одиночества дома, которые засели в глубине её души и не вызывали более ничего, кроме судорожного отторжения. Приходилось присаживаться близь неё и, обнимая, согревать усталое тело, содрогающееся от новых накатывавших порывов ветра, ведь даже тёплая кофта переставала исполнять свою единственную функцию, оставляя всё на самотёк.       Почти с каждым днём находиться ночью в беседке было лишь приятнее и холод начинал постепенно отступать. К их огромному счастью светлело всё раньше и находиться на уличной территории вкупе всех этих знаний было особенно приятно.       Однажды девушка завела столь неожиданный разговор, что Корекиё от изумления нахмурился, не сводя глаз со своих пальцев. Её тон был обыденным, пока она сидела на столе беседки, повёрнутая к нему полубоком.       — Ты знал, что у нас дедушка наркоманом был? Он потому и...       Сестра скривилась от неприязни, приперев лицо руками. Но даже её скрюченная поза выглядела столь элегантно и живо, что почти не вслушиваясь в её слова, он просто наблюдал за её мимикой.       — Мы тогда ещё только приехали, помнишь я бутыль на чердаке нашла? Лауданум был. Видно, отец убрал, когда улики скрывал, чтобы нас не травмировать, — вдумчиво она выпрямилась, разглядывая небо. Меланхоличный шёпот сквозь молчание вновь пробирается в тишину. — Ему нельзя убивать людей, он от следствия скрыться не сможет.       Корекиё неосознанно кивает.       Повернув голову на него, она хмуро произносит:       — Не нравится мне, что ты молчишь постоянно. Скрываешь поди что?       Вздрогнув он повышает голос, стараясь возбуждённо доказать обратное, но сестра шикает, приставив указательный палец к губам и нахмурив брови.       — С ума сходишь? Разбуди давай всех, мы же по родительскому желанию здесь засели!       Не заметив никаких движений вблизи родительского окна, Миядера всё-таки решает спуститься со стола и, подзывая брата к себе, идёт открывать его окно.       — На сегодня достаточно. Не хватает только, чтобы нас нашли.       Пропустив Корекиё вперёд, она осталась на улице, пока он перелазал через окно, как бы предохраняя его от возможного родительского гнева. Но этого не случилось и скрывшись в шторе, они со спокойной душой почти сразу разошлись по комнатам.       Время двигалось мучительно медленно, и с каждым днём парень становился всё более молчаливым, словно ему отрубили язык. Едва в будни от него можно было услышать что-то кроме необходимых ответов. И всё-таки подобное поведение для него в кой-то мере становилось более привычным. Осознав, что почти ничего с этим сделать не получится, сестра всё же не оставляла надежд на то, что сможет вернуть его к большей разговорчивости, но он, как нарочно, мешал ей это сделать своей отстранённостью и невовлечённостью в эти желания.       Словно являясь простым наблюдателем он отстранённо смотрел за тем, как медленно и без его особенного участия протекают дни, недели и месяца, за тем, как его собственная костлявая фигура прожигает жизнь, которую могла бы прожить достойно. Но страх перемен не позволял ему поменять хоть каплю времени. Он продолжал безвольно не учавствовать в собственной жизни, наблюдая за тем, как протекает она у других. Пусто глядя в окно он наблюдал смену сезонов, и только с наступлением весны в голове появился особенный зыбкий туман, распластавшийся пугающей дымкой по всему подсознанию. От апреля всегда веяло не лишь сакурой или красотой фестивалей, а особенной аурой нового учебного года, который с каждым разом давался всё сложнее и сложнее.       И сейчас, исправно нарядившись, под спокойный улыбчивый взгляд сестры, которая в очередной раз остаётся дома одна, он направляется в школу. Даже осыпающиеся розовые лепестки не могли успокоить его разума, и то, как природа просыпалась ото сна его вовсе не расслабляло. Тревога усиливалась с каждым шагом в сторону школы, хоть он и понимал, что почти ничего толком не изменится. Огромное количество людей, со всеми обучающимися организации школа стала похожа на огромный муравейник. Заученными шагами он подошёл к развешенным спискам, начав судорожно выискивать собственную фамилию. Удостоверившись в правильности собственного зрения, он неловко отходит от таблицы, вставая у края корпуса, близь кустов. От моральной усталости он перевёл дух. Смятение отразилось на его лице, когда позади себя он услышал голос одноклассника.       — Мы снова вместе. Хорошо вышло, правда?       На лице его появилась неизменная улыбка, а сам он казался ещё более загорелым, чем ранее, а в ухе красовалась серебристая серьга. Ещё с пару секунд Корекиё изумлённо смотрел на него, перед тем как неловко согласиться.       — Я рад, что мы вновь в одном классе.