Отмель затерянных мечтаний

      Возвращался на следующий день в школу после столь тёплого приёма он более охотно и спокойно. Эта доброта Амами вновь растопила в нём те радостные чувства, которые заставляли всё тело трепетать перед новым взаимодействием, в ожидании следующей встречи. Он начинал чувствовать себя гораздо лучше и решительнее, и несмотря на то, что родители всё чаще начинали требовать от него лучшей успеваемости, он желал и сам взобраться на верхушку классного рейтинга, но лишь ради того, чтобы сестра была счастлива.       В последнее время сил у неё почти не было, она перестала улыбаться и едва лениво вставала с кровати, ощущая недомогание. Ничего не ела, никак с ним не взаимодействовала. Поднять ей настроение не получалось, поэтому он решился хоть так обозначить важность и создать причину, из-за которой девушка сможет им гордиться.       Постучавшись к ней в комнату, он аккуратно приоткрывает дверь. Девушка повёрнута к брату спиной, что ставит его в ступор. Неприятное предчувствие залило его ладони прохладным потом, так, что кружка из его хватки едва не выскользнула.       — Мия, ты спишь?       — Нет.       Шёпот даже в тишине различить получилось с трудом. Парень, нахмурившись, переступает через порог, ложка звякнула о край кружки и скатившись ближе к ручке, замерла. Присев на край кровати, он ставит чашку на тумбу, коснувшись рукой её бедра, запрятанного под одеялом. Сестра не дрогнула и не повела взглядом, лишь устало выдохнула, прикрыв глаза.       — Очень плохо?       Покрутив головой она переваливается на спину и раскрывает глаза. Их взгляды встретились.       — Ты прямо сияешь. Что-то случилось? — её невовлечённый вид казался оскорбительным.       — Это не так важно, как твоё здоровье. Я сделал тебе чай, выпей его, пожалуйста. Может тебе станет лучше.       — Даже если я по три чашки в день выпивать буду всё равно ничего не изменится, — она угрюмо переводит взгляд на письменный стол, и парень неосознанно старается уловить предмет, на который она смотрит. Ещё одна кружка нелепым пятном лежит рядом с книгами и тетрадями, которые, в отличие от той же литературы, успели зарасти слоями пыли, выбиваясь из всей убранной картины. — Ещё вчерашний недопитый стоит, — уныло произносит она, как только увидела его непонимающий взор. — Я ценю твою заботу, но оно всё равно не поможет, поэтому больше можешь не напрягаться.       — Но вдруг получится хоть что-то поправить, не вечно же ты себя плохо чувствовать будешь, это должно пройти в любом случае.       Девушка выдавливает из себя тихий смешок, приподнимаясь.       — Глупенький, — улыбнувшись, сестра обнимает его, приспустив маску. По подбородку она провела пальцем, прижавшись своей щекой к его. — Чай в таких случаях точно не помогает.       Он находился с ней рядом, не разъединяя объятий. Новый стакан чая она всё-таки выпила, но столь нехотя для себя, лишь ради того, чтобы не разочаровывать брата, всё-таки желания у девушки не было.       Они ещё долго обнимались перед тем, как парень всё-таки оставил её одну на растерзание ополчившемуся одиночеству. Пустота начинала разрастаться в сердце, когда Корекиё не был рядом с ней. Словно спиралью она сдавливала сердце, лёгкие, томило всё больше и больше. Уныние кутало её остерегающей вуалью, темнота пожирала изнутри. Спала она до безумства тревожно.       Юноша же в тот момент готовился к новому учебному году, доделывал домашнюю работу, времени на обыкновенные спокойные посиделки почти не было.       Всё вокруг вновь начинало нестись с ошалелой быстротой, хоть вернуться в прежний строй было проблематично, но с каждым днём он был всё спокойнее и увереннее в школе, из-за чего видимые проблемы почти испарились. Всё казалось столь привычным и обыденным, что казалось, будто всё наконец наладилось. Но неожиданно, через неделю после начала нового учебного года, Амами, ранее не замеченный ни в каких проделках, ошарашивает всех: от одноклассников до параллели и остальных учеников, ровно, как и весь администраторский состав, вместе с учителями. За порог школы внезапно ступила нога с зеленоволосой макушкой. Описать всеобщее удивление было невозможно, но почти всех это так тронуло и едва ли не каждый с интересом наблюдал за ним, многие хвалили, говорили, что ему действительно идёт.       Корекиё, ранее не замечавший вокруг людей с окрашенной головой — небольшой город не позволял ему видеть столь необычное отклонение от прежних общественных ценностей — так сильно удивился, что от непонимания застыл в проходе на долю секунды, но всё-таки прошёл дальше.       — Доброе утро, — с обыкновенным счастьем произносит Рантаро, завидев его в дверях.       Он подходит ближе, не в силах сдержать улыбку. От юноши едва ли не сразу медленно начинают сбегать одноклассники, словно Амами был неким магнитом, который притягивает людей, но Шингуджи их всех распугивал.       — Как тебе?       Поставив сумку на парту, он, не сводя взгляд с его физиономии, то ли с восхищением, то ли со страхом тихо произносит:       — Безумно красиво.       — Правда нравится?       Парень кивает, но особенно неуверенно, что замечается без особенных усилий. Рантаро непонимающе привстал, подходя к нему ближе.       — Всё-таки не очень?       — Нет, правда очень красиво. Просто... Так необычно.       Рантаро смеётся, тихо, почти незаметно. Неловкая благодарность слетает с его уст.       — Кстати, возможно, всё потому что они окончательно умерли, но всё-таки они стали такими мягкими, — Амами подавил смешок, прыснув в руку. — Хочешь потрогать?       Шингуджи, стараясь выйти из внезапного ступора, смущённо посмотрел на его счастливое лицо и сам невольно улыбнулся. Разглядев несмелое движение вперёд, парень приближается и, наклонившись, перехватывает его запястье, позволяя дотронуться до волос. Секунда смущения и расслабленность сменяет всю неловкость столь приятными ощущениями, словно он запустил руку в шерсть персидского кота. Его волосы оказались такими нежными, будто ему покорилось само мечтательное облако.       — Правда мягкие, — с нежностью в голосе произносит парень, неуклюже отодвинувшись от него. — Очень приятные и красивые.       Ещё пару секунд выждав от неловкости, чтобы дополнить паузу, будто неудобно было вываливать все слова сразу, он добавляет:       — Тебе очень идёт.       — Спасибо, — сквозь удовлетворённый смешок он отвечает на комплимент.       — Но если учителя будут недовольны?       — Прикопаются — уже не мои проблемы. Цвет волос никак не повлияет на успеваемость, поэтому бояться мне нечего. Если бы я сделал это в тайне ото всех, то скорее всего за это что-то да было бы, но в этом случае о задумке знал отец и ничего против он не имел.       Пряча смущающую зависть, Корекиё переводит взгляд в сторону тетради, подперев рукой голову.       — И уж если кто-то и будет против того, чтобы я красил свои же волосы, пускай они общаются с отцом. Школа убивает всю индивидуальность — форму носи, выгляди соответственно, не наноси макияж, маникюр и не прокалывай тело. Это делает всех одинаково бездушными и это совсем не весело.       Шингуджи невольно соглашается, но не до конца. Осознанно он желал жить так же, как легко это делает Амами, столь же беззаботно и спокойно, но в его случае подобное делать не получалось. Хотя длинные волосы и чудаковатая странность в виде маски на лице действительно неплохо выделяла со стороны, всё-таки сравнивать собственную внешность с преображённой внешностью Рантаро он совершенно не хотел, да и на подсознательном уровне позволить себе этого не мог. Но всё-таки непомерная зависть пробирала его, хоть он и понимал: он смотрит на юношу не глазами ненавистника, а скорее как человек, который ощущает такую же жажду поддерживать добрые отношения со всеми окружающими и чувствовать такую же свободу действий, а не пытаться запирать в собственной душе индивидуальность, которая так и рвётся наружу, словно золотая рыбка из сочка. И всё-таки он радовался за него искренне, ощущая, что подобные перемены приносят ему несоизмеримое удовольствие.       Лицо Амами сияло, сам он было столь солнечным и счастливым, что людей вокруг подпитывал той же бодростью, выслушивая комплименты почти ото всех, кто встречался ему на пути. Но лишь нескольким учителям подобное самовыражение не понравилось и едва прошла половина дня, попросили парня дойти до учительской. Лишь заметив, как Амами покидает кабинет едва ли не с учителем, ведущим парня за руку словно маленького ребёнка, он почувствовал, как всё внутри сжалось, а пальцы задрожали. Его зазнобило, словно именно он сейчас шёл в учительскую и словно именно его скоро будут отчитывать и проводить ознакомительную беседу с кодексом и правилами.       Его не было почти целый урок, всё это время Корекиё жаждал увидеть его поскорее, чтобы наконец поговорить вновь, удостовериться, что всё с ним в порядке, что ничего особенного не произошло. Осознание, что так долго ради обыкновенного разговора его держать не будут, давило на него тяжёлым весом, мешая сосредоточиться на занятии. Опустошение поглотило его до самой встречи. Едва завидев пропавшую фигуру в дверях спустя пару минут после прозвеневшего звонка, он моментально поднимается и быстрым шагом спешит навстречу, ища ответа на все вопросы уже в его взгляде. Он не изменился. Такой же расслабленный, мягкий и спокойный.       — Ну как?       Амами улыбнулся:       — Они говорят, что хотят меня выгнать.       Корекиё ощутил, как даже по его спине прошёлся пробирающий холод, не отпускающий в прежнее спокойствие. Но Рантаро в лице не поменялся, что юношу смутило: он казался до невозможности весел, и ни капли не раздосадован тем фактом, что может вылететь из школы из-за проявления самовыражения.       — Н-но они же... Они не сделают...       — Конечно не выгонят, — всё так же успокоенно и удовлетворённо произнёс юноша. — Даже если и сделают, это уже их предрассудки, раз выгоняют из-за внешности.       Напряжение ударной волной прошлось по его телу, Корекиё, не в силах устоять на ногах от всеобъемлющего страха садится за парту, оставляя его одного. Уперевшись на руку, он опустошённо смотрит на стол.       — Прости за вопрос, но... Что натолкнуло тебя на это?       — На покраску?       Шингуджи кивает.       — Простое желание хоть что-то поменять в своей внешности.       — И... Что ты будешь теперь делать? Они не отстанут просто так, ты же понимаешь? Что ты скажешь им?       — Почему мне нужно как-то оправдывать свой выбор перед другими? Это влияет только на меня и для остальных не делает как ничего хорошего, так и ничего плохого. Так почему же мне нужно как-то отстаивать свои действия, если это моё осознанное решение, которое приносит мне удовольствие и не вредит никому?       Корекиё неосознанно хмурится, словно бы согласившись с правдивостью его высказывания, но не принимая этого до конца.       — Мы не должны искать оправданий для того, что нам нравится. Если это в рамках разумного, то всё, что тебе нравится не должно никак влиять на окружающих. Если им что-то не нравится, но вреда твои решения не приносят, это их проблемы.       — Но всё-таки правила созданы не просто так... Только вот подобные стереотипы... Стигматизация действительно раздражает, — его внутренний мир бросался из одной стороны в другую, словно по миллиграмм добавляли в разные чаши весов, и едва казалось, что они пришли в равновесие, как одна чаша перевешивала. — Я... Не могу, это правда слишком сложно...       Хмыкнув, Амами опустил взгляд, словно спокойно приняв, что окончательно на его сторону Корекиё встать не может.       — Ты идёшь на поводу у общепринятых стандартов? То не делать, не заниматься тем и делать всё строго по прихоти или по традициям, как сказал делать кто-либо сверху?       Осязая, как внутренне большая часть его личности соглашается с высказыванием, Корекиё всё-таки смириться с этим не мог. Слишком тяжело было осознать, что эта нерешительность губит всё его действительное начало, и под покровом страха гибнет та личность, которой всё то время он так мечтал стать. Как тот человек, которого он возводил в собственных мечтах словно разностороннего и интересного, просто втаптывают в землю те колкости и страхи, которые летят огненными искрами и ливневым градом, окатывают холодом и непомерным жаром гнева, как ровняют его с землёй, мешая развиваться. Но внешне он, конечно, этого не примет.       — Ты и сам то выглядишь не как человек, вписывающийся под общие стандарты. Я бы не сказал, что твоя внешность обычная, не каждый парень носит длинные волосы и скрывает своё лицо маской.       Корекиё утопает смущённым взглядом в окне, цепляясь за крохотные возможности прийти в себя. Словно Амами является неким кукловодом, который может читать его мысли, хоть и с неким опозданием, но всё-таки думает столь же схоже.       — Ладно, прости. Я немного разошёлся, видимо. Давай опустим это всё, не хочу портить твоё настроение.       В остальном они молчали, ощущая тяжеловесность той тишины, накрывшей их с головой. И всё-таки улыбка не спадала с его лица даже в такой ситуации, казалось, что даже в самый грустный момент, будучи приговорённым к казни он так же будет улыбаться, проходя по эшафоту. Но он не делал ничего плохого, и всё-таки морально его были готовы задушить уже после уроков.       Остальной день пролетел достаточно спокойно, но по-особенному напряжённо, словно в предчувствии. Корекиё собирался уходить, но заметив, что Рантаро с места не двигается и остаётся сидеть на коридорном окне, парень подходит ближе. Волосы в особенности приятно отливали золотым светом, сияли словно ангельские локоны, пускай и растрёпанные. Проводной наушник выпрыгивает из уха, парень удивлённо смотрит за ним, пока коридор пустеет.       — Ты идёшь домой?       — Ещё не скоро.       — Почему так?       — Администрация сказала, что вызовет отца для разборок.       Корекиё с опустошением слушает его расслабленный тон, и столь необычно было для него подобное предложение, сказанное обыденным тоном, что страх сжал его тело, мешая двинуться. Он удивлённо проглянул на него сквозь неловкую завесу молчания.       — Тебя, наверное, ждут, раз всё в твоей семье так строго. Шингуджи невербально соглашается, сделав смущённый шаг вблизь него. Рантаро заинтересованно смотрел, и словно бы ещё что-то не позволяло ему окончательно вырваться и уйти.       — Что-то случилось?       — Н-нет, просто... — пауза показалась уже излишне затянутой, но он никак не мог собраться с мыслями, чтобы продолжить. — Можно тебя обнять..?       Ранее выжидающий, но с этих пор спокойный и расслабленный взор прикрывается. Он кивает, подходя ближе, и ощущает, как парень так же сближается с ним. Объятия стали неким успокоением хотя бы для Корекиё, Амами как такового волнения не испытывал, но у Шингуджи расслабится хоть на толику получилось. Он ненароком заводит руку в его вьющиеся салатовые волосы и прижимается к его шее, кладя ладонь на затылок, словно плачущий ребёнок, которого нужно успокоить, который жмётся ближе в поисках тепла и нежности.       — Надеюсь, всё обойдётся, — шёпотом говорит парень, сильнее прильнув на одну секунду. — Удачи.       — Спасибо, — столь же тихо отвечает Амами. — Она мне понадобится.       Уходить от него было столько же тяжело, как и разрывать объятия. В очередной раз он словно оставил в нём частичку себя, неосознанно почувствовав большее опустошение от расставания, чем когда-либо. Так тяжело для него было и перестать думать, отпустить ту тревогу как тяжёлый сон, который давящим ощущением, словно сонный паралич, убивающим грузом тянул грудь.       Домашние задания не позволили ему расслабится, едва он уселся за стол, как к нему подходит Миядера. Усталое лицо продолжает изнеможённо светиться от натянутого счастья, словно пребывая в ожидании чуда. Она ложится на его кровать, утыкаясь щекой в подушку. Позвоночник с удовлетворением расслабляется, едва не издав сладостный стон, она растворяется в истоме, которая свела всё тело.       — Хочешь, я помогу чем-то?       — Нет, спасибо, можешь не напрягаться.       Глаза на пару секунд опустели, стали расстроенными, скрыть до конца этого не получилось. Девушка старается забыться отвернувшись. Корекиё привык к её постоянной усталости, осознав, что она вновь готова провалиться в сон, парень аккуратно подходит к её свёрнутой от холода фигуре и аккуратно прикрывает, чтобы та не мёрзла.       Уснув, она избавилась от надобности постоянно наблюдать за временем, провожать каждую секунду, наблюдать за тем, как каждая с такой быстротой начинает утекать из её пальцев, словно бесконечно ссыпающийся песок. Её сон был столь сладок, со стороны окружающего наблюдателя, но столь безличен со стороны внутреннего смотрящего. Спала она до самой темноты, и страх сбить биологические часы её уже не пугал, хоть и желания оставаться бодрой всегда, её восхищало. И всё-таки в большинстве, она всегда чувствовала именно усталость, сонливость, нежели бодрость и прилив сил. Это обыкновенно становилось поводом для разочарования.       Едва проснувшись, она потянулась, разминая спину и плечи, поясница невесомо хрустнула, она спокойно улыбнулась. Корекиё выжидательно смотрел на неё из-за письменного стола, лицо подсвечивалось настольной лампой, остальное освещение, за исключением закатных лучей, было в корне погашено. Словно летней порой с теплотой и прохладой после стоячего зноя веяло от подобного вечера, хотелось выйти на улицу босиком, дойти по мягкой траве до речки и искупаться, спокойно, в тёплой воде, чувствовать как по телу бегут мурашки, как жужжат и стрекочут насекомые, как всё перед ночью замирает. Но купаться она не умела — никто и не учил. Водоёмов на её памяти по близости не было, тяжело было представить, как их двоих бы хоть куда-то отпустили, слишком уж тяжёлым испытанием было это для родителей — чрезмерная опека — почти единственное, что спасало их от мысли, что они были плохими для своих детей.       Неведомая тяга и меланхолия по тому времени, по тем моментам, которых никогда не происходило. Её тянуло туда, где её тела никогда не было, но где душа всегда мечтала побывать, романтично прогуляться, слышать в мелодиях летний мотив, чувствовать прохладу вечера против привычного зноя. Всё это казалось ей таким родным, но в то же время столь непривычным, что было удивительно.       И всё-таки спокойная летняя атмосфера не позволяла вспомнить ей про апрельские будни, о том напоминал лишь календарь, висящий на стене, предательская дата, обведённая в красный пластиковый квадрат, передвигается каждодневно с самого утра, почти никогда не было такого, что парень что-то да забыл. Хотелось стереть надпись и начертить своё «Лето» пускай всего тридцать дней как в апреле, но лето, приятное, умиротворённое, мечтательное. Окунуться и утонуть в летнем дне хотя бы один раз прямо сейчас, не больше чем на пару часов.       И всё же прохлада повеяла из окна. Корекиё, завидев, что девушка поёжилась, подходит к форточке и закрывает её.       — Ты всё доделал? Может помочь?       — Нет, спасибо, я вроде как справился.       Парень неловко улыбается, наблюдая за тем, как улыбка девушки дрогнула, но виду разочарования подавать она не собиралась. Мысли парня были забиты тем, что в следующий раз следовало бы не забыть о том, что нужно будет порадовать её и потешить эго недоделанной домашней работой, которую сестра могла бы ему объяснить.       Вернуться в лето ей захотелось столь внезапно, словно время года поможет ей избавиться ото всех проблем. Будто всё по щелчку пальцев пройдёт, когда календарь скажет, что пришёл первый день июня. И всё-таки думать об этом хотелось гораздо больше, уповать хоть на что-то, пускай неосуществимое, пускай нереальное, но такое расслабляющее и удивительно спокойное, что кровь стынет в жилах.       И в желании поскорее вернуться в ту призрачную арку спокойствия, девушка приглашает его прогуляться. Помимо мягкого кардигана она берёт с собой книжку, позаимствованную когда-то с полок библиотеки благодаря любимому братцу. Тот вновь тащит с собой светлячка, столь любимым самим юношей презент, хранившийся в глубочайшей любви и скрытности от родителей. Шаги скрытые и привыкшие к тишине, так что двигаясь по темноте разрушать природное молчание своим вмешательством им не хотелось. Именно из-за этого во двор они прокрадывались особенно аккуратно.       Её слова почти неразборчивы в шёпоте, из-за чего парню приходится переспрашивать, ощущая с каждой секундой всё более напрягающую и гнетущую тишину, в ответ на всё ту же просьбу. Но вопреки ожиданиям, Миядера ничего особенно против не имела, терпеливо повторяя собственные слова, которые брат не расслышал.       — Начала читать, и так понравилось, что хотела бы, чтобы ты тоже взглянул, когда будет время. Всё-таки свободного у тебя меньше, чем у меня...       Голос её становится заметно грустнее, из-за чего Корекиё резко врывается в её меланхолию словами столь решительными и непреклонными:       — Конечно я прочту.       — Спасибо, — неловко улыбается, присев на лавочку. Книга кладётся на столик, он присаживается напротив. — Давай почитаем её сейчас немного, пока есть время. Жаль, дождь не моросит, — тихонько добавляет девушка с большей грустью.       Закутавшись в кофту, юноша внимательно слушает её, но вся внимательность разбивается скромными мечтами, которые разрастаются в его голове, словно сорняки, забивая мысли, которые должны были уделяться книге, всему что было бы связанно с одноклассником. Лишь тембр её голоса, казалось, долетал до него сквозь расстояния между мыслями и столь далёкими точками.       Её шёпот в полной тишине, рушащейся лишь звуками сверчков, запрятанными в траве, казался особенно нежным и притягательным, настолько, насколько это было возможно. Она читала едва слышимо, так, что лишь подвинувшись, шелохнувшись или неверно дыхнув расслышать её слова было почти невозможно. Предложения, прочитанные её голосом словно становились ровнее и стройнее, казались более законченными, словно всё это было затеяно не ради книги, а для того, чтобы послушать то, как она читает. Но как оказалось, смысл прочитанных ею слов всё так же оставался у него в голове.       — «Пружины, приводящие в движения мои мысли и поступки, скрыты в каком-то ином, забытом бытии, понял я, никогда я не смогу узнать их: я — срезанное растение, побег, который растёт из чужого корня. Да если бы мне и удалось добраться до входа в эту закрытую комнату не попал ли бы я в руки призракам, которые заперты в ней», — раздавались её слова, утопая в тишине. Никакого лишнего звука или запинки, всё ровно и чисто, словно приходилось читать новости с суфлёра столь же лаконично и точно.       Предложения те словно провалились на самое дно его души и он почувствовал невыносимый страх, тревогу, которую невозможно было подавить.       Тут же и она замолчала на пару секунд, нервно оглянувшись по сторонам. Строгий взгляд сменился выражением испуга и недопонимания. Ладонь быстро прилегла на светлячка, загасив свет, а девушка перевела взгляд на брата.       — Ты слышал?       — Нет, — непонимающе отвечает Корекиё, словно сочувственно придвигаясь корпусом ближе к ней. — А что было?       Миядера вновь оглядывается в сторону дома, перестав доверять себе в том, что действительно слышала, а что её воображение успело придумать.       — Кажется, словно родители встали... Я не знаю, правда это или мне послышалось, но я... — её подавленность была столь скудно замаскированна, что приходилось чувствовать ауру страха, которую та начала излучать. — Я правда слышала как кто-то поднялся с кровати...       — Мия, мы можем вернуться, всё хорошо.       — Ты же веришь мне, правда? — не унималась сестра, поднимаясь со скамьи.       — Конечно. У меня нет причин не верить теб-       Глаза её опустели вновь, она дёрнулась столь резко, и в этот раз отчётливые шаги донеслись до них двоих. Столь быстро и тихо одновременно им ещё никогда не приходилось двигаться. Сердце забилось бешено, приходилось слышать звук крови в ушах.       Прижимая в судорожном страхе к себе все вещи, вытащенные на ночную прогулку, они как можно бесшумнее и быстрее пробирались под родительским окном, согнувшись чуть ли не пополам. Страх пожирал их изнутри, но победа так быстро замаячила перед глазами, что голова словно утонула в раскалённой лаве, охваченная стремительным беспокойством. Добежав до открытого окна, они постарались скрыться в нём, брат запрыгивает вперёд, в очередной раз старшая сестра пропускает его, заботливо принимая все параноидные пинки на себя. И лишь в этот раз этот страх не оказался напрасным.       — Вы чего здесь делаете?! — гневным голосом вопрошает отец, выглядывая из окна.       Корекиё едва успевает скрыться в своей комнате. Вещи глухо упали на деревянную краску, а парень в ужасе смотрел за её потерянным лицом, которое гораздо было слиться с белыми рамами окна. Убрав руки с подоконника, девушка пусто смотрит в брусчатку.       Ей казалось, что отец скоро прожжёт её насквозь ненавистным взглядом, но так и не произнёс ни слова. Молчание было ещё более отравляющим действием, которое заставляло мысли путаться лишь сильнее. Она словно стояла на помосте, приговорённая к собственной смерти, вдыхая воздух последние несколько минут.       — Быстро подошли в мою комнату, — гневно пригрозил отец, захлопнув створку окна. Свет из него перестал падать на мощёную дорожку — он закрыл окно.       Дом затих окончательно, не было слышно и дыхания. Страх разворачивал в голове кукольный театр с ужасающими действиями, которые могли ждать их в родительской спальне через минуту, из-за испуга тела их продрогли, покрылись бугристыми мурашками, словно кожа ящерицы.       — Не ходи никуда, я схожу одна, — тихо произносит Миядера, положив руку ему на плечо.       — Но он сказал, чтобы мы вместе-       Даже в темноте, не глядя на неё, он почувствовал на себе её жалобный взгляд. Сестра сильнее сжала его плечо, тон на секунду стал ещё разочарованнее.       — Пожалуйста, я говорю, не ходи никуда. Ложись спать, если ему нужно, он поговорит со мной.       — Но-       — Прошу тебя, Киё.       Он удручённо садится на кровать, провожая её разочарованным взглядом. Пустота заставляет его ёжиться от холода, который подозрительно быстро сменился жаром от ощущения опасности. Стыд заставил его щёки покраснеть, он зарывается головой в собственных ладонях. Услышав, как дверь родительской комнаты открылась, он сжался ещё сильнее.       — Где Корекиё? — едва успевает мужчина договорить свой вопрос, как Миядера тут же отчеканивает.       — Он не виноват.       — Он тоже был с тобой, не ври мне.       — Это я его подговорила. Он не хотел идти, но я упросила его.       — Он так же виноват.       — Нет, он ни при чём. Здесь только моя вина.       — Прекрати врать мне.       — Это не ложь. Я говорю всё как есть и Корекиё сможет это подтвердить.       — Значит это только твоя идея?       — Только моя, — согласно кивает девушка.       Парень, стеснённый собственным интересом, подходит ближе к проёму, ощущая неловкость от того, что не находится сейчас рядом с ней, и отдувается за них двоих лишь сестра. Вслушиваясь в тишину, он прислоняется к двери. Хлопок разрезал воздух, парень сжался, вцепившись в ручку.       — Перестань! — прикрикнула женщина, кровать скрипнула, слышно было, как мать поднялась. — Не трожь её, оставь в покое! — ещё громче завопила женщина, когда раздался второй удар.       Дверь в комнату родителей открылась и громко захлопнулась. Почудилось, словно от этого звука затряслись стены. Он слышал как мать перебиралась по коридору в комнату сестры, но та ей не открыла и лишь торопливые шаги в обратно в комнату были слышны в полной пустоте.       Он отсчитывал каждую секунду, стоя рядом с дверью. Навалившись на ручку, он прижимался виском к косяку, ощущая, как летит время. Чувственно пролетело полчаса, в реальности не прошло и трёх минут. Не выдержав больше того напора, он тихо выскальзывает из собственной комнаты, прокрадываясь ближе к её обители.       — Мия, — он тихо похлопал ладонью в её дверь, прислонившись в ней грудью. — Открой, прошу.       Не услышав никакого ответа или шевеления за стеной он напрягается ещё больше.       — Скажи, пожалуйста, как ты?       — Хорошо, не волнуйся, — тихонько отговаривается девушка спокойным голосом.       — Мия...       — Иди спать.       Её голос был столь же ласковым и нежным, словно ничего не произошло. Она продолжала держать себя в руках, несмотря на то, что делать это было сложно.       Не желая более докучать ей, брат отходит от комнаты столь же тихо проговаривая извинение, пока она, прижавшись к двери судорожно держится за горящую щёку, стараясь не выпустить ни слезы.       Всю оставшуюся бессонную ночь Корекиё слышал, как ругаются родители. Ненависть к себе пожирала его изнутри словно пламя, оставляющее пепел от всего, что встречается на пути.