Отмель затерянных мечтаний

      Утро выдалось тяжёлым, опустошение взыграло новыми красками, когда ни одного звука не раздалось из-за двери в комнату Миядеры. Казалось, что сестры там и вовсе не было, кромешная тишина словно белым шумом въедалась в уши, действуя на нервы.       — Милая, открой дверь, давай поговорим, — тихо щебетала мать намеренно приторным голосом, коего Корекиё никогда раньше не слышал. Но даже его этой слащавостью было не подкупить, что уж говорить о сестре.       С утра мать так и не добилась ничего, а уходила от двери её с таким расстройством, словно сама заставила дочь закрыться и не выходить из комнатки. Пригрозив мужу кулаком, женщина увидела, как тот лишь закатывает глаза. Парень опустошённо наблюдал со стороны кухни, ощущая, словно прирос к стулу, не в состоянии сделать и малейшего движения. Но только родители скрылись, отец завёл машину и они исчезли из диапазона окончательно. Корекиё оклемался и выждав ещё пару минут, направился к её двери.       Результат оказался таким же неутешительным. Оглушающая тишина.       Истратив ещё несколько попыток проникнуть не столько в её комнату, сколько к ней в сердце и заполучить доверие, он безуспешно просидел рядом с дверью ещё около двадцати минут. Беспомощность сквозила из всех щелей, и когда наконец до сознания дошла вся бессмысленность, он встал и тихо ушёл к себе. Подойдя к столу и вырвав из дневника листок, парень, дрожащей от тревоги рукой, вписывает в клетки слова извинения. Согнув его пополам и, просунув в щель между дверью и полом, Корекиё удаляется из дома, так ничего и не сказав.       Казалось, что-то важное прямо сейчас в глубине души начинает мучительно умирать, источая последние вздохи скорби. Но осознать, какая именно часть его личности медленно отмирает, оказалось ему не под силу. Он мог лишь идти по тени, прячась от лучей солнца, и думать обо всём, что его окружает, лишь бы не уходить в себя окончательно. Рассмотрение судеб других людей самокопанием у него не считались, поэтому он направлял всю энергию именно в то русло.       С двух сторон его окружало непонимание, в ушах звенело от тревоги. Куда он не пойдёт, везде возникают проблемы. Думать и о Миядере и о Рантаро было страшно, осознание этого толпилось роем навозных мух, мешая мыслям выстраиваться в нормальные целесообразные цепочки. Злость и несправедливость пожирали его изнутри, но сделать с этим ничего он не мог. Оставалось только уповать на скорое разрешение проблем что сестры, что одноклассника.       Чем ближе приходилось подходить к школе, а следом и к классу, тем тяжелее давался каждый новый шаг. Страх того, что за партой он не увидит любимого друга, заставлял сердце сжиматься и больно биться, нарочно возводя в голове картины наиболее трогающие: как единственное доверенное лицо покидает его, оставляя наедине с собственной панической атакой.       Дух перехватывает, как только он видит табличку собственного класса. Скрипящая половица выдаёт его с потрохами и осознавая, насколько странно будет медлить, он входит в класс, а голову будто обдаёт спёртым воздухом. Ярким пятном в глаза попадается его голова, столь желал Шингуджи её увидеть здесь, что радость затуманивает почти все чувства. Но не долго длилась эта окрылённость. Столь же быстро она сменилась диким страхом.       — Амами, — подзывает его парень, едва положил сумку на стол.       Вместо доброго утра, которое хотел вымолвить теперь уже зеленоволосый парень до тех пор, пока его не перебили расспросами, он смотрел в непонимании за тревожным Корекиё и за тем, насколько тот беспокойно наклоняется к нему.       — Как всё прошло? Что они сказали?       Озадаченный юноша не с первого раза понял, что происходит, но только лишь до него доходит, как он улыбается и расслабленно произносит:       — Всё отлично. Толком ничего не произошло. Теперь, конечно, они смотрят на меня как на отребье, с такой ненавистью, словно готовы плюнуть желчью прямо в лицо, но в остальном ничего плохого не делают. Пока, — добавляет он после парусекундной паузы. Тихий смешок абсурда летит в недра тела и отзывается у Корекиё ноющей болью.       — Но это ведь не смешно... Амами, это отвратительно... Причёска не должна влиять на отношение к человеку...       — Но спорить с ними нельзя, а объяснить им подобное — словно лбом в стену стучаться. Говоришь так, словно я в этом ничего не понимаю, — он скучающе отводит взгляд.       — Ты то здесь при чём, — и неосознанно сам забирает его ладонь, словно бы и не под его управлением происходило это действие. — Прости, я не хотел тебя обижать, — пылко доказывает он, двумя руками обхватив его кисть, едва не прижав к сердцу. — Просто я не могу смириться, это слишком... Несправедливо. Ты хорошо учишься, и просто из-за какого-то цвета волос тебя намерены выгнать. Это ужасно!       Амами, не осознав, как правильно следует отвечать на это, лишь неловко посмеялся, что выбило другого окончательно. Словно что-то важное внезапно исчезло, он осознал собственную беспомощность и чувство несправедливости разъедало его, как коррозия разъедает металл.       — Я правда хочу помочь тебе, Амами... Но я даже не представляю, что могу сделать, — шёпот доносится до Рантаро гулким эхом, пока Корекиё всё так же отстранённо перебирает в руках мягкие подушечки его пальцев.       — Просто будь со мной рядом. Этого будет достаточно.       — Хорошо. Я обещаю, что выполню это.       Улыбнувшись, Рантаро охватывает его ладонь с тыльной стороны и Шингуджи наконец осознаёт, чем были заняты его кисти всё это время, отчего заливается смущённым жаром. Но против ничего не сделал, лишь опустил взгляд в пол. Амами бархатисто посмеялся, а Корекиё раскраснелся ещё больше.       — Ты такой милый, — он заинтересованно окидывает его взглядом, подперев голову. — Смущайся почаще, ты так становишься ещё красивее.       — А ты почаще вводи меня в ступор, — укоризненно отвечает парень, стараясь подавить налетевшее покраснение щёк.       На секунду он становится серьёзным, настолько, что Корекиё забеспокоился. Столь необычным была подобная смена настроения, что он успел напрячься, но от сердца словно отлегло, лишь парень увидел, для чего всё было сыграно.       — Обещаю исполнить этот приказ, Шингуджи-сан, — и приставил согнутую в локте руку к виску якобы отдавая, честь. А после подаётся вперёд от смеха, словно всё тело в конвульсиях забросало. Сам Корекиё, того не заметив, тоже присогнулся, пропустив пару смешков в кулак.       Близилось время начала занятий, что заставило парня отстраниться от подобной игры на пару минут, чтобы подготовить парту к первому уроку. Он сильно жалел, что теперь им пришлось сидеть по одиночке, но ничего с этим сделать было нельзя, поэтому и протестовать смысла не было. Зато смутить посреди урока его юноша теперь точно не мог, хоть и уверенности в этом у Шингуджи не было. Но всё-таки успеваемость, в связи ли с фактом их отдаления на занятиях или непосредственного желания взяться за ум, повлияло благосклонно, и Корекиё стал двигаться в классном рейтинге вверх, что не могло не радовать его самого. Ради этого он старался всё свободное время, и сейчас, дабы не схлопотать неприятную оценку, засел за повторение, на что Амами отреагировал унылым вздохом, но ничего говорить не стал. Лишь отошёл от его парты, в надежде, что до начала урока им всё же удастся пересечься вновь. Но звонок перебил все их планы, что и Корекиё радости не принесло. Мысленно он пообещал себе чуть больше времени проводить с Амами, ведь школа была единственным местом, где это представлялось возможным. А пока всё, что он мог делать — это сосредоточиться на наступившем уроке и прогонять все приятные мысли, которые щупальцами каракатицы зацепились за извилины и не хотели отпускать его.       Но уже с наступлением большой перемены они наконец могли надеяться на совместное время, которое длилось бы чуть дольше, чем обычные минуты, отводящиеся на передышку от уроков. Амами сразу поворачивается к нему и кладёт руки на парту, заглядывая в его лицо.       — Хочешь на улице поесть?       Натужно усмехнувшись, он переводит на него взор и вяло улыбается.       — Если бы у меня и в этот раз была еда, я бы с радостью. Но таким сейчас не располагаю. Могу за компанию посидеть на свежем воздухе, всё равно приятнее, чем здесь.       — Тогда не будем терять время.       Он поворачивается за свою парту, достаёт из сумки контейнер с бэнто. Уже через пару минут они выходят из корпуса, направляясь вдаль коридоров, к выходу из здания. Заняв небольшую лавку под размашистыми ветвями отцветающей вишни, оба откидываются на спинку. Корекиё удовлетворённо, под звуки шебуршания по одну сторону и тихие завывания ветра с другой, вглядывается в просветы тучных облаков, редеющие сквозь розовые ветки. Рантаро открывает контейнер.       — Выбирай что хочешь, я поделюсь с тобой.       Обжаренные в панировке куриные ножки примостились сбоку основного отсека, креветки, украсившие рис поверх остатками сливочного соуса, которые донесли с собой до порции, лежали почти посередине; сбоку в отсеке две половинки варёного яйца, немного зелени, два крохотных помидора, а в треугольных тостах кусочки бекона с плавленым сыром.       — Не стоит, — уже без той же напускной беззаботности ответил Корекиё, перенаправив взгляд сначала на бэнто, а потом на одноклассника и голос его едва заметно дрогнул. Живот скверно заурчал от одного только вида, что уж сказать о запахе. Амами был непреклонен, ни во что его отказы сейчас не ставил.       — Ещё как надо, — произнёс юноша, выхватывая половинку тоста. Сейчас он невольно сравнивал его с заботливой матерью, которой двигало чувство чрезмерной опеки над чадом. Стараясь не сгореть со стыда, пока Амами стал перекапывать бэнто дальше, в желании достать для него что-то ещё, Корекиё и без того смущённый до кончиков ушей прерывает его.       — Спасибо. Этого вполне достаточно, — он забирает половинку сэндвича и аккуратно перекладывает руку с ним на колено, но парень не унимается. — Амами, правда не нужно, — уклончиво просит его юноша, ощущая, как неловкость начинает подступать колкостью к щекам. — Этого правда хватит, я не ем столько, сколько ты хочешь мне дать.       Последние слова Амами будто задели, после них захотелось отдать парню весь контейнер, но он сдержался и, закатив глаза, произнёс:       — Потому то ты и такой худой. Браться за тебя надо. Того и гляди ветром снесёт когда-нибудь.       Шингуджи промолчал. Рантаро подобная реакция не обрадовала. Он упирается рукой в его коленку и смотрит в глаза, пока губы растянулись в непринуждённой улыбке.       — Ты чего скис?       — Извини...       Рантаро застопорился на секунду, а следом удивлённо прыснул.       — За что?       Парень отставил коробку на конец скамьи и придвинулся ближе. Перехватив его руку, он ощутил, как неловко тот попытался дёрнуться, но после успокоился и подчинился.       — Я не со зла, а из добрых побуждений. Прости, если задел. Просто правда доверия не вселяет твоё самочувствие. Родители, запреты... — задумчиво протянул Амами, поглаживая его пальцы. — Я беспокоюсь. Ты такой бледный и худой, будто тебя правда голодом морят. Хочешь, я тебе готовить буду?       Всё это время у Корекиё в горле словно скапливался огромных размеров ком, каждое новое слово делало его всё больше и противнее. И сейчас, когда от него требовалось что-то сказать, он не мог вымолвить ни капли. Амами вздыхает, продолжая внимательно следить за его лицом, но одноклассник уворачивается.       — Н-нет, спасибо, — почти шепчет парень умоляюще.       — Мне не сложно, я хочу помочь.       Ощущая, как глаза начинают слезиться, парень закусывает щёку изнутри, едва ли не прокусив её полностью. Отвернувшись, его тело дрогнуло, а сам он убирает ладонь из руки Рантаро.       — Ну вот, довёл всё-таки, — расстроенно произносит Амами, касаясь плеча. — Повернись на меня.       Корекиё колебался с пару секунд, и та напряжённость, повисшая между ними стала настолько тяжёлой, что юноше пришлось выполнить его полуприказ-полупросьбу. Амами подносит руку к его лицу и ласковым движением смахивает с нижних ресниц застывшие капли слёз. Он загорается пуще прежнего, но сделать ничего против не смеет, лишь дёргается, когда чувствует его прикосновение так близко. Пальцем проводит по складочке нижнего века, произнося тихое извинение. У Шингуджи зазвенело в ушах от смущения.       — Всё, давай, сейчас успокоимся, всё пройдёт, посидим ещё немного, поедим и пойдём. Или ещё отдохнуть хочешь?       — А ты спешишь куда-то?       — Было бы куда, — с укоризненным смешком произносит он, откинувшись на спинку.       — Тогда посидим ещё потом?       Амами удостоил его кивком, откусывая кусок куриной ножки. Где-то в глубине души Шингуджи окончательно растаял. Эта беззаботность, с которой он делал почти всё, вкупе с требовательностью, что внезапно могла обуревать его, казались для Корекиё чем-то настолько симпатизирующим и сладостным, с чем хотелось бы сталкиваться чаще. Рантаро с каждым днём казался ему всё привлекательнее, что игнорировать вовсе почти не получалось. И подобные выходки заставляли краснеть от каждой мысли о нём.       — Давай, кушай.       Спохватившись, он неловко отвернулся и приспустил маску, сделав укус. Рантаро уважительно повернул голову в противоположную сторону, чтобы оставить его в покое на время, пока тот ел. Что-то внутри вспыхнуло ещё ярче, ещё бы одно подобное действие и Корекиё мог бы буквально просиять от счастья.       — Ты безумно вкусно готовишь.       Амами перекинул руку через спинку скамейки, всё так же учтиво сидя к нему спиной. Подобный комплимент заставил его усмехнуться.       — Спасибо, мне приятно.       Его взгляд был устремлён в сторону школы, по дорожкам близь той же аллеи двигались другие ученики, беззаботно прогуливались под деревьями, некоторые садились прямо на асфальт и разговаривали, другие предпочитали стоять в тени, оперевшись на деревья. Его напускная заинтересованность удивляла Шингуджи, ровно, как и внезапный приступ куда большего дружелюбия. Отряхивая пальцы, он заинтересованно взглянул на то, как одноклассник добродушно помахал кому-то рукой, высунувшись вбок, чтобы за аллеей из деревьев был лучший обзор на стадион и его округу. Натянув маску, одноклассник так же последовал примеру и вынырнул из-за его спины, продолжая непонимающе смотреть вдаль.       — Кто там?       — Сестра.       Ещё одна девочка внезапно появляется в поле зрения, прижимается к старшей, и пока та указывает на них, слегка согнув ноги в коленках. Младшая девочка вознесла руку над головой и приветственно замахала. Казалось, улыбка на её лице расползлась до самых ушей и была видна даже на таком далёком расстоянии. И старшая девочка и Рантаро судорожно дрогнули, подавляя смех. Старший брат помахал и ей, заметив как младшая повернулась к нему спиной и повисла на согнутом предплечье сестры.       — Она тоже?       — Ага.       — Мило.       — Да уж, — согласно кивнул зеленоволосый юноша. — Салфетку тебе дать?       — Н-нет, спасибо.       Парень повёл плечами. Повернувшись, он принял всю ту же расслабленную позу и отклонился, руками уперевшись в сиденье скамьи. Позвонки прохрустели, а он окончательно обмяк. Юноша с интересом наблюдал за его лицом. Казалось, небольшая улыбка так и вросла в его сущность, ведь даже ненапряжённое выражение лица уголками губ тянулось вверх не так, как у остальных людей, с которыми Шингуджи имел дело. Он был вполне удовлетворён тем, как прошли последующие десять минут, едва ли он с точностью знал, когда ещё удастся взглянуть на его лицо с таким забвенным удовольствием и иметь возможность так явно рассмотреть мельчайшие детали внешности, так, что за этим не последовало бы никаких вопросов или придирок. Хотя ощущение, что одноклассник уснул, не покидало его, всё-таки он то и дело развеивал это малейшими движениями вроде почёсывания или сморщивания, когда лепестки, опадая, могли коснуться лица.       Едва Амами открывает глаза, Шингуджи от неожиданности и смущения скрывает свой взгляд, опуская его на плечо парня, лишь бы не признавать, что всё это время нахально пялился на него. И всё-таки по лукавому лицу можно было понять, что ничего от взора Рантаро скрытым не ушло. Он встаёт и тянется, столь удовлетворённо, что у Корекиё неосознанно затекают мышцы, лишь бы их хозяин столь же чувственно потянулся и застыл в истоме на пару мгновений.       — Ну что, пойдём обратно? Звонок уже скоро. Наверное, — более неуверенно сказал Амами, оглядываясь на стадион.       Шингуджи послушно поднимается и они вдвоём направляются ко входу в школу. Возвратились они в класс в более приподнятом настроении, хоть юноша и старался скрыть это за маской безразличия, всё-таки глубинно он продолжал радоваться подобному времени и прокручивать эти хоть и смущающие, но столь приятные воспоминания уже сейчас, что говорить про ночные потуги, когда нужно будет спать, а мысли забиты лишь приятными моментами, проведёнными вместе. Но как оказалось, ночь предстояла насыщенная, ведь только уроки закончились и они с Амами разошлись, как в голове воскресли все происшествия уже прошлой ночи и живот вновь замутило.       Дорога до дома выдалась тяжелее обычной, с моральной точки зрения каждый шаг давался ему всё труднее, словно груз вины налипал снежным комом всё больше с каждым оборотом. Калитка будто стала больше весить, или накручивать он стал себя всё сильнее — что здесь было правдивее, он определить не мог.       Вес тела тогда был подобен скалам, будто вместо того, чтобы перетаскивать ноги, он тащил мешки с камнями. Вернувшись домой после столь приятного дня он словно усмирил все свои эмоции, урезал ненужное, хоть и такое приятное. Едва собравшись идти к сестре, вдруг замечает инородную бумажку на стопке ненужных сегодня учебников.       «В этом нет твоей вины. Не нужно извиняться», — гласила записка из того же самого дневника, о чём повествовала надпись с другой стороны, от гложущего чувства вины выдавленная им с утра с ужасной неосторожностью. Корекиё теряет весь позитивный настрой окончательно, доподлинно воскрешая всю ночную ситуацию в голове.       Единственной радостной мыслью во всём этом мраке было осознание того, что девушка из комнаты всё-таки выходила. Возможно, даже и на кухню заскочила, что-то поесть взяла. Но и сомнения в этом выводе тоже были. Тяжёлыми шагами парень подошёл к запертому дверному проёму и постучался.       — Я дома. Пустишь меня?       Девушка всё так же молчала. Ни шороха не было слышно у неё, ни единого звука она не издала что утром, что сейчас. Внутренности словно варились в котле, вспыхивая искрами сожаления, настолько мерзко он чувствовал себя, так и норовя выгнуться пополам. Не дождавшись ответа, парень сел рядом с дверью, оперевшись на неё спиной. Откинул голову, упираясь затылком. А Миядера уселась по другую сторону, плечом ближе, вжавшись виском в проём с такой усталостью, что глаза от изнеможения прикрывались сами собой. Они чувствовали тепло друг друга даже через прослойку дерева, будто невидимые нити связывали их тела и несмотря на преграды, то тепло переливалось по ним словно по капиллярам и артериям циркулирует кровь.       Корекиё ощущал, как вина становится всё больше, как гнев и бессилие дерут сердце в клочья и как едва сдерживаемые рвотные позывы собственной беспомощности гложили его изнутри. Он ходил сам не свой, медленно загнивая от стыда. Сидя за уроками он ощущал скорую необходимость вновь прийти к ней, но не мог точно быть уверенным в том, нужно ли это было самой сестре. И всё же ощутив, что в конец перестал доверять даже самому себе, он вновь пошёл испытывать удачу. Ничего не произошло.       — Мия, хочешь, я принесу тебе что-то? Чай сделаю?       Молчание давило бесконечной тяжестью, руки затряслись. Всё было как прежде, и спокойствия это не добавляло. Но вдруг девушка подала голос, бессмысленный, утонувший в тишине и донёсшийся сквозь преграду таким глухим и тихим, что приходилось напрячь слух, чтобы уловить хоть что-то.       «Нет, спасибо», — всё, что он смог разобрать. Хоть это и было не единственным, что она произнесла, парень был рад слышать хотя бы это. Один лишь её голос уже позволил огромному грузу сделаться куда менее тяжким.       — Пожалуйста, скажи, как ты?       Из-за двери послышалось спокойное: «Всё нормально». Он был благодарен сестре даже за этот шанс поговорить.       — Мия... Пустишь меня внутрь?       Тишина повисла в воздухе. После такой реакции ответ был очевиден.       — А что ты хотел?       — Просто пообщаться, посидеть рядом.       Она вновь замолчала. Никто не произнёс ни слова. Решившись, она всё-таки отказала. Брат даже не удивился. Ещё с пять минут бесцельно и молча просидев у её двери, парень направляется в свою комнату. Девушка, услышав шорохи рядом с проёмом, распознала все его движения, словно рентгеном просветила дверь. Устало она поплелась к кровати и повалилась на неё, ощутив, как мягкий матрас вбирает её тело в себя, словно в нежнейшие объятия, оберегая от всех внешних воздействий. От моральной усталости она быстро задремала, а Корекиё сел коротать время за уроками.       И пронеся мысль о Миядере сквозь всю домашнюю работу, его столь же внезапно осенило, как он мог бы выманить её, и если не позвать её из комнаты в другое место, так хотя бы увидеть и попроситься войти. Забрав с собой учебник и черновик, парень идёт, словно отправившись на расстрел. Внутренне что-то начало сжиматься от переживаний, но он уяснил, что лучше попытаться, чем просто надеяться на то, что сестра сама скоро выйдет.       — Мия... — он постучал в комнату, но ничего не изменилось.       За дверью девушка лишь вытянулась и поднялась с кровати. Свесив ноги, она смотрела в окно, не желая говорить ни с кем и ни о чём. Словно потеряла возможность разговаривать вовсе.       — Мне правда неловко, но не могла бы ты... Помочь мне с математикой?       Пару секунд она сонно продолжала вглядываться в портьеру, а после перевела взгляд на дверь, в ожидании ещё чего-то. И не прогадала. Ощущая тяжесть тишины, парень продолжил:       — Я не могу разобраться, подумал, ты старше, больше понимаешь... Прости, мне не стоило тебя беспокоить сейчас...       И едва он договорил, собравшись развернуться, чтобы уходить, сестра подошла и замок дважды прокрутился в сторону, отпирая дверь. Скрываясь за косяком подбитой половиной лица, она отпирает дверь и встречается с ним взглядом, приглашая внутрь. Брат благодарственно кивает, проходя в забвенное за сегодняшний день, и казалось бы, уже запретное место, аккуратно ступая, будто боясь разбудить древнее зло, притаившееся под кроватью. Миядера очень волнительно относилась к новой травме, стараясь всеми силами скрыть её присутствие, попытавшись сидеть к нему неизраненной стороной, чтобы признаков "слабости" Корекиё не видел, но от этого легче не становилось.       — Ну-ка, что тут тебе непонятно?       Парень начинает листать учебник в поисках нужной темы, пока Миядера расправляет черновик, вглядываясь в предыдущие уравнения.       — Не могу понять как это решается.       Корекиё указал на пример, сестра удивилась. Привыкшая с лёгкостью решать десятичные дроби, она готова была просветить его во всё, что знала сама. Её окрылила подобная возможность и она улыбнулась, притянув учебник к себе.       — Что именно ты не можешь понять?       — Одна целая три десятых и ноль целых двадцать девять сотых. Почему если вычитать получается одна целая одна сотая, а не по-другому... Как будто ноль прибавляют и так считают. Вместо одной целой трёх десятых, вдруг тридцать появляется, — он указал мизинцем на тройку после запятой и пробел после неё, намекая на ноль.       Сестра нахмурилась, но согласилась.       — Так и делают.       Корекиё удивлённо повёл бровями. Играл он отменно, но для кого — не понятно; Миядера вглядывалась в учебник, не обращая на брата никакого внимания.       — Но не всегда же мы так делать сможем. Нули же не бесконечные, мы не можем их как фокусник платки из рукава вынимать. А значит и отнимая из одной целой двадцати девяти сотых ноль целых три десятых мы получаем ноль целых девяносто дев-       Вдвоём застопорились, Корекиё покраснел, осознав собственную ошибку почти мгновенно.       — Киё, — обиженно протянула Миядера, посмотрев прямо ему в глаза и обиженно отвернулась. — Всезнайка-шантажист.       Корекиё восхитился как у сестры получилось в одном прозвище и похвалить и пристыдить его. Он неловко пригнулся и заглянул ей в лицо, а она всё больше повернулась, и теперь не так наигранно, как раньше шёпотом, прикрыв рукой щёку, добавила:       — Не смотри.       Парень покорно отодвинулся, приняв ту же позу, в которой сидел ранее. Девушка закрыла его учебник и отложила его на тумбу. Сама ложится на кровать, обиженно смотря вперёд себя.       — Ну прости, Мия... Я же как лучше хотел, ничего плохого в умыслах совсем не было, правда.       — Не оправдывайся теперь.       И он послушно замолчал, прервав в голове все дальнейшие объяснения. Ей они сейчас действительно были ни к чему.       Парень сидит рядом, ощущая как напряжение продолжает выжигать его, будто кислотой разъедая всё вокруг. Сестра же, не стерпев более, настолько истосковалась по ласке и теплу, недолюбленная и осквернённая, приподнялась, и не успел Корекиё осознать хоть что-то, очутилась у брата на коленях. Изогнувшись, положила голову ему на плечо, согнувшись в столь непривычной позе, что парень удивился ещё больше. Прижимаясь к его грудной клетке своей, она согнула голову и пристально всматривалась во всё то же оконное зеркальце на ножке, словно ревнивица, не желающая отдавать возлюбленного. И хмурилась, и губы поджала. Но ничто не помогло избавиться от проявившегося синяка — пудра слезла, и так противно стало, что она голову скрыла, глазами погрузившись во тьму, словно желая разреветься прямо на плече.       Так и не решившись, что следует делать, он приобнял девушку за талию, положив скрещенные руки ей на поясницу. Лямка сорочки соскочила с плеча, обнажив хрупкое и бледное, будто кожа готова треснуть от натяга на кость. Переведя взгляд, чтобы не входить в искушение, он смотрел по сторонам, пристально стараясь фокусироваться на предметах, выставленных в её комнате.       — Ты ходила на чердак?       — С чего ты взял?       — Не помню у тебя вон тех вещей.       Он постарался кивнуть в сторону стола, но Миядера даже не взглянула. На столе из важного и необычного лежало только то, что действительно было сегодня же принесено с верхнего этажа, поэтому отпираться смысла больше не было.       — Этот швейный наборчик такой прелестный. Там столько ниток разных цветов, иголки, булавки, даже ножнички крохотные совсем, словно для мизинцев. И шкатулка, расшитая, такая милая. Там самые-самые разные запонки, пуговки, броши. Столько мелкого и интересного, а некоторые так переливаются, м-м, — протянула она восхищённо, улыбнувшись. — Посмотрел бы ты на всё поближе, сам бы восхитился, но пока я тебя не пущу, — перебарывая куда большие любвеобильные порывы произнесла девушка, вжавшись в брата сильнее.       — Могла бы дождаться меня, я бы принёс его тебе.       Не без обиды выдохнув, девушка открыла глаза, вновь метнувшись взглядом к зеркалу.       — Я не инвалид. Если у меня плохой иммунитет, это не причина постоянно лежать в постели и преграждать путь любым физическим нагрузкам. Не надо оберегать меня. Дошла и не развалилась. Опекать меня тоже не надо, не сахарная, ничего со мной не случится.       Тон её голоса казался более обидчивым в тот момент, и Корекиё уже успел пожалеть, что сказал ей это. Тихое извинение проскользнуло из его уст, но девушка не обратила на это внимания. Она поднялась и направилась к столу, словно зачарованная собственными идеями сомнамбула.       Ей самой становилось противно, когда приходилось вглядываться в место с облетевшей пудрой, как вздутые лопнувшие капилляры синевой окрашивали задымленные пудрой участки кожи, словно блокнот с чёрными листами, соскоблив верхний слой которого можно было увидеть радужные узоры. Только в её случае всё было совершенно наоборот, чего она стыдилась ещё больше.       Поэтому быстро сев за столик, она постаралась тщательно замаскировать это место, чтобы больше ничто не позволяло себе напоминать о тех моментах. Стараясь избавиться от синяка, она избавлялась и от всего, что было его причиной. Моральное удовлетворение наполнило её с ног до головы, когда всё было скрыто.       По звукам со спины, она понимала, что брат встал с кровати. Спустя мгновение доказательство этому отразилось и в зеркале. Сквозь отражение она смотрела за его действиями. Он обессиленно припадает к её плечам, обняв за рёбра. Шёпот бархатистой пеленой ложился на слух.       — Прости меня. Молю тебя, прости.