Отмель затерянных мечтаний

      Дни проходили тягостно, девушке требовалось время на то, чтобы вновь научиться доверять семье. Даже брата она пускала с трудом, но после долгих уговоров под дверью, обессиленно впускала его, потому что одиночество выносить было ещё тяжелее. От одного присутствия рядом хоть кого-то ей становилось комфортнее. Брат помогал ей совладать с библиотекой, а она благодарственно, но так редко улыбалась, что это можно было назвать той самой расплатой, ради которой он старался.       Когда мать не стерпела больше, спустя три дня после того инцидента, она почти гневно барабанила в дверь, стараясь дозваться до любимой дочери и нормально поговорить с ней. Корекиё ни о чём матери не рассказывал, поэтому та думала, что дочь отстранилась от всех и сразу. В ином случае она бы взглянула на проблему под другим углом, знай о том, что Корекиё частенько, хоть и не с первого раза, но попадает к ней в комнату. При истеричных выходках женщины, сын молчал, а когда родители были дома, ради приличия и брату девушка дверь не отворяла. Из чего в голове матери быстро образовалась цепочка мыслей, замыкающихся так же, как и Миядера от всего мира в комнате.       И только лишь истеричный голос матери послышался в коридоре, Корекиё скрылся у себя, а Миядера вжалась в подушку от тревоги, закапавшись под одеяло. Женщина несколько раз постучала, словно коллектор, добивающийся хозяев, с такой же жаждой скорейшей встречи лицом к лицу. Но в отличие от того гневного образа, который представлялся девушке, голос её был обескураженно встревоженным. Как и раньше она просилась войти, только теперь куда более настойчиво и беспокойно. Но даже так никто женщину никуда не пропустил.       На следующее утро Корекиё мог поклясться, что мать прожигала отца ненавидящим взглядом, вот-вот готовым словно лазером вспороть диванную обивку или срезать кедровую ножку у стола. Попытка в очередной раз втереться в доверие дочери оказалась более успешной, чем обычно. Четвёртый день аскетизма от семьи оказался ей под силу, но не под волю. Из жалости она отперла дверь ещё с ночи, и не закрыла на замок, когда проснулись родители. Мать вновь постучалась, и когда девушка удостоила её тихим «Зайди». Даже сама Миядера удивилась тонкому слуху матери, которая почти моментально влетела в её комнату, столь же обеспокоенная и разъярённая, словно наседка. От неожиданности девушка вжалась спиной в подушки и сжала в пальцах край одеяла, но мать, заметив этот испуганный жест и без того потерянной дочери, усмирила пыл и присела на край кровати.       Подул ветер, не до конца прикрытая дверь маслянисто и со скрипом влилась в дверной проём, со щелчком захлопнувшись. Слышался только голос женщины, сестра либо ничего не говорила, либо говорила так тихо, что из кухни её расслышать было просто невозможно, ровно, как и не доносился смысл их разговоров. Поняв, что слушать белый шум столь же бессмысленно, как через размытые стёкла подглядывать, Корекиё скрывается у себя, собираясь в школу после выходных.       И только лишь родители покидают дом, он входит к ней, одновременно со стуком, нетерпеливо и не дождавшись ответа. Миядера удивлённо уставилась на него, но спустя пару секунд мягко улыбнулась, приглашая присесть рядом.       — Что она хотела от тебя?       — Просто поговорить. Ничего особенного и страшного.       От сердца будто отлегло. Но тревожность не покинула его окончательно. Заметив это, Миядера улыбается, приподнявшись с кровати и пробирается к нему ближе, приминая ночную сорочку.       — Волнуешься? — с укором спрашивает сестра, не без доли теплоты в голосе.       — Конечно.       Подобный ответ заставил её улыбнуться лишь больше. В глубине души она радовалась этому так сильно, что сердце забилось чаще.       — Всё-таки из-за меня всё и произошло...       — Из-за меня, — поправляет его сестра. — Сама виновата, сама получила, всё по заслугам.       — Но ты ведь даже сама так не считаешь, — не унимался парень, тихим шёпотом протестуя.       — Не справедливо было бить. Можно просто поговорить, не обязательно всё кулаками решать, — она нахмурилась и уставилась в пол. — Ненавижу. Ненавижу, ненавижу! — с каждым разом хоть и шёпотом, но слово звучало более выразительно. — Сиди теперь и страдай из-за него! Мерзкий... — желчно подытожила девушка, едва ли не трясясь то ли от злобы, то ли от подступивших слёз.       Парень никогда не видел, чтобы сестра так гневалась на отца. Не осознавая, что следует делать в такой ситуации, он положил руку ей на плечо и тихо позвал её, словно приводя в чувства. Она была похожа на отстранённую и одержимую, говорила медленно и тихо, но едва услышала очередные извинения со стороны Корекиё, сделала глубокий вдох, распрямилась и успокоилась. Словно ничего необычного не произошло и всего полминуты назад она совсем не выглядела, как помешанная, девушка начала:       — Мама разрешила провернуть одну вещь... Не знаю, понравится тебе, или нет, в любом случае я подожду, пока ты вернёшься. Сейчас мы уже не успеем, тебе уже выходить скоро...       Корекиё согласился, но сам немного напрягся. Неведение разъедало его пугающими волнами, но испытывать и без того не крепкое терпение сестры он не собирался, поэтому все вопросы оставил при себе. Ещё с несколько минут они посидели рядом: Миядера улеглась головой на его плечо, ладонью накрыв колено, и когда увидела как парень дрогнул от неожиданности, усмехнулась, закрыв глаза.       Прерывать её спокойствие казалось ему кощунственным, но уходить ему было необходимо. Миядера поднимает голову столь неохотно, словно та потяжелела на полтонны и это казалось непосильной задачей. И всё-таки мешать ему не стала, лишь попрощалась и попросила прикрыть дверь: даже в полностью пустом доме, закрывшись от всего и осознавая, что никто не будет ей мешать или шуметь, в комнате закрытой было гораздо приятнее и спокойнее. И пока Миядера закапывалась в одеяло по самый замёрзший кончик носа, Корекиё вышагивал до школы по парку, шагом более непривычным, в темпе быстрее обыкновенного.       — Ох, Киё, с добрым утром, — радостно просиял Амами, когда услышал, как его сумка приземлилась на привычное место.       Шингуджи так же приветственно поздоровался и начал доставать нужные вещи. Щёки его горели, потому что шёл чуть быстрее и прямо сейчас подавлял тяжесть дыхания, чтобы не выказывать слабости. Рантаро непрестанно смотрел за его действиями, уперевшись рукой в щёку.       — Как выходные прошли? Что нового?       — Толком ничего не произошло, даже рассказать не о чем. А твои как?       — Даже если ничего не произошло, в этом есть своя прелесть. И об этом тоже можно рассказать.       — Не привык подобным делиться, — тише обычного произнёс Шингуджи.       — В следующий раз и ты что-то расскажи. Даже то, что кажется неважным и обычным. Даже это бывает интересно. По крайней мере мне, — он улыбнулся.       — Расскажи тогда ты. А я послушаю.       И Рантаро согласно начал рассказывать. Про самые обыденные вещи, что-то настолько рутинное, но привычно знакомое, что Шингуджи сам ненамеренно улыбался, заглядывая в блестящие глаза и слушал с таким упованием, взахлёб, не смея оторваться. Лишь звонок разграничил их беседу и встрял нелепым пятном. Амами улыбнулся и спокойно развернулся, как послушный ученик сел за свою парту, приготовившись к уроку.       Все последующие перемены проходили за таким же спокойным общением: Амами говорит, Шингуджи слушает и лишь иногда что-то добавляет. Каждого позиция устраивала, все были довольны своими ролями прямо сейчас. Время летело слишком быстро.       С наступлением обеденного часа, Рантаро собрал в сумку все учебники и повернулся к его парте вполоборота, придвинувшись боком стула к самому краю его парты. Копошась в сумке, он наконец выуживает из неё целлофановый пакет с неизвестным содержимым, шуршащим и пахнущим сладкой помадкой и корицей.       — В этот раз не успел приготовить что-то для нас, извини, — неловко улыбаясь произносит парень, распаковывая из пакета для синнабона.       — Ты не должен извиняться, ровно, как и готовить для меня что-то... И покупать, Амами, не нужно тратить на меня свои деньги, пожалуйста...       Он обессиленно склоняет голову, а по спине пробегают мурашки. Самому становится тошно от того, что всю прошлую неделю Амами кормил его, словно маленького, начиная готовить бэнто на двоих. Так сейчас ещё и извиняется, что не успел. Челюсть от обиды на себя затряслась.       — А я хочу. И что ты мне сделаешь?  — отвечает он словно издевательским тоном. Приблизившись к нему плечом, он заглядывает в опушённое лицо. — Прекращай беспокоиться о таких мелочах, понял?       Достав из пакета один рулетик с корицей, он, придерживает его совсем слегка, словно брезгующий, дабы не испачкаться, но по-настоящему же, для того, чтобы сам Шингуджи не брезговал. Протянув булочку парню, он ожидающе посмотрел ему в лицо, но тот едва сдерживался, чтобы не выпустить слабодушие и не пустить слёзы от стыда.       Рантаро тяжко выдохнул. Опустив пакет на парту, поверх он положил и булку, стараясь как можно скорее отряхнуть сахарные пальцы. Ладони приземляются по оба плеча, но те самые пальцы остаются разогнутыми, чтобы ненароком не испачкать его пиджак. Голова по одну сторону нависает рядом с его и тихим бархатистым тембром начинает почти нашёптывать:       — Прекрати беспокоиться об этом, прошу тебя. Относись к этому легче, Киё. Пожалуйста. Я волнуюсь за тебя. Не хочу, чтобы ты был грустным, — и руки сами собой спускаются с его плеч, он отходит ближе к краю стола и садится на корточки в проёме между его местом и партой другого ряда. — Тебе больше идёт, когда ты улыбаешься.       Забрав его руку себе, Амами смотрит за его смущённым смещённым взглядом. Смотрит куда угодно, лишь бы не теряться ещё больше от зрительного контакта. От таких слов его бросило в жар, а ладони начинали потеть.       — Ты же даже не видишь как я улыбаясь...       — Вижу. Ещё как вижу, — заметив заинтересованный взгляд, Амами чуть сжимает его руку, скрестив их пальцы. — Всё по глазам считывается. Причём у тебя особенно явно, — не отпуская его руки, Рантаро отодвигает стул своей парты ногой и повернув его боком, садится вполоборота, повернувшись назад, к Шингуджи. — Поверь, я совсем не хотел, чтобы ты грустил. Поэтому, пожалуйста, я понимаю, это никак от тебя не зависит, но... Прошу тебя, не расстраивайся хотя бы от этой мелочи. Хорошо?       Напряжённо сглотнув, он делает конвульсивный кивок, словно дёрнулся, когда на него замахнулись. Рантаро жалостливо сжал его ладонь, продолжая вглядываться в черты его опустевшего лица.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Моргнув, перевёл взгляд на парту. Ощутив, что у них осталось ещё немного времени от большой перемены, Рантаро несколько воодушевился.       — Хочешь, прогуляемся? Может это поможет тебе прийти в себя. Любишь свежий воздух?       — Да-а, — слегка протянул тот, совершенно непреднамеренно отчего сам смутился. Ощущения были не из приятных, глаза продолжало колоть, словно он дал слабину и ревел не прекращая около получаса, а в горле копился неприятный комок.       Амами поднимается первый, за ним подтягивается и Шингуджи.       — Бери. Вообще любишь такие?       Корекиё послушно забирает верхнюю булочку. Пока они идут по коридору, парень внимательно её рассматривает, слегка повертев в руках.       — Никогда не пробовал.       — Тем более следует попробовать! — более воодушевлённо говорит Рантаро, смотря за тем, как одноклассник заинтересованно вертит сладость в руках. — Мои сёстры их обожают, часто по сами готовим, но из булочных тоже хорошие. Рядом с парфюмерной лавкой знаешь как вкусно делают? Вот сейчас узнаешь.       Знакомая тропинка до стадиона, гуляющие ученики, топот и радостные крики людей, всё происходило как во сне, столь же иллюзорно и нереально, что Шингуджи не заметил, как они оказались на знакомой скамье. Счистив полусухие лепестки, спокойно сели, Амами вновь учтиво отворачивается, что произошло почти на автомате.       — Это и правда очень вкусно. Спасибо.       Услышав это, Амами удовлетворённо откусывает булку и откидывается на спинку лавочки. Мечтательно глядя в небо, парень тихо произносит:       — Хочу когда-нибудь приготовить их с тобой. Думаю, получится ничуть не хуже.       Шингуджи смущённо опускает голову в готовности согласиться. Ему и самому хотелось бы больше времени проводить с Амами, он непреднамеренно тянулся к нему всё ближе, хоть и признавать это было тяжело.       — Надеюсь, что это сбудется.       Рантаро улыбнулся.       — Обязательно.       Атмосфера была столь приятная и расслабляющая, что тишину разрывать не хотелось вовсе. Они чувствовали себя спокойно, не произнося ничего, просто находясь рядом. Очередной школьный день пролетел слишком быстро.       Возвратившись в дом, Корекиё был встречен в своей комнате сестрой, которая сидела за его столом. Он остановился у самого входа, словно своим приветственным взглядом девушка превратила брата в камень. Но сковал его не столько добродушный сестринский взгляд, сколько смутное ощущение тревоги от того, чем могла она заниматься здесь и что могла видеть. Читала ли она записи в дневнике и потому ли так сладко улыбается, что теперь знает нечто большее о нём и о его чувствах? И всё же тревога оказалась ложной. Девушка лишь кинулась к нему навстречу и воодушевлённо начала:       — Я не могла тебя дождаться, Киё!       Парень удивлённо смотрит за ней и старается не проецировать свой страх, чтобы не портить ей настроение. Но, видимо, почти ничто не изменит её радостного настроя. Всё так же вдохновлённо она начала вводить брата в курс дела.       — Я хотела попробовать вышивать. Мама сказала, что то, что получится найти на чердаке можно использовать как хочется, потому что это «Никому не нужный хлам», — сохранив интонацию матери процитировала Миядера. — Именно поэтому я хотела подождать тебя. Вдруг тоже что-то интересное найдёшь, вместе пороемся в этом «мусоре».       Девушка тихо хихикнула. Она выглядела куда более безмятежной, чем в последние дни, и эта расслабленность чувствовалась им с самого начала утра. Парень радовался, что он мог наблюдать её в счастливом положении духа, поэтому сгущать краски ему не хотелось. Он быстро соглашается, не чувствуя, что от неё исходит нечто угрожающее. Сейчас она напоминала маленького счастливого зверька, который безумно рад его видеть.       Корекиё не планировал перетаскивать вещи с чердака вниз, как предположила Миядера; дневника, изменившего мышление парню хватило целиком, поэтому более он не желал ничего. Но из сочувствия, и чтобы угодить сестре, он соглашается, тем более, и сам в прошлом говорил, что будет помогать во всём и так яро боролся, чтобы она говорила о том, в чём сестре нужно было помочь. Поэтому, поддерживая её, пока девушка вставала с кровати, что могла бы без проблем сделать сама, брат перехватывает её руку и сестра охотнее цепляется за его пальцы. Направившись к чердаку, они преодолевают длинные лестницы и оказываются в душном, вечно запертом помещении, воздух в котором был будто банным.       В глаза бросалось столько всякого хлама, и одновременно интересных вещей, которые приковывали взгляд моментально, заставляя медленно переползать по всему обилию «мусора», чтобы насладиться его историей. Старые фотоальбомы, запечатанные в пыльные коробки, газеты с размазанными чернилами, прозрачные контейнеры с минералами, то ли настоящими, то ли поддельными. Множество вещей, которые не были замечены ими с самого приезда, но будто желали всплыть наружу, броситься в глаза именно сейчас, и у них это прекрасно получалось.       А голем, глупая шарнирная кукла, удивительно как, словно сохранил всё, бывшее здесь на своих местах, некий сторож, сдувающий пыль с вещей, которые заинтересованным подросткам стоило рассмотреть в этот раз. И словно обожжённый Пиноккио выглядывал с того самого места, на котором его оставили в прошлый раз, не позволив больше глядеть за садом из окна. Сменил работу, выполнял её с той же скрупулёзностью и точностью — ни к чему не придраться.       Да только Корекиё он отвращал не меньше прошлого раза, когда они впервые встретились с ним лицом к лицу и шарнирная болванка взглянула на него одним глазом, а вторым всё так же вглядывалась в пол. Куда бы ни был обращён взгляд этой фигуры, один глаз всё равно бы смотрел вниз, словно наблюдая одновременно и за чердаком, и за тем, что творилось внизу, на этаже втором, или даже первом. Словно именно он был истинным хозяином этого места и не позволил бы наводить беспорядок в пределах этого участка.       Корекиё устрашала его внешность, но Миядера куклу словно не замечала. Она подошла к пыльному столику и начала открывать поочерёдно все ящики в поисках какой-либо ткани. Но в глаза попадались лишь перстни, гребешки, и расчёски со сломанными зубьями, с резными ручками, побитые зеркала, будто отражающие нечто потустороннее, шкатулки, заколки, пустые флаконы от духов из разноцветного, хрупкого, словно лёд стекла и ещё тысячи мелких вещей, скрытых под пылью и паутиной. Но были это явно не кусочки ткани, которые могли бы быть использованы. И в очередной выдвинутой ячейке наконец попадаются те самые желанные дельные тряпки. Милые старые платки.       Она забирает их и рассматривает каждый, аккуратно разложив их на стол. Пастельные выцветшие лоскутки казались словно скроенными из спрессованной пыли, настолько её остатки забились в ткань. И всё-таки платки, обшитые по краям кружевами, подходили как нельзя лучше для того, чтобы попробовать себя в этом деле. Миядера воодушевлённо подозвала брата и показала ему находки. Тот взглянул на них и отреагировал позитивно. Чем больше вещей из желаемого найдут, тем скорее смогут уйти от вездесущего взгляда той устрашающей куклы.       Но вглядываясь в сторону брата, а после стараясь понять, куда обращён уже его взор, она зацепилась глазами не за фигуру в фетровой шляпе, а за огромное окно, прижатое толстыми ночными шторами. Будто повинуясь сигналам свыше, девушка подходила всё ближе и заворожённо смотрела на улицу, сквозь затемнённый туман тюли. При свете она почти никогда не замечала красоты этого, пускай и заброшенного места.       — Просто посмотри на этот сад, Киё, — мечтательно произнесла девушка, едва не уткнувшись носом в шторы. Рука легла на подоконник, примяв полупрозрачную ткань. — Если за ним ухаживать, представляешь, каким он может быть! Его же можно оживить, сделать таким красивым, он будет похож на огромный цветник, Киё, это будет волшебно...       — Но этим никто не станет заниматься всерьёз, — не без робости пояснил парень. И самому было неприятно разрушать её надежду, и всё-таки сказать правду было нужно.       Но девушка его не слушала. Словно не ощущая своих действий, не отдавая телу никаких команд, она забвенно отодвинула тяжёлую портьеру и проникнув под тюль, взялась за резные латунные ручки. Встав на носки, дотянулась и до верхней, открыв обе, впустила на чердак прохладный и нежный весенний воздух. Запах вишни, сладости и цветов залил томный и сонный чердак, шторы заколыхались, край одежды деревянной куклы тоже не остался в стороне и начал таинственно дрожать.       — А если спросить у мамы... Может, она позволит.       Жалостливо глядя на неё, он пару раз робко качнул головой, отрицая мысли сестры. Губы сжались в тонкую полоску, девушка отвернулась.       — Но попробовать можно.       — Можно...       — Ну вот! А пока оставим это всё до её прихода. Так у меня появится хотя бы какая-то причина выходить на улицу, разве это плохо?       Словно ища в парне поддержку, продолжала она разговаривать не столько с ним, сколько для себя. Закрыв окно, Миядера оглянулась на него и, выползая из шторы, разглядела на его лице отрицание. Он был вполне согласен с ней, запрет на прогулки был и ему непонятен, но в случае родителей было непонятно почти всё, поэтому стоило привыкнуть. Ровно, как и предугадывать все диалоги наперёд и не говорить с ними по пустякам. И всё-таки подобные мысли забили девушке голову. Она постаралась выкинуть всё ненужное из головы и сосредоточиться на том, зачем сюда пришла.       — Хотелось бы найти ещё пяльцы... Не уверена, что без них получится хоть что-то...       — Но ты уверена, что они вообще здесь есть? Может у бабушки их и не было вовсе...       — Если были нити для вышивания, то скорее всего и канва где-то завалялась, что уж говорить о других вещах.       Её логике он завидовал и верил в подобную цепочку мыслей с трудом, но всё-таки надеялся что всё получится. То ли от желания поскорее избавиться от назойливой охоты вовсе спрятать эту шарнирную нечисть в какой-то сундук, то ли от банального неверия, но пустой надежды, что у сестры получится добиться своего.       Но только она начала поочерёдно вскрывать каждую полочку, как столь же внезапно наткнулась на вышивку в тех самых заветных пяльцах. Под слоем тряпок, был спрятан аккуратный цветочный узор, крохотными шариками выпирали ягодки малины и клубники, листья переливались, настолько необычной и блестящей была нить, оборванная на середине. Игла на персиковой нити моталась рядом с лицевой стороны, недоделанный бутон, будто предугадав собственную участь, уже изначально тоскливо повял, среди остальных, более весёлых и распустившихся.       Заворожённо она вглядывалась в шитьё, что было так аккуратно проделано, бутоны будто живые, но шелковистая нить слегка примялась и из пушистых, они стали несколько сдавленными, словно что-то мешало им распуститься до конца.       Захватив с собой вещицу и поверх наложив с полдюжины платков, она направляется к брату и победным тоном произносит:       — Я нашла, всё, что было нужно. Можем идти.       Но подходя ближе к Корекиё, она заметила его хмурое лицо и вновь взглянула на деревянного голема. Словно подобное девушку забавляло, она, будто на коньках, поскользила ближе к окну, и с таким удовлетворением вставила кукле глаз обратно в глазницу. Со щелчком он влез в лунку, высверленную в дереве, и теперь смотрел всё так же как первый. Но от подобного благого действия кукла не перестала выглядеть устрашающе. Рот, будто у марионетки, вырезанный и словно бы намекающий, требующий, завывающе молил: «открой меня». Теперь он глядел в оба прямо на Корекиё, взглядом полным усталости и слабоумия. И лишь Миядера отодвинулась и сбоку взглянула на него, оценивая куклу такой, хлопнула по плечу, стряхивая пыль, как глазница, словно рогатка снарядом выверено стрельнула глазом и он вновь вывалился, смотреть вниз. Обожжённое лицо взором вновь разъехалось по разным сторонам. Корекиё дрогнул, девушка отвращённо посмотрела на куклу, и скривившись, отвернулась к брату.       — Пойдём отсюда.       Согласившись с её решением, он, придерживая сестру рукой под локоть, второй ухватив её вещи, аккуратно проводит сестру по лестнице, хотя, казалось бы, и сама она могла справиться с этим ничуть не хуже. Глубоко в душе ей стало неприятно от того, что брат считает её настолько слабой, что не может позволить самостоятельно делать хоть что-то, но с другой стороны проявленное внимание сейчас девушку очень устраивало, поэтому говорить ничего против она не собиралась.       Спустившись по лестнице, он довёл её до самой комнаты и спросил, куда следовало бы положить вещи. Она, улыбаясь, попросила передать ей их в руки. Корекиё послушно приблизился, и только собирался переложить ей вещи в ладони, как Миядера перехватила его за кисти, которые едва ли не нависли над её коленями, и потянув парня за руки, заставила согнуться, лицами встав почти вровень. Самодовольная улыбка и лукавые глаза заставили его застыть на месте, а девушка стянула с него маску и поцеловала, сцепив их языки, хоть и не почувствовав той же страсти от брата.       — Спасибо тебе, — и забирает вещи из его рук. — Заходи ко мне почаще. Этот дом интересен только тогда, когда ты рядом со мной, — шёпотом, словно открывая самое сокровенное признание, отозвалась девушка.       Парень кивнул. Просидев в этой неловкости ещё с полминуты, он собрался уходить, но напряжённый тон сестры заставил его остановиться. Его всегда удивляло, насколько у сестры быстро меняется настроение и из расслабленной и доминирующей, она внезапно становится нервозной и обеспокоенной.       — Мне неловко просить тебя об этом, но, пожалуйста... Когда прибудут родители, можешь позвать маму ко мне? Без отца, — торопливо добавляет она. — Пусть идёт к чёрту, — тихо процедила девушка, вернувшись в обычный тон.       — Д-да, я попробую.       — Спасибо.       Осознав, что это было последние, что девушка хотела сказать, Корекиё направился к двери. Сама сестра дошла до столика и стащила с него обшитую шкатулку. Усевшись на кровать, уперевшись спиной об изголовье, она принялась с интересом изучать шитьё женщины, которая по родословной приходилась когда-то ей бабушкой, но особенного родства она не чувствовала даже с родителями, поэтому о родственнике, коего никогда не удавалось увидеть вживую, и думать в кровном ключе не хотелось. Её волновали лишь аккуратные стежки и милые ягоды, которые девушка ворошила иголкой, стараясь дознаться, как те были сделаны. А в это время Корекиё сел за уроки, вновь обдумывая всё происходящее за последние дни. И не заметив, насколько быстро пролетело время, парень осознал, что всё это время просидел не над учебником, а над собственным дневником, в очередной раз забывшись и скрывшись от всего реального в потоке очередных размышлений и грёз.       И только он услышал, как родители отпирают дверь, что-то внутри будто заёрзало. Дискомфорт заставил парня захлопнуть дневник и спрятать его в шкафчик под стопку школьных тетрадей. Пообещав выполнить просьбу сестры, уже жалел, что придётся пересекаться с родителями.       Выходя из комнаты, как приговорённый, он надеялся переловить лишь мать, но удача оказалась не на его стороне, оба родителя находились на кухне: мать кипятила чайник, вид у неё был измотанный, отец сидел хмурый, глядя в пустую чашку с горстью растворимого кофе.       — Мия попросила тебя зайти к ней, — тихо произнёс Корекиё, встав в дверном проёме. Отец не обратил на него внимания, перелопачивая ложкой тёмные кофейные гранулы.       Хмурый вид матери сменился удивлением, уголки губ дрогнули вверх, но столь же резко встали на свои места. Она отошла от плиты и отец бросил ложку, та с дребезгом ударилась о стакан. Откинувшись на спинку стула, мужчина продолжал злобно глядеть в пустоту.       Парень испуганно удалился за матерью, юркнув в свою комнату.       «Она не разрешила», — разочарованно произнесла девушка, когда встретила Корекиё утром. «Никакого сада у нас не будет...»       Результат был очевиден.       Всё тот же стадион, знакомая лавочка, малое количество лепестков на сакуре — почти все облетели и лежали на траве погасшим едва розоватым настилом. Коробка с едой. С каждым днём они становились всё ближе друг другу, и хоть подобное не могло не радовать Шингуджи, каждый раз, как в первый, смущался столь явно, что Амами хотелось приводить его в это состояние всё чаще.       Перехватив его руку, безмятежным касанием Рантаро дотрагивается до собственной щеки его ладонью. Льнёт к ней, словно ластящееся животное, жаждущее нежности, которую может подарить другой. Корекиё смущённо отводит взгляд, но не сопротивляется. Неосознанно ладонь сама начинает поглаживать его щёку, а Амами удовлетворённо расплывается в лучезарной улыбке.       — Мне нравятся твои руки. Они такие нежные и аккуратные.       Под маской лицо мгновенно вспыхивает, смущение заливает его до краёв, словно морс наливают из графина в стакан, совсем не следя за тем, сколько требуется. Удостоив юношу неловкой благодарностью, он продолжает ощущать себя странно, ноги тяжелеют, тело становятся ватным.       Рантаро переводит с трепетом руку к себе ближе и льнёт губами к кисти. Шингуджи, не понимая как следует реагировать на этот жест, неловко улыбается, не смея протестовать. Но длань неподсознательно дрогнула, что заставило Амами лишь нежнее поцеловать её в костяшки пальцев и сплести их руки вместе, опустив на скамью.       Издав тихий смешок, от неловкости Шингуджи старался не смотреть в его сторону. Тон Амами оглушающей обыкновенностью врывается в неловко простаивающую тишину. Все действия для него казались столь обыденными, но Корекиё с тем же простодушием к ситуации отнестись не мог.       — Прости за вопрос, но ты делал историю?       Тот согласно кивает, продолжая пусто смотреть вперёд, не осмеливаясь встретиться с ним взглядом.       — Могу ли я списать у тебя последние вопросы? Сильно в сон клонило, — он от неловкости готов был чесать затылок, но Шингуджи понимающе взглянул в его сторону и улыбнулся. Не позволив ему договорить, парень прервал его оправдательный бубнёж спокойным согласием. — Прямо сейчас, или ближе к уроку?       — Не к спеху, просто нужно было узнать заранее.       — Хорошо. Нет проблем.       — Спасибо тебе, Киё, — он лучезарно улыбается, стараясь перехватить его взгляд. — Прямо спасаешь, люблю тебя.       В груди что-то кольнуло, он неосознанно подаётся вперёд на пару сантиметров, заливаясь краской. Слова прозвучали столь обыденно, что он едва выловил их в чехарде мыслей. Он всегда делал что-то для Корекиё непонятное с таким видом, будто всё это было абсолютно обычным и непримечательным, словно бы слова эти обыкновенно произносятся без особой причины, и руки другим он целует при каждом удобном и неудобном случае. Но именно эта незадачливость его и прельщала.       — А т-тебе за еду спасибо, — в очередной раз произносит парень, осознав, что подобное стало обыденностью. И несмотря на то, что стыд не позволял ему расслабиться и воспринимать всё как должное, он всё равно был счастлив, что такое время становится куда более частым.       А после, сидя в классе, парень вдыхал тяжёлый воздух, который не разбавляла даже оконная прохлада. Амами, сидя напротив, списывал, повернувшись к его парте. Раздумывая, он потерял счёт времени. Та же самая то была игра, или совершенно другие чувства побуждали его сказать это. Только лишь, чтобы смутить, или прощупать почву под ногами, он сделал это. И чем дальше Корекиё копал в том направлении, тем неуютнее ему было находиться в окружении кого либо. Хотелось просто остаться наедине с собой и в тишине подумать, но галдёж мешал ему сосредоточиться. Сделав вид, что он поддерживает голову обеими руками, в действительности он просто заткнул уши, лишь бы приглушить шум школьного балагана. Всё стало тише, что не могло не радовать. Словно нырнув под воду, он слышал всё эхом, доносящимся из глубин, и подобное прельщало его куда больше, чем постоянные вскрики почти над ухом.       — Спасибо огромное.       Сквозь толчею «воды» донеслось до него и так же быстро, как и отстранился он ото всех, влился обратно в шумную среду. Смущённый тем, что не до конца расслышал, он воссоздал в голове предложение так, как сам ощутил его, и ответил неловким кивком. Забрав тетрадь, он кладёт её на край парты, ощутив на себе тревожный взгляд.       — С тобой всё хорошо, Киё? Может в медпункт сходить? Бледный ты какой-то. Ничего не болит?       — Пустяки. Просто задумался немного, всё хорошо.       — Как знаешь, — недоверчиво взглянул на него юноша. — Но если всё-таки врёшь, лучше сходи и отпросись.       Стеснённая радость от такой реакции вылилась в тихий смешок, что Амами спокойствия не добавило.       — Я беспокоюсь, Киё. Не нужно скрывать, если тебе действительно не очень хорошо.       — Не беспокойся, пожалуйста, — уверенно отвечает юноша, заметив, что рука Рантаро потянулась к нему, чтобы сцепить их пальцы. Очередное прикосновение казалось ему столь желанным, но что-то внутри продолжало его гложить до последней капли, словно любая тактильность была запретной вещью вне дома. И всё-таки этот запрет нарушать ему хотелось именно с ним.       Амами упивается мягкостью его рук, с благоговейным видом поглощая его эмоции, считывая с чистого, робкого лица. А Корекиё просто сидит рядом, ощущая, как нутро заполняется призрачной теплотой, делая его с каждым днём всё счастливее и счастливее.