Отмель затерянных мечтаний

      Тщетно стараясь уснуть, парень свернул всю простынь, а она оголила пыльный матрас. В отвращении он просыпается, ощущая как глаза загораются адским пламенем. Разомкнуть веки вновь казалось непосильной задачей, будто внутри их полностью исцарапали щетиной. Синяки под глазами очертили явственный тёмный ореол, наутро юноша выглядел крайне болезненно.       Тело было вымотано настолько, что ноги едва удерживали его, норовя сгибаться как у старой разболтанной марионетки. Он испытывал лишь скорейшее желание вновь вернуться в кровать и, обхватив подушку руками, уткнуться в неё лицом, чтобы вновь почувствовать тепло и уют. Но осознание, что ради этого придётся вытерпеть целый день тяготило его гораздо больше, чем ощущение, что ночью он всё так же будет скитаться по закутам сознания, стараясь уйти от больного воображения и понять, что всё было глупым сном. Смутная боль даже сейчас терзала его душу.       Он собирался как запрограммированная машина, заведомо избавленная от всех человеческих чувств. Всё вокруг казалось ему безразличным. С тем признанием, как казалось ему, он потерял доверие лучшего и единственного друга, потерял возможность общаться с ним, как раньше. От него ускользнуло всё, что было связано с Рантаро. Из-за этого вакуум внутри тела словно поглощал его, медленно засасывая все положительные эмоции, превращая и без того тревожную жизнь в ад.       В парке Амами встретил его, словно ничего не произошло, всё так же неизменно добродушно. От горечи Корекиё готов был вывернуться наизнанку. Заметив не лучшее расположение духа у друга, Рантаро не старался занять его чем-то, никаких разговоров по пути в школу не произошло, диалог не вязался. Это заставляло Шингуджи лишь сильнее замыкаться, и идти, сгорбившись сильнее обычного.       Лишь в школе, когда обстановка шумного класса перестала давать тишине ту неловкость, которая была в молчаливом парке, Амами постарался разузнать у одноклассника о причинах его столь невесёлого настроения. Но как и ожидалось, в ответ он услышал лишь невесомое «Не так важно». Новая тирада о пагубности обесценивания эмоций готова была сорваться с его уст, если бы не скрытый и тяжкий вздох, опередивший насупившегося и готового Рантаро. После подобного в груди заискрилась ласковая жалость, не позволившая произнести и слова.       Он понимал, что говорить сейчас хоть что-то будет бессмысленно, а тягучий внезапно ворвавшийся в его жизнь запрет на почти все тактильные ласки, ограничивал ещё больше. Амами был полностью обезоружен, но даже так постарался выкрутиться.       Парень спокойно смотрит за его недвижимыми руками, палец дёргается и по привычке, но без того же обилия нежности и ласки, едва касается его мизинца, вместе с безымянным пальцем, не осмеливаясь двинуться дальше.       — Расскажешь, что произошло? — бесцветно спрашивает Амами, переведя лишь взгляд, не поднимая головы.       Он предательски молчит, опустошённый взгляд пугал всё больше. Рантаро насторожился и, придвинувшись к самому краю, докоснулся до парты грудной клеткой. Тогда он чуть нежнее прошёлся подушечками по его хрупким холодным пальцам, остановившись на согнутых костяшках. Рука Шингуджи дрогнула, тёплые прикосновения помогли определиться.       — Теперь ты меня ненавидишь? Презираешь? — вопрекки всем действиям спрашивает Корекиё. И несмотря на внутреннюю надежду, тишина с его стороны казалась мучительно долгой, тягучей, не предвещавшей ничего хорошего.       — С чего бы? — изумлённо спрашивает парень, а брови поползли вверх.       Слова застыли в горле, тяжёлым комом осели на корне языка, не желая вылезать наружу. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы наконец выдавить из себя:       — Из-за вчерашнего.       Рантаро меланхолично улыбнулся, было видно, как сквозь этот доброжелательный жест, словно через вуаль, проглядывала скорбь и жалость. Но он старался скрыть это, чтобы не тревожить юношу.       — Я наоборот рад, что ты рассказал мне об этом. Всё-таки теперь я точно могу знать. Это лучше, чем неведение.       Корекиё непонимающе смотрит на него, но Рантаро ничего не разъясняет. Лишь уперевшись головой в ладонь, он отстранённо продолжил:       — Если это твой выбор, значит тебе так будет явно лучше.       Шингуджи и сам не понимал, действительно ли он поддерживает ту кровосмесительную связь с сестрой, или просто старается сохранить между ними хоть каплю былого дружественного отношения. Колеблясь, он мысленно ушёл в себя, стараясь не зацикливаться на собственной лжи. С недавних пор он сам начал осознавать, что не испытывает к ней романтических чувств, и лишь в момент признания он действительно понял это. Но мысль оказалась чуть медленнее, чем слова, слетевшие с языка, и об этом сейчас он безумно жалел.       Осознав, что попытка дозваться его в таком состоянии обречена на провал, Амами натужно улыбнулся, и развернувшись к своей парте, стал ждать урока. Почти половина пролетела для Шингуджи как секунда, но отвратительное послевкусие мыслей осталось в голове как явственное доказательство того, что время шло как обычно.       Попытка прийти в себя оказалась не такой успешной, как хотелось бы. Даже свежий воздух не позволил ему чувствовать себя лучше. Тревога спёртыми эмоциями восседала в нейронных сетях, нагружая её, словно птицы, сидящие на электропроводе. Парни идут рядом, знакомая и избитая в большинстве тропа настолько приелась, что Шингуджи мог дойти до лавочки с закрытыми глазами. Амами разрывает тишину:       — Не хочу давить, но мне просто интересно. Не разрешили ли родители..? Или ты пока не спрашивал?       Шингуджи недоумевающе потупился на дорожку и удивлённо нахмурился. Переведя на него косой взгляд, не смея полностью повернуть головы, он словно даёт себе установку, некий обет, исходя из которого после признания не имеет права глядеть ему в глаза. Из желания ли обезопасить себя от блеска презрения или ненависти в его бездонных зелёных глазах, или из обыкновенного смущения, как обычно и происходило, сейчас это была именно принципиальная причина прятать свой взгляд.       — Разве ты всё ещё хочешь? Предложение ещё в силе..? — каждое слово произносилось им всё тише и опустошённее.       — С чего бы я должен был передумать? Я же сказал, это никак не повлияет на наше общение. И я всё ещё хочу, чтобы после школы мы прогулялись или ты пришёл к нам в гости.       Странное чувство осенило юношу, будто бы непомерная злость и непонимание. В голове забегали вопросы «Почему ты так относишься ко мне?», «Что есть хорошего в том, что я люблю её?», «Почему твоё мнение не меняется?». Странная форма мазохизма всё явственнее давала о себе знать. На запрятанном и далёком уровне он искренне желал, чтобы Рантаро осуждал его, так было бы для него легче и правильнее. Словно своим осуждением он помог бы ему окончательно освободиться от романтических оков, связывающих его с сестрой. И будто это бы помогло ему справиться с внутренней болью и ненавистью, плешивым налётом покрывающим створки души.       Но Амами был слишком доброжелателен для этого. Слишком мягок и безобиден. А Корекиё рвало на куски от осознания того, что этот светлый человек продолжает находиться рядом и общаться с ним, стараясь своими яркими лучами теплоты и добра добраться до его гнилого и падшего внутреннего мира.       Корекиё обессиленно падает на скамью, увернув голову в противоположную сторону. Амами аккуратно садится рядом, жалобно наблюдая за его прикрытыми и дрожащими веками. Уголки губ сами тянутся вниз, их тяжесть больше не позволяет улыбаться. Тон его слов продолжает казаться излишне спокойным, отчего внутри Шингуджи разыгрывается лишь большая буря из неподдельной несправедливости.       — Для меня ты всё такой же, кого бы ты ни любил, и что бы ни произошло. Это никак не повлияет на то, как я тебя вижу и... Что чувствую по отношению к тебе, — с особенным трудом произносит парень. — И это не заставит меня разочароваться в тебе или захотеть оборвать все связи. То, что ты чувствуешь не меняет тебя в моих глазах.       Шингуджи задыхается от накатившей истерии, его замутило, словно вот-вот вырвет. Он побледнел, а слёзы застыли в глазах, сделав их стеклянными. Дрожь накатила, по всему телу побежали мурашки, а Рантаро сидит рядом и не знает, что с этим делать. В сердце кольнуло, он с жалостью смотрит на него. Моргнув, переводит взгляд на землю.       — И в очередной раз я порчу тебе настроение.       Тон извиняющийся и столь тихий, что Корекиё едва расслышал его, когда парень вставал. В голове пронеслась ужасающая догадка, и когда Амами, поднявшись, скрылся за спинкой скамьи, от ненависти к себе Корекиё чуть не разорвало на клочья. Он хотел запротестовать, доказать, что это вовсе не так, но горло будто изодрали лезвием. Хотел попросить не уходить, но сил не хватило. Он закрывает рот, сдерживая поток крика, а слёзы подступают всё ближе. Подавшись торсом вперёд, он дрожащими зрачками вглядывается в асфальт.       Истеричная паника, накатившая столь неожиданно прерывается нежным прикосновением. Рантаро кладёт ладони на его плечи, что тут же дёргаются, словно из пальцев юноши струился ток, прошедший разрядом до самых ключиц. Притянув его к спинке скамьи, он обхватывает его торс, заводя руки под мышки и кладёт усталую голову на его плечо, щекой касаясь маски. Шёпот доносится до уха, сводит живот.       — Извини.       Он судорожно мотает головой из стороны в сторону, запрокинув её вверх, как полоумный. Сердце Амами от страха забилось чаще. Слова вылетают с тем же неуклюжим и жалобным смешком.       — Не простишь?       — Н-нет, — провисшим голосом отвечает Шингуджи, но вновь как ошпаренный, осознав, как то звучит, постарался выдавить из себя что-то ещё, в жалкое оправдание. — Т-ты не виноват, ты з-здесь не при ч-чём.       Опечаленные глаза прикрываются, он сильнее прижимается к его спине, насколько это позволяет высокая балочная спинка. Губами он утыкается в его шею, и едва дрогнувшим голосом произносит, стиснув его пиджак:       — Я не могу видеть как ты страдаешь. Как ты грустишь, плачешь, испытываешь негативные эмоции. Как внутри ты разрываешься на части и насколько сильно винишь себя во всём. Это слишком больно.       Корекиё проглатывает ком, застрявший в горле. Руки сами собой ложатся на его предплечья, впиваясь пальцами в нежную кожу. Глаза заплывают слезами.       — Прости меня, п-пожалуйста, прости, Амами... Умоляю...       «Так только хуже», — разочарованным эхом доносится до него сквозь задымленные мысли. Скривившись ещё больше, Шингуджи сжимает его руки так, что даже Амами почувствовал небольшую боль.       — Я не хотел... — будто голос непреднамеренного убийцы выскользнул из его дрожащей глотки. — Я-я не хочу! Прости, прошу, прости...       Рантаро молчит, уткнувшись в его шею. Казалось, он перестал дышать, лишь бы не издавать ни единого звука. Нижняя челюсть Шингуджи заходила ходуном, дрожь прошлась по спине, спускаясь до самой поясницы противными ледяными мурашками.       — Амами... — умоляющим голосом молвит Корекиё, потеряв всякую надежду. — Ам-мами, пожалуйста...       Ни единого слова, ни вздоха, ни миллиметра движения. Будто он умер у него на плече, хоть и тело пока оставалось безгранично тёплым и ласковым. А тон Корекиё в тот момент перешёл на отчаянный шёпот, голос дрожит, вот-вот готовясь сорваться в беспробудную истерику.       — Амами...       — Всё-всё, — таким же шёпотом успокаивает его парень. — Не волнуйся, не о чем переживать. Ты не сделал ничего, за что нужно извиняться.       Будто пробудившись от векового сна, он тяжело и с дрожью выдыхает, чуть повернув голову. Обняв его крепче, он и сам не заметил, как тот рефлекторно втянул живот, выгнав из лёгких почти весь воздух. Рантаро поглаживал юношу по бокам пару секунд, перед тем, как вновь уткнуться в его шею, и почувствовать, как дрожь объяла всё его тело. Руками он обхватил его плечи, и Шингуджи уткнулся нижней скрытой частью лица в его предплечья.       — Не вини себя, пожалуйста, — умоляющим голосом шепчет Амами, большими пальцами поглаживая плечи. — Хорошо?       Корекиё не сдерживается и смыкает веки. Слёзы потекли по щекам. Он судорожно кивнул, обессилено припадая головой к его рукам. В глазах Рантаро промелькнул осколок надежды, усталая улыбка появилась на его губах. Взор поднимается в небо, крохотные частицы которого проглядывали сквозь листву деревьев.       Незаметно для себя, дабы успокоить юношу, он начинает нежно покачивать его из стороны в сторону, как ребёнка. Всего пара миллиметров вправо, затем обратно влево, но от того становилось так спокойно, что Корекиё призакрыл глаза.       Осознав, что ему стало чуть лучше, Амами отстраняется и вновь садится рядом с ним. Едва тот отодвинулся, Шингуджи почувствовал прохладу, накинувшуюся на его спину, из-за чего он поёжился.       — М-мы же всё ещё друзья?       В груди что-то предательски кольнуло, парень натянуто улыбнулся.       — Конечно.       — Мы ведь будем ими всегда..?       Меланхолия накатила на Рантаро столь резко и неожиданно, что Корекиё напрягся, а по телу прошёлся тремор. Уголки бровей поползли наверх, он нервно ожидал, мысленно утопая в тяжеловесном расстройстве.       — До тех пор, пока это будет нужно.       Корекиё непонимающе смотрит близь него, не смея перевести взгляд на лицо. Губы задрожали и приоткрылись:       — Даже если это будет нужно до самой смерти?       Скрытый разочарованный вздох сменяется ласковым кивком. Амами выбрасывает все лишние эмоции, переводя взгляд на его полузакрытые от смущения глаза. Налитые краснотой щёки, скрытые под маской, выглядели как нежные, едва покрасневшие под солнцем яблоки. Мраморная кожа на лбу чуть сморщилась от приподнятых бровей, и Шингуджи переводит на него взор. Словно ошпарившись об огонь, после встречи взглядами, он вновь опускает глаза на скамью. Юноша наклоняет голову вбок, устало вглядываясь в его лицо.       Пустой голос вновь вопрошает сквозь весь убитый настрой:       — Друзья же могут обниматься...? Держаться за руки...       Амами нежно улыбается, положив ладонь поверх его кисти, гораздо смелее, чем раньше, ведь сейчас юноша словно сам дал на то позволение. Пересиливая себя, выдавливает добродушный ответ.       — Думаю, что да. В этом нет ничего такого.       Под маской алые губы растянулись в неловкую, но столь радостную улыбку, что отголоски этой сладости заиграли в расстроенных глазах, преображая его и без того прекрасное лицо. Только ради такой реакции Амами уже мог проводить с ним всё время. Чтобы просто видеть, как сквозь горечь, крохотным ростком, как сорняки пробираются сквозь асфальт, пробивается частичка радости. Вокруг стало гораздо спокойнее, чем казалось раньше. Внутренний пожар стих на неопределённый срок. Это душевное буйство перенял Рантаро.       — Спасибо.       Амами ничего не отвечает, лишь незаметно кивнув. Корекиё почувствовал приятное, но словно бы незаслуженное спокойствие. И всё же сидеть рядом с ним было гораздо милее сердцу. Внутренне его продолжало обуревать смущение, но сейчас он словно перестал замечать этого.       А Амами начинал медленно сходить с ума. Противное гложущее чувство разъедало его изнутри, страдающим выражением лица он оглядел непонятно куда, отведя взгляд. Внутренне он радовался, что Корекиё вновь может быть счастлив хоть на пару мгновений, но неразделённые чувства мешали сосредоточиться на противоположной печали эмоции.       Будто Пьеро, он сидит, разочарованно наклонив голову в сторону, и удручённо вздыхает. Лишь услышав звонок, он непонимающе оглядывается, стараясь прийти в себя.       — Нам конец, — потерянным голосом произносит Шингуджи, стеклянным взглядом глядя вперёд.       Амами дёргается с места, схватив юношу за запястье с такой неожиданной дерзостью, что Корекиё на секунду показалось, что лучевая кость близ кисти так сильно скрутилась, сделав полный оборот вокруг локтевой. Но осознав, в чём крылась суть проблемы, спотыкаясь от быстроты его бега, едва поспевая за ним, постарался нагнать юношу. У Рантаро всегда были одни из самых лучших отметок по физкультуре. Не зря с отцом часто путешествует не только по европейским городам, но и для физической разгрузки выбирает места необычного климата или требующие неординарного подхода к отдыху. А Корекиё начинал задыхаться от того, что просто быстро поднимался по лестнице до школьного класса.       И сейчас, едва успевая гнаться за ним, он выжимал из себя последние остатки сил, чтобы бежать с ним наравне. Лицо красное, а по лбу струится пот. Нога провалилась во впадину, от неожиданного падения лодыжка хрустнула, словно крохотная железная балка нежного механизма вышла из строя и надломилась. Закусив губу, он, ощущал как потянутое место продолжает болеть. Хромая, всё так же спешил за ним. Заткнув рот, он чувствовал, как юноша сильнее сжал его ладонь, и от этого стало несколько легче.       Мысленно он уже хоронил себя, опоздание и без того обыкновенно карается объяснительными и доносами родителям, но теперь, когда он потянул ногу, это казалось дополнительной карой. Осознав, что до класса осталось лишь преодолеть лестницу, он отсоединяется от руки Амами, позволяя тому бежать быстрее, а не тянуть одноклассника за собой вниз. Рантаро перешагивал через ступеньки, а Корекиё понимал, что подобного на последнем дыхании он провернуть точно не сможет, поэтому по каждой медленно поднимался, стараясь скорее переставлять ноги, в основном упираясь лишь на перила и подтягивая тело наверх. Встав у двери, выводящей на нужный этаж, парень боязливым взглядом смерил его запыхавшееся усталое лицо. Корекиё был готов свалиться, а темнота подступила к векам, накрыв глаза противной пеленой.       Вновь взяв юношу за руку, Рантаро повёл его, но уже не столь быстрым бегом. Ученики и учителя, рассевшиеся по классам не должны были слышать их присутствия в коридоре после звонка. Дойдя до нужной двери он приоткрывает её и аккуратно переставляет парня, как безвольную куклу, вперёд. Рантаро встаёт за ним, и почти не запыхавшись, из-за его спины произносит:       — Извините за опоздание. Можно войти?       Пропавшим от излишней физической нагрузки голосом Шингуджи постарался повторить его же слова, но это оказалось выше его сил. Он мог лишь открывать рот, выпуская воздух. Голова закружилась, и едва учитель начал подходить к ним, Шингуджи почувствовал, как глаза заплыли темнотой, а колени подкосились. Стараясь зацепиться за дверной проём, его тело от тяжести откинулось назад, но Амами перехватил парня за плечи, обеспокоенно заглянув в лицо. Учитель, настроенный ранее достаточно злобно, сейчас с тревогой вывел обоих из класса, в то время пока Рантаро старался привести одноклассника в чувства, притянув на себя.       Из прослойки темноты Шингуджи выхватывает клочки света, а у учителя отлегло от сердца. Он попросил Амами проследить за парнем и отвести того в медпункт.       — Нет, всё хорошо, я чувствую себя нормально и могу сидеть на уроке.       Внутренне он молился на то, чтобы всё пролетело и не пришлось писать объяснительную. По телу прошлась дрожь он почувствовал, как всё лицо обледенело, и вот-вот лопнет, как бледная голова фарфоровой куклы.       — Из-за чего вы опоздали?       — Мы обедали на улице, я задержал его, — отчеканивает Рантаро, пока Шингуджи смущённо хмурится, чуть поджав потянутую ногу.       — Пожалуйста, простите, такого больше не повториться, — Корекиё попытался поклониться, сохранив сбитую дыхалку, но ослабшее тело дрогнуло и Амами притянул того за руку на себя.       — Извините, — добавляет Амами, не обращая внимания на то, насколько сильно от столь открытого прикосновения парень зарделся.       Учитель нахмурился, но вновь посмотрев на бледное лицо Корекиё, смиловшись, указал на дверь в класс.       — Точно всё нормально? Может всё-таки сходишь в медпункт?       Корекиё замотал головой, повернувшись в сторону двери. Поддерживая парня за руку, Рантаро довёл его до входа в класс. Обернувшись, длинноволосый парень шёпотом поблагодарил учителя за его милость. Если бы родители узнали о подобной выходке, Шингуджи бы долго бы расплачивался за это. Доведя его за руку до его парты, вместо того, чтобы отправиться к своей, он пошёл к концу кабинета под хмурый взгляд возвращающегося к доске учителя. Едва он хотел что-то сказать, как Амами возвращается с холодной водой в одноразовом стаканчике и аккуратно на ходу ставит его на парту Шингуджи, проходя вперёд до собственной. Тот смущается и дёргается, не смея ничего произнести. Учитель выдыхает, и берёт в руку мел.       — Теперь, когда все на месте, мы можем начать урок.       Перемена после звонка выдалась крайне интригующей. В страхе оба выжидающе поглядывали на учителя, но тот спокойно вышел из кабинета, оставив их в бушующем классе. Амами выдыхает, поворачиваясь к нему.       — Что у тебя с ногой?       Легонько вскинув брови, Корекиё удивляется его внимательности. Во время урока она почти его не беспокоила, но после напоминания мышцы в ней загудели, словно натянутая струна.       — Потянул, наверное, — неуверенно произносит парень, с лёгкостью в голосе, от которой у Амами помутнело в голове.       Выдохнув, Рантаро опирается на руки, кладя локти на его парту. Он глядит на его тетради, сложенные в стопку на краю, а Корекиё не знает, куда деть собственный взгляд. Словно никакой предмет не хочет принимать его тяжеловесный взор на себя.       — Сильно?       — Нет, не думаю.       — А болит?       — Ну... Не особенно, — и тут же исправляясь, уже более уверенным и не столь тихим тоном произносит: — В общем-то нет.       — Лжёшь?       Корекиё оторопел, взглянув в его глаза и тут же смущённо отвёл взгляд. Рантаро выжидающе смотрит, не сменяя собственной позы, не сдвинувшись ни на миллиметр.       — Не то чтобы, — с паузами уклончиво произносит юноша, слегка наклонив голову вбок. — Это не стоит такого внимания.       — Киё, всё стоит внимания, если это касается тебя. Твоё здоровье, твои чувства, всё, что касается тебя для меня играет огромную роль. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя плохо. Говори со мной правдиво, насколько это будет возможно, пожалуйста.       Дослушав его, он ещё пару секунд молча смотрел в парту, сгорбившись как кот. И подавая голос, вступил очень неловко и тихо:       — Уже один раз попробовал.       — И разве произошло что-то плохое? Неужели случилось что-то, из-за чего ты больше не сможешь доверить мне правду о твоём самочувствии?       Остолбенев, Шингуджи не смеет его прерывать. В голосе Рантаро звучала неподдельная жалость и желание добиться честного ответа, но получил он только тяжеловесное молчание.       — Пожалуйста, не лги мне, Киё...       Осознав, что из-за очередного извинения Рантаро начнёт читать ему лишь новые нотации, он не нашёл ничего лучше, чем пообещать это. И для самого себя это стало чем-то большим, чем обыкновенная фраза. Это был брошенный вызов, который он собирался исполнить, а не кинуть слова на ветер.       — Не буду, — бесцветным голосом отвечает Корекиё, подвинув расслабленную кисть на середину стола.       — Спасибо.       До дома он шёл едва заметно прихрамывая, Рантаро сопровождал его, всё так же переживая о его самочувствии. И несмотря на то, что нога его болела уже не так сильно, он всё ещё не мог нормально на неё наступать.       Проводив Шингуджи чуть дальше обычного, они распрощались и дальше парень шёл в спокойном одиночестве, переваривая всё случившееся. Странноватая сладость ощущалась на кончике языка, он чувствовал прилив сил и положительных эмоций, что в корне отличалось от последних чувств, которые ему удавалось испытывать. Утренняя усталость испарилась. По пути домой, он ощущал, словно сам светится.       Дома же его никто не встретил. Сестра более не ждала его в зале, не спрашивала как прошёл его день, не интересовалась, что у него происходит. Она вовсе не выходила с ним на контакт. Но даже эта досада сейчас не могла погубить его положительный настрой.       Закрывшись в комнате, он сублимирует в мечтах, усевшись в кресле. Сквозь мысли парень выжидающе прислушивался к любому звуку, каждый шорох, даже несмотря на столь раннее время, побуждал его затаиться, чтобы не пропустить возвращения родителей. Сегодня он был настроен серьёзнее всего, и несмотря ни на какие неполадки, решил, что до завтрашнего дня точно узнает, стоит ли рассчитывать на родительскую милость, или надежды никакой нет.       Даже несмотря на скепсис, он старался верить в счастливую развязку и то, что ответ матери будет достаточно положительным, чтобы удовлетворить их двоих. Стараясь отвлечься от мыслей, он занялся домашней работой. И лишь когда входная дверь раскрылась, а ключи зазвенели в замочной скважине, он отодвинул тетрадки, стараясь сконцентрироваться на всех звуках, которые слышит. Вот звук заливающейся в чайник воды, вот отец размешивает кофе, вот мать разогревает шкварчащий рис, смешивая его с яйцом. Все эти звуки плотно засели в голове, с точным результатом до минуты, он знал, что будут делать родители, даже не слыша этого, словно прямо сейчас у него находился ежедневник одного из родителей.       Он дотошно прислушивался и старания не прошли напрасно. Когда женщина на кухне осталась одна, и по звуку кабинет отца захлопнулся, парень аккуратно, как можно беззвучнее открывает собственную дверь. Появившись в комнате, словно приведение, он не привлекал внимания матери ровно до тех пор, пока не заговорил. Он словно был тенью, не являясь перед ней как действительное телесное существо.       — М-мам, — неловко обращает на себя внимание Корекиё. — Я могу поговорить с тобой?       — Что ты хотел? — произносит женщина, выдохнув.       По тону её нельзя было сказать, что она желала говорить с кем-либо, но всё же согласилась выслушать своего сына то ли из вежливости, то ли из-за не испорченного с утра настроения.       — У меня появился друг, и-       — Я рада за тебя, милый.       Корекиё сконфуженно в непонимании смотрит за тем, как женщина перемешивает кофе, отвернувшись от него.       — Этот друг... Он пригласил меня к себе в гости. Можно я-       — Исключено. Ты никуда не идёшь. После школы сразу домой, никаких друзей. Сестра дома одна, она скучает. Если она доложит, что ты пришёл позже должного, ты знаешь, что за этим последует.       — Н-но-       На кухне появляется статная фигура отца, что тут же предотвращает все последующие разговоры, заставляя юношу улизнуть из комнаты, лишь поздоровавшись с главой семейства.       Побег парня предотвратила сестра, поджидавшая его за дверным косяком. Видно, и она желала поговорить с матерью тет-а-тет, но ничего из этого не вышло.       — Так значит ты окончательно решил променять меня на своего одноклассника?       — Н-нет, Мия, это не так.       Она сурово смотрит на него, не сводя глаз с физиономии юноши. Под натиском эмоций, Корекиё словно начало трясти.       — М-мия, я-я правда не хотел, пожалуйста, поверь мне, — умоляюще произносит парень, смотря за её испепеляющим взглядом. — Мия, это разные вещи, я не собираюсь менять тебя, ни за что!       Не ответив ничего, она разворачивается, уходя в собственную комнату.       — М-мия, прошу, подожди! — он собирается перехватить девушку, но она ловко уворачивается, и прямо перед его носом закрывает дверь.       Замок демонстративно щёлкнул. Дом погрузился в тишину, которую разрывали лишь тихие голоса родителей, что мирно общались друг с другом.       По телу юноши прошлась дрожь, и он ещё пару минут пусто смотрел на запертую дверь, стараясь различить хоть пару шумов за ней, но не слышал ничего. Он сдаётся и отступает.       Ложится спать без задних ног, вымотанный обилием разношёрстных переживаний и событий, вызывающих смешанные чувства. Утыкаясь щекой в подушку, он находит особенно приятную для сна позу, закинув одну ногу вбок, а вторую выпрямил и вытянул из-под одеяла. В ней будто и мечталось лучше и думалось. Но через пару минут это ему наскучило и перевернувшись на другой бок, он всё так же старался выражать свои мысли в странноватой форме эскапизма. Он создавал своего рода небольшую улочку, заселяя квартиры и дома милыми людьми. Представлять их для него было особенно приятно, потому что почти все они базировались на книжных персонажах, ведь в реальности с хорошими людьми он не общался. Амами был скорее исключением из этого правила. А Миядера, ранее представлявшаяся сущим идеалом всего мирского, для него сейчас являлась не в столь богемной форме, растеряв всю пышность и грациозность собственного образа. И всё-таки он любил её несмотря ни на что. С теми мыслями и провалился в сон.