Отмель затерянных мечтаний

      Дни перед поездкой тянулись мучительно. Ему казалось, словно ни один другой он не ждал так остервенело, ни один праздник по величию не мог сравниться с тем трёхдневным раем, который ожидал его, заставлял томительно отсчитывать секунды, чтобы осознать — ещё один день позади, ещё на шаг ближе он стал к торжествующей победе.       Он укладывал вещи в рюкзак так легко и непринуждённо, но в сердце чувствовал тяжесть. Парень ощущал, словно сестра недовольно наблюдает за ним, из-за угла, из-за окна, спрятавшись за шторой или за шкафом, словно её ненавистный взгляд рассеивался по комнате, как духи с враждебным шлейфом, стоящим в штыки. Это и не позволяло ему расслабится в должной мере.       Сон казался тревожным, даже осознавая, что всё, происходящее завтра будет чистейшей сказкой, самой непорочной и прекрасной среди всех, которые читала ему сестра, он осознавал, что ему будет сложно не чувствовать собственную вину перед ней. Он долго ворочался, а наутро проснулся усталым. В голове крутились надоедливые мысли, лучше бы и не засыпал вовсе.       Рюкзак парень закинул за плечи, выпрямив чуть подмятую под лямкой жилетку, встал напротив зеркала и осмотрел отражение. Не зная, чего ожидать и как занять себя ближайший час, который остался в его распоряжении из-за излишне возросшей пунктуальности, он решает выйти из комнаты. Кухня, залитая солнечным светом привлекала юношу больше всего, и он направился именно туда. Ход мыслей кипел, словно чайник на плите, а сам парень остановился в дверях, лишь увидев её фигуру. Прямая спина, заплетённые в пучок волосы, заколотые длинными заколками со свисающими побрякушками, оголённые бледные плечи. Ощутив его незримое присутствие, девушка прикрывает глаза, положив ладони на стол. Ноготки с приятным звуком зашуршали по скатерти.       — Мия, — едва слышимо произносит брат, оторопев.       Когда девушка повернулась на него, она оказалась куда более уставшей, а щёки ещё более впавшими, чем ранее. Взгляд такой добрый, но в то же время незаинтересованный, словно выдавливала дружелюбие она чисто из вежливости.       — Спасибо тебе ещё раз.       Сестра лишь безмолвно кивнула. Она встала и пару секунд простояв рядом, положив руку на его плечо. Под её прикосновением он обмякает, столь неожиданным показался этот жест. Но столь же мимолётно перехватив его за руку, она отодвигает юношу чуть правее, и освобождая себе проход, выходит из кухни.       — Я правда не знаю, что бы без тебя делал, Мия, спасибо! Ты спасла меня.       Миядера кивает, открывая дверь. Она скрылась в комнате, а брат едва услышал её тихий лепет, чуть не растворившийся в воздухе:       — Повеселись там за меня.       Напряжение тяжким туманом повисло в коридоре. Парень, прислонившись к дверному косяку опустевшим взглядом пару секунд смотрел в пол. Почувствовав себя неважно, он хотел было отказаться от всего и залечь обратно в кровать, лишь бы избавиться от этих изнуряющих мыслей, тянущих его сознание на самое дно души. Но всё было сделано, деньги уплачены, а одноклассник обнадёжен. Только трепещущее сердце останавливало его, привязывало к ней, хоть он и не любил её более теми же пламенеющими чувствами, в которых признавался когда-то.       Услышав в дверях копошение, он увидел как мать спускается со второго этажа с расписным сервизом, поддерживая его в такой же круглой коробке, в которой в одной из подчердачных комнат хранились расшитые и украшенные перьями, цветами и лентами, шляпки прошлого века.       — Готов уже?       Корекиё кивает, пропуская женщину за стол. Она благодарственно кивает, и ставит увесистую коробку на скатерть.       — А зачем сервиз?       — После работы придёт один господин, — вдумчиво промолвила мать, сбрасывая с коробки крышку. На ней остался отпечаток хрупких пальцев, а на самих подушечках слой пыли, который женщина удалила, потерев пальцами друг о друга и скинув тёмную стружку на пол.       — И что будет?       Женщина зыркнула на него таким взглядом, что все вопросы, оставшиеся у сынв, провалились обратно в горло, не смея больше появиться на свет.       — Это больше нужно Миядере, а не тебе. Если она захочет — расскажет.       С этими словами он был готов осознать, что будет таиться в полном неведении до конца собственной жизни, ведь сестре проще замкнуться в себе, чем после всего произошедшего поделиться с юношей хоть чем-то.       — Кто тебя вообще поднимал-то, куда так рано вскочил? Потом не выспишься, никакого выходного после поездки не будет, понял? И если заболеешь — сам лечиться будешь.       Заваленный вопросами и поставленный перед фактами, Корекиё лишь кивает. Он ответил только на последний, остальные забылись по мере их поступления.       Парень стоит рядом со столом, как бедный родственник, пока мать протирает кружки, и расставляет их по кругу. Пенопласт тихо поскрипывает по шёлковой ткани в подкладке, пока мать достаёт тарелки из выемок.       — А зачем так рано?       — Ну, помогать после работы некому, ты уезжаешь, сестре тягостно будет, пускай отдыхает.       Он скривил лицо в сожалении и повернул голову на окно. Взгляд мельком прошерстил по деревянным часам на подоконнике и тяжко вздохнув, он подходит ближе к матери. Но женщина, на его же удивление, закрывает коробку крышкой и чуть двигает её в противоположную от сына сторону.       — Я могу чем-то помочь сейчас?       — Иди собирайся.       — Я закончил, давай я помогу, если это требуется.       — Иди перепроверь, всё ли взял.       Его руки буквально упали, отяжелели настолько, что мышцы словно судорогой отпрыгнули, когда ладони опустились по швам. Шагнув прочь с кухни, он по направлению матери в четвёртый раз проверяет содержимое рюкзака и валится на постель. Назойливая пружина давит под лопатку, но осознавая, что едва ли уснёт в другом месте лучше, чем на этой кровати как минимум в путешествии, он лежал спокойно, подавляя скорейшее рвение встать и направиться в путь.       От слов матери, страстных укоров и в какой-то степени ненавистных, презренных словах он видел собственную вину, и попытка задеть чувства сына у неё выдалась беспрекословно восхитительной. Он словно проглотил конфеты с битым стеклом, вся глотка онемела, ни одна мысль не старалась вытолкнуть тяжеловесное туманное сожаление, которое навеяла женщина с самого раннего утра.       Осознавая, что чем дольше он находится здесь, тем тяжелее становится дышать и мыслить, чувство вины заполняет разум, словно удушающим газом наполнили комнату, оставив его безвредное тело умирать от стыда. Корекиё переваливает на плечо рюкзак и скользит на кухню.       — Я пойду.       Мать лишь слабо кивнула, наклонив голову. Умиротворённым взглядом смотря на сервиз, она на миллиметр сдвигала чашку, и тут же, без раздумий, вновь возвращала её в прежнее положение, смотря, как будет лучше. Сжав губы, парень проник в вестибюль, так тихо, крадучись, словно и не жил в доме вовсе, а был бесцеремонным воришкой, которому нужно было поскорее улизнуть из поместья.       Так и случилось. Его уход сегодня не обеспокоил никого. Но более такого повториться не могло. Он радовался тому единственному шансу, который выпал ему на долю секунд. А после привык.       На аллейной тропе не было ни духа, парк пустовал, только струящийся из пола фонтан издалека призывал юношу, манил ближе отдалёнными струями разбивающейся о решётку воды. Шингуджи побрёл дальше, отходя от обыкновенного места их встречи. Скамья показалась куда более заманчивой и он не стерпел, присев на неё. Холодок кутал его, парень дрогнул, смотря вперёд на уходящую вдаль вымощенную тропинку. Парк казался ему таким пустым, но по-своему волшебным. Он долго думал о том, что сможет случиться здесь через пять или десять лет, какие изменения будут ждать этот город, их самих, Рантаро. Сжимая колени, юноша чувствовал, как зажатое в тески сердце натужно бьётся при одном упоминании его, насколько больно связывать свою будущую жизнь с другим местом и без него. Ведь он говорил о том, что хотел бы путешествовать вместе, разве это не начало ещё одной прекрасной сказки? Корекиё утопал в мыслях как в болоте, и чем больше он зацикливался на этом, тем сильнее терял счёт времени.       Юноше почти не позволяли пользоваться телефоном, родителям это казалось бессмысленным, но ради путешествия они расчехлили старый и позволили ему взять это нечто с собой. Предварительно не удосужившись научить ребёнка им пользоваться, они запихнули мобильник в его портфель, поставив перед фактом. Шингуджи же, неумело старался разобраться с ним, щёлкая по кнопкам, сидя на лавочке.       Когда время близилось к отъезду, а Рантаро так и не появлялся на обыкновенном месте, Шингуджи заволновался. Обыкновенно парень не опаздывал, а всегда приходил раньше. Сейчас же факт его отсутствия настолько сильно тревожил юношу, что тот встал с лавочки и, разминаясь, побрёл к главному фонтану в поисках одноклассника. Но зелёную макушку так и не нашёл. Время давило на него, он побрёл ближе к школе, уповая на его присутствие на месте встречи. Но и там парень остался одиноким среди толпы одноклассников.       Их впустили в автобус, все были радостными, хоть и достаточно сонными, чтобы понимать действительность в полной мере. Но только Корекиё не мог поддаться всеобщему веселью. Заняв сиденье у окна, он старается не думать о Рантаро, не накручивать себя, но получается у него с трудом.       Пытаясь сконцентрироваться на внешних факторах, он переводит взгляд на окно, а после глазами прячется от резкого солнца. Заметив шторы, измятые и невыглаженные, словно, их просто скомкали и повесили, он попытался расправить одну, но оказалось, что это не брак и не плохая стирка или глажка, а всего лишь неудачный дизайн. Хотя издалека они действительно выглядели неплохо, но всё-таки вблизи на них смотреть было неприятно, словно вены вздутые на лбу эти складки напоминали крохотных червяков, хоть и не шевелились вовсе.       Экскурсовод тихо щёлкала по микрофону, проверяла аппаратуру, ученики копошились и гудели, галдёж заполнял салон, прохладный автобус стал теплее, солнце припекало через стёкла, многие закрывались от него, раздвигали полочки впереди.       — Ещё пять минут, и выдвигаемся, — произносит учитель, отложив в карман телефон.       Словно всё шло так, как и было задумано, ничто не мешало чётко выверенному плану. Но Корекиё ощущал призрачный холод рядом. Место слева пустовало. Юноша опёрся лбом о стекло и прикрыл глаза. Тяжкий вздох сорвался с его губ, он чувствовал, словно его предали. Спустя пару минут он потерял окончательную надежду, она разбила что-то настолько хрупкое в его сердце, что становилось страшно. Сделав тяжкий вдох, он начинал думать, что хуже этого дня не может быть ничего. Но Амами внезапно вваливается в салон автобуса и не оглядываясь, сваливается на свободное сиденье рядом. Тяжело дыша, юноша лучезарно улыбается. Перепуганный подобной неожиданностью Шингуджи покосился на него, но после спокойно выдохнул.       — Доброе утро.       — Я уже думал, что ты не поедешь, что ты бросил меня…       — Да разве я мог? — со смешком интересуется Рантаро, облокотившись на его плечо. И лишь после смущённого вдоха юноши, он убирает свою руку, смущённо извиняясь.       — А что случилось?       Рантаро вопросительно глядит на него, умещая портфель под ногами так, чтобы было удобно.       — Ну, почему опоздал, не просто же так, верно?       — А-а, ты об этом, — мелодично протягивает юноша, его словно осенило. — Отец долго не мог отыскать полароидные картриджи, поэтому пришлось так задержаться. В общем-то мы их и не нашли, поэтому поехали покупать, а в такое время, сам знаешь, почти ни один продуктовый не работает, не то что специализированные магазины… В общем, было весело, — со смехом произносит Амами, откидываясь головой на спинку кресла.       — И как вы выкрутились?       — Отец набрал продавцу, за беспокойство во внерабочее время пришлось заплатить почти в два раза больше, но теперь есть возможность пофотографировать ту местность, достопримечательности.       — Неужели для вашей семьи это так важно? Раз вы устроили такую суматоху ради фотоаппарата… И заплатили больше, и… Поехали вместе, спешили…       Амами улыбается, глядя за его понурым видом. Что-то внутри воинственно сопротивлялось, но он пересилил себя и ответил на вопрос:       — Это воспоминания. Они гораздо дороже, чем картриджи для съёмки или деньги на электричку. Дороже времени, затраченного на суматоху. Воспоминания бесценны, но если их можно сохранить где-то в более надёжном месте, чем человеческая память, почему бы не воспользоваться этой возможностью?       — А вы… Всегда так делаете?       — Почти. Когда едем в новое место, видим что-то интересное в поездке, если ранее этого не видели. У нас много альбомов из путешествий, поэтому, можно сказать, что да.       Корекиё ощутил, как тяжёлая зависть давит на его грудь, и от этого чувства становилось особенно противно. Постаравшись улыбнуться, он понятливо кивнул.       — Тебе очень повезло с семьёй. Если это почти как традиция, это ещё лучше.       Рантаро спокойно кивает, положив свою ладонь поверх его руки. Он замечает на лице одноклассника нотку меланхолии, но от этого знака внимания щёки Шингуджи заметно розовеют.       Не отнимая руки, он прислоняется головой к стеклу и наблюдает за природой. С каждым новым километром погода сменялась столь резко, что казалось, чем дальше они уезжали от школы, тем лучше жилось людям в тех местах. И трава за окном зеленее, и небо чище.       Откинувшись на спинку он наблюдал за тем, как затянутое сероватыми тучами небо начинало превращаться в белёсые облака, а следом и они образовывали пробелы, обнажая светлое небо, словно и не ветер разгонял их, а кто-то рвал небесную вату.       Корекиё устало глядел в окно, поездка толком не началась, а морально он был измотан на все три дня вперёд. Редкое солнце ласково щекотало лицо, пыль, вздымающаяся со штор и стёкол подсвечивалась лучами, в салоне становилось жарко.       Развлекали себя ученики по-разному, кто на что был горазд. По салону то и дело разносился едкий запах солёной еды, шуршали целлофановые упаковки, многие легли спать; путь предстоял длинный. День казался сонливым, солнце то и дело угасало за облаками, и чем дальше они продвигались, тем темнее становилось за серой пеленой. Где-то далеко и почти не взаправду начинала таиться мысль о том, что всё было затеяно зря. Позитивный настрой, с которым он ждал поездки, затерялся в тревоге и страхе.       Парень старался отвлечься от всего и вытащил книгу из рюкзака. Стараясь потонуть в произведении, он мучительно долго бегал по строчкам, в жажде уловить информацию. Но история не хотела принимать его, столь тяжёлыми были думы, отвлекающие его.       Время тянулось медленно, но по прошествии двух часов, экскурсовод всё-таки включилась в разговор, стараясь рассказать школьникам нечто интересное о местности, уже не столь приближенной к их обыкновенному и родному городу. Но даже несмотря на её попытки, смотреть всё равно пока было не на что.       Было объявлено о скорой остановке на отдых. Ученики всполошились, а затёкшие тела изнывали об одной мысли, что можно будет подняться с места и пройтись.       — Ты будешь выходить?       — Вообще не собирался. А ты?       Амами улыбнулся, взглянув на парня.       — А я прогуляюсь. Не факт, что до конечного пункта ещё будут остановки.       Замявшись, Корекиё согласился с правильностью его выводов. Он так же принял решение чуть пройтись, только они сделают небольшой перерыв.       Лишь автобус начал сбавлять скорость и останавливаться, дети переполошились и нетерпеливо начали вставать с мест. Салон быстро пустел, а через открытые двери пробирался свежий, наполненный солнцем воздух. Шингуджи выходит с задней двери и неуверенными шагами продвигается вперёд, но не так быстро, чтобы у Амами была возможность без проблем нагнать его.       Сам Рантаро в этот момент забирает с собой полароидный фотоаппарат и, заправив картридж, выходит из автобуса. Все ученики разбрелись по территории, а Корекиё терпеливо ожидает парня рядом со входом в витиеватую арку небольшого парка. Людей там нет кроме персонала, из-за чего стоянка выглядит особенно тоскливо. Оборудован туалет, который оккупировали школьники, остальные разбрелись по местности и столпились около потрескавшихся от старости статуй, другие примостились рядом с хилым фонтаном.       Парни проходят дальше, до тех пор, пока не доходят до конца парка. Тупик упирается в необработанное и заросшее поле, словно выбитое среди деревьев, как окно в потусторонний мир. Рантаро останавливается и Корекиё следует его примеру.       — Тебе нравится это?       Юноша стоит рядом, удивлённо наблюдая за каждым его действием. Меланхолия тихо берёт над ним верх.       — Да, вполне.       — И ты ради этого будешь тратить фотокарточку?       — А почему нет?       Рантаро всматривается в крохотное окошко со всей внимательностью и, нажав на кнопку, выпрямляется. Переведя взгляд на Шингуджи, парень соглашается и вытаскивает медленно выползающую фотографию.       — Нет, я не говорю что-то против, я не осуждаю, не подумай, — исправляется Корекиё, ощущая как щёки закололо. — Просто для меня твоё поведение правда кажется немного необычным…       Он понял, что под словом «необычное» должно было скрываться совсем другое. Странность его не смущала. Рука приземляется на хилое плечо и дружественно потрепав юношу, он улыбается столь же спокойно и понимающе.       — Это вполне нормально. Нас по-разному воспитывали, у нас разные характеры, логично, что ты до конца не понимаешь меня, а я тебя. Всё хорошо.       Вторая рука начала аккуратно размахивать фотографией из стороны в сторону, проявляя её. Парень посмотрел в телефон и вновь положил его в карман.       — Нравится? — интересуется Рантаро, чуть наклонившись к нему. Фото подносится ближе, к другу, чтобы тот смог лучше его разглядеть.       Шингуджи улыбается от комичности. Словив дежавю он кивает.       — Вполне.       Они прогуливались по парку неспешно, вглядываясь сквозь деревья в необработанные, никем не тронутые просторы. Парк казался здесь совсем не к месту. Сознание этого чуть тревожило, уж слишком беспечно и пустынно там было.       Возвратившись в салон, юноши вновь заняли свои места. Корекиё окунулся в чтение, а Рантаро достал тонкий фломастер и начал подписывать сделанные снимки. Дорога предстояла длиннее, чем кто-либо мог представить.       Время, тянущееся как тугая резина, позволяло многим отвлечься сном, который был прерван утром излишне резко, в честь особенно раннего подъёма. Остальные, не умеющие спать в салоне ученики сходили с ума от безделья, стараясь занять себя любой ерундой. Но по приезде были вымотаны все. Автобус остановился, спящих начали будить, полумёртвые от усталости одноклассники сходили с лестницы.       Одна возможность добраться до Нагано уже безумно изнурила их и поездку школьники переносили тяжко, хоть и все основные события только предстояло пройти.       Экскурсионный автобус удалялся от дороги, оставив класс на попечение судьбы. От небольшой избушки одноклассникам предстояло двигаться вперёд и дойти до самого холмистого склона, а после двинуться к горам. Но перед этим ученикам предстояло зайти в самый начальный пункт и хоть немного перекусить.       Заходя в скромную избушку, они наполнили всё помещение тихим приятным галдежом. Внутри было уютно, несколько небольших столов, тонкие белые дзабутоны на полу, теплота и запах жареной курицы, риса, морепродуктов, масла и специй. Детей рассадили по столам и начали подавать тарелки с лапшой. Изредка они переговаривались, но в основном почти все молчали, из соблюдения дисциплины, о которой просила классная руководительница. Отблагодарив владельцев уютного пристанища для путешественников за сытный обед, класс отправился по асфальтированной дороге, прибившись по одну сторону к высокому холму. Ещё пара сотен метров и они свернули в лес, а далее шли по протоптанным тропинкам, лелея надежду на скорое окончание этого похода. Но у учителя физкультуры были другие планы.       — Не совсем понимаю, в чём смысл ночевать классом в палатках… Если по итогу вторую ночь мы проведём в хижине…       Рантаро идёт рядом с ним гораздо свободнее и легче передвигаясь. Во время того, как Шингуджи произносил свои слова, он едва успевал переводить дыхание, чтобы не казаться таким запыхавшимся. Амами, в отличие от него, совершенно не напрягался.       — Поход поможет сплотить класс, он особенно поспособствует этому, мы будем объеденины общими занятиями весь оставшийся день. Это весело, — парень улыбнулся. — В этом есть особенная интимная атмосфера, это нечто более интересное, чем ночёвка в отеле. Ну и подешевле немного выходит.       Корекиё соглашается с последним выводом, больше, чем с остальными. Именно ночёвка в палатке привлекала его меньше всего, но он надеялся на то, что именно эта «интимная атмосфера» по словам Амами сможет вытянуть его и заставит забыться. Парень отдался моменту и шагал рядом, стараясь не сбавлять спокойного темпа ходьбы. Амами старался поддерживать разговор, они мило беседовали до тех пор, пока не устали настолько сильно, что Корекиё не мог выдавить из себя больше и слова. Тогда Рантаро улыбнулся и затих сам.       В тишине получалось лучше сконцентрироваться на пейзажах, Рантаро пару раз приостанавливался и чуть отставая от группы вместе с пригвождённым к нему Корекиё, останавливался, в жажде запечатлеть природную красоту и спокойствие. Каменистая тропинка, будто выложенная умелым ландшафтным дизайнером, увитые мхом пни, корни обрезанных и обломанных деревьев. Мелкая речка то и дело пересекала тропинку, закручиваясь вокруг главной дорожки. Его немо восхищало всё, а Корекиё осознавал эту красоту только когда Рантаро останавливался и обращал его внимание на эти моменты. В остальное время Шингуджи ощущал, что утренняя подавленность не может отпустить его до конца, хоть он и желал от неё избавиться.       Мёртвый взгляд цеплялся за любую деталь, но он не придавал ни одной из них особенного значения. Проставленные жестяные таблички, выкрашенные в белый цвет были воткнуты в каменистый подъём. Весь путь из редких каменных троп превратился в насыпь обколотых валунов и острых камней, в большинстве своём размером с ладонь. Поднимая взгляд с тропы, Корекиё замечает горную вершину, увитую по склону режущей глаз травой. По краям травяной залежи возвышались хвойные деревья, вековые пихты. Пара путешественников спускалась, передвигая треккинговыми палками.       Ещё немного и они доберутся до места. Словам учителя предпочитали верить и не возражать. Никто не выказал ни единого недовольства, все хранили усталость в себе.       Ноги едва волоклись по валунам, а школьники поднимались всё выше в дебри лесистой местности и замшелых влажных булыжников. Воздух становился свежее с каждым шагом, и словно чуть туманнее, менее прозрачным.       Вскоре они взобрались на вершину и учитель смог объявить о том, что на сегодня это место — их привал и ночлег. Открывающимся видом все были довольны. Небольшая речка совсем рядом, пройти по одной стороне — будет спуск вниз, живописная высота позволяла разглядеть всё в мельчайших подробностях, но так мелко, что вид завораживал, а со второй — подъём в ещё более высокую точку, что знаменовало одну сторону, которая припиралась бы боком горы и кустарниковыми, моховыми и древесными зарослями по крутому склону. Само место находилось на большой отстранённой от главного маршрута поляне, которая не мешала бы другим путникам продолжать свою экспедицию, а классу спокойно отдыхать в зоне спокойствия.       Восхищающая местность позволила ученикам расслабиться после долгого изнуряющего похода ввысь. Многие расселись по пенькам, по поваленным деревьям, кто-то садился на рюкзак или выкручивался складным стулом, позаимствованным у родителей, а некоторые, пройдя чуть дальше, заметили пару вырубленных, но опущенных почти в самую землю скамеек. Их особенно облюбовали, несмотря на то, что они выглядели не так презентабельно.       Позволив им отдохнуть, но не осмелившись ждать более получаса, дабы не терять времени, учитель созвал вокруг себя детей и начал наказывать им определённые действия, что те должны были бы выполнить в группе. Вся основная забота пала на спортсменов. Ребята, ходившие в спортивные кружки собрались вокруг учителя физкультуры и по его наказам разбирались с тем, как раскладывать палатки. Особенное доверие было к детям из туристических и альпинистских кружков. Другие вместе с руководительницей разводили костёр и распаковывали из пакетов и рюкзаков припасённую еду. Некоторые отбились от общего массива одноклассников и спокойно ничего не делали. Корекиё, оставшись в одиночестве, сначала прибился к дереву, а после начал отходить чуть дальше, и с безучастностью наблюдал с небольшой подзавалившейся лавочки за тем, как все заняты собственными делами. Его не замечали.       — Ты чего один? Пойдём, хочешь помочь нам разложить палатки.       Амами держал в руках колья, а ноги его, в отличие от корпуса, были направлены в сторону большего скопления людей, он словно спешил к ним, но делал над собой усилие, чтобы поговорить с Корекиё хоть пару секунд и призвать его в небольшой круг людей, увлечённых кемпингом. Сам Шингуджи не горел особенным желанием: он заранее знал, что не сможет ничем помочь остальным, наоборот — будет лишь путаться под ногами, что на пользу другим не пойдёт.       Парень покачал головой в отрицании и продолжил сидеть на небольшой скамье, уткнувшись взглядом в собственные ботинки. Кончик носа чуть заледенел, спрятав руки в карманы, он наблюдал за тем, как дрожат от прохладного ветра кусты с ягодами и редкие цветы. Безмятежность заставляла его прикрыть глаза.       Солнце сквозь кроны деревьев пробивалось золотистыми лучами, близился вечер. Небольшой пласт бликов лёг на его лицо, согревая щёки. Он желал снять маску и вдохнуть свежесть леса полной грудью, но не мог себе этого позволить.       Просидев так почти всё время, пока большинство работало, он ощутил себя ещё более жалким и ничтожным. Едва ли он был счастлив от этой поездки, осознавать собственный промах было тяжело. Он долго думал о том, что, возможно, зря решился ехать сюда, но подход Рантаро заставил его чуть сильнее вникнуть в этот вопрос. Наконец в мыслях появились и положительные черты поездки в виде его растрёпанных и особенно непослушных под ветром волос. Амами выглядел таким уставшим, но счастливым, что Корекиё позабыл обо всём.       — Всё готово, пойдём к классу.       Шингуджи помотал головой, опустив глаза. Он улыбался под маской от выражения его лица и чуть хриплого тембра голоса. Рантаро выдохнул, выдавив снисходительную улыбку.       — Ты же буквально выпросил у родителей эту поездку, но сидишь один вдали от окружающих. Почему же?       — Я хотел поехать не ради других, а ради тебя. Я хотел провести чуть больше времени с тобой.       Ещё пару секунд посмотрев на него удивлёнными глазами, Амами опускает взгляд и садится рядом. Губы растягиваются в улыбку, нежным шёпотом он произносит:       — Ты слишком милый. Смутившись, Шингуджи старается прийти в себя, но даётся это тяжело.       — Но даже несмотря на это ты должен понимать, что мы не сможем постоянно находиться вдали от остальных, — Рантаро слышит как юноша едва заметно вздыхает, пытаясь скрыть подавленность. — Мы можем быть вместе, обособившись от остальных, но просто ближе к другим, сейчас, когда нам всем нужно собраться вместе хотя бы на полчаса. Нам необязательно взаимодействовать с остальными, главное — просто не показывать желания собственной отстранённости. Тогда могут докопаться учителя. Разве ты этого хочешь? — Рантаро заглянул в его опущенное лицо, положив руку на его колено.       Шингуджи отрицательно мотает головой, выражение лица стало жалостливым. Проворные пальцы подхватывают его, забираясь под безжизненную ладонь и он аккуратно переплетает их руки.       — Тогда пойдём со мной, пожалуйста, Киё. Хорошо? Глаза добрые, взгляд мягкий, конечно он не может ему отказать, не посмеет даже мысли такой пропустить в голову, этим тоном Рантаро решает за него всё, а юноша становится ещё более податливым и покладистым. Он ступает за ним, ощущая как за руку юноша ведёт его вперёд, а сам он будто слепой и ничего не видит, полагается лишь на Амами, полностью доверившись ему.              На лес всё чернее опускалась мазутистая тьма, становилось прохладнее, но рядом с большим костром было действительно теплее. Детям распределили места, учителя начали кипятить воду на костре, чтобы разлить всем желающим чая. До ушей доносился непрерываемый, но тихий галдёж, словно в полной тишине жужжала пара комаров, столь незначительными были для длинноволосого юноши все звуки.       Дети расселись вокруг огромного костра, каждый занят своим делом. Кто-то, усталый после целого тяжёлого дня, смотрит в потрескивающее пламя, за тем, как ломаясь, тлели ветви хвороста; кто-то ел и спокойно беседовал; а кто-то спрятался в тени и отошёл от разбитого лагеря в темноту, под наказом учителей уходить не слишком далеко. Собравшись в мелкую компанию некоторые ученики делились страшными историями, другие рядом громко смеялись.              Корекиё искренне не понимал, для чего было необходимо приходить именно сюда, ведь учителя не сказали ничего путного, а некоторые так и разошлись, теперь заняли те спокойные, запрятанные в полутьме лавочки. Парень смотрел себе под ноги, безучастно стараясь пропасть в собственных мыслях. Рядом с одноклассниками он чувствовал себя не очень спокойно.       Его размышления прерываются слишком резко. Рантаро внезапно поднялся с места, но Шингуджи от неожиданности даже не успел спросить, куда он направился. Он лишь развернулся и наблюдал за его действиями, продолжая сидеть рядом с костром. Зелёная макушка скрылась в палатке, но уже через пару секунд вынырнула из купола, держа в руках неизменный фотоаппарат и двигаясь обратно к юноше. Присев рядом, он сладостно выдыхает.       — Шум реки даже отсюда слышно. Так успокаивает, — задумчиво произносит Рантаро, разглядывая всё окружение. Он наводит камеру на костёр и нажимает кнопку.       — Есть легенда, что это Адзуки-арай. Он сидит вблизи водоёма и в маленьком ведре перемывает красную фасоль.       Рантаро сдержанно улыбается, хотя внутренне ему очень хотелось удивлённо ахнуть.       — Вне зависимости, или он привязан к какому-то месту? Определённому водоёму?       — Насколько знаю, всё-таки нет. Это может быть даже не столько река, как пруд, озеро… Любой водоём. И необязательно в этом месте…       — Ого, — задумчиво протягивает юноша почти шёпотом. — А знаешь ещё что-то подобное, интересное?       — О нём? Или…       — Нет-нет, в целом. Может, что-то об этом месте? Корекиё смущается, подпирая голову рукой. Его лицо освещалось теплотой пламени, а глаза блестели от искр, как драгоценные камни. Волосы причудливо лились по его плечам, словно водопадом струились со скал. Амами тихо восхищался его красотой и в нём же вспыхивает интерес.       Шингуджи неловко произносит:       — Я читал немого… Горный хребет Яцугатакэ был настолько самоуверенным, что его тщеславие заставило гору Фудзи принять меры. Не стерпев, она пришибла этот горный хребет и теперь он ниже самой Фудзи.       Рантаро улыбается, такой довольный, будто горделивый родитель, знающий, что его ребёнок — самое чудесное и умное создание в этом мире. Раздался тихий щелчок фотоаппарата.       — А ещё что-нибудь можешь рассказать об этом месте? Корекиё краснеет, на его лице проблеском сожаления появляется отрицание.       — Прости, больше я толком ничего и не знаю…       Он поникает, отвернувшись в противоположную сторону, сокрыв лицо во тьме.       — А я вообще ничего не знаю. Не просто об этом месте, а о Японии в целом, забавно, да? — он издаёт тихий смешок. — Мы редко путешествуем по родной стране, почти всё время поездок бываем за границей. Могу рассказать про другие страны, про Африку, Грецию, Канаду, Германию, но толком ничего о Японии. Поэтому твои знания меня восхищают.       Шингуджи чувствует, как щёки начинает жечь, словно под кожу забрались лопающиеся огненные искры, что прямо сейчас потрескивают рядом с ногами.       — И именно поэтому не извиняйся из-за этого. Ты очень умный и я рад, что смог узнать такие вещи от тебя.       Заметив, что на одноклассника это не действует, Амами приблизился к нему верхней частью тела и положил ладонь на его бедро, пару раз нежно похлопав его.       — Спасибо за эту возможность. Корекиё неловко кивает, глядя в дрожащую траву. Подавляя эмоции он сидит так, чувствуя теплоту на собственной ноге. Это сильно смущает его, но так нравится, под этим прикосновением он внутренне трепещет, желает большего, но никогда не признается. В глубине души он лишь надеется, что это никогда не прекратится, но Рантаро осознаёт свою бестактность. Он ставит на собственные руки голову и упирается локтями в колени. Взгляд направляется чуть выше костра и замирает, глядя за тем, как мотыльки, прибивающиеся близь него нещадно стараются прибиться к нему, но не опалить крылья.       Весь лес с каждой минутой всё сильнее погружался в томительный мрак, тьма подчиняла себе метр за метром, и учителя приняли решение аккуратно напоминать детям об особенной важности сна в таких поездках. Ученики и сами постепенно осознавали сонливость, мучившую их излишне сильно, что повлекло за собой всё больший поток людей, уходящих от главного костра и разбредающихся по заранее выбранным местам.       — Ещё немного посидите и тоже нужно идти. Завтра насыщенный день, нужно быть бодрыми и отдохнувшими. Доброй ночи.       Учительница скрылась внутри брезентового купола и закрылась изнутри, оставив ещё пятерых учеников на попечение преподавателя физкультуры. Оставшиеся дети сидели и клевали носом, последние мысли истлевали рядом с догорающим костром, ещё немного и они так же не выдержат, но пока ещё терпят, наслаждаясь прохладой летнего ветра и вечерними отзвуками тихого леса.       — Может, тоже пойдём? — едва слышимо вопрошает Корекиё, переведя взгляд на свисающие зеленоватые пряди. Чёлка Амами подсвечивалась тёплым светом, и эти растрёпанные сожжённые локоны выглядели особенно мягкими в тёплой тени.       — Тебя уже клонит?       — Не то чтобы… — едва Рантаро взглянул на него, Шингуджи пришлось смущённо опустить взгляд на пламя, излишне дерзко выглядело бы со стороны подобное наблюдение. Он был не настолько готов. — Но сенсей права.       Рантаро выдыхает спёртый воздух из лёгких, словно выдавливая его, так тяжело и нехотя. Он поднимается и отстранённо оглядывает разбитый сонный лагерь. Корекиё повинуется его резкому движению и так же встаёт, неловко находясь рядом. Ещё пара секунд и спокойное прощание срывается с уст Амами, брошенное оставшимся у тепла. Шингуджи подхватывает его доброжелательность столь же неловко и старается нагнать юношу, ступающего к отделённой для них палатке. Чуть отдалившись от главного места и скрывшись в тени, Корекиё позволяет взвалить на себя груз неловкости. Он касается его плеча дрожащими пальцами и Рантаро останавливается, едва схватившись за бегунок молнии на палатке.       — Амами, пожалуйста, скажи, у тебя всё хорошо?       Пустой взгляд прожигает брезент, молчание затянулось, Рантаро чуть сжался, но после дрогнул в смешке. А Корекиё было совсем не до смеха. Амами спокойно выдыхает и словно отмерев, открывает палатку, пропуская юношу вперёд.       — Конечно.       — Правда? Амами, я не хочу быть навязчивым, но я действительно переживаю…       Рантаро смотрит на него устало, но по-доброму притягательно, этот взгляд завораживает, гипнотизирует, не позволяет отвести глаз. Не осознавая, что делает, он касается его шеи и скользит пальцами вверх. Большой касается мочки уха, остальные, прижавшись друг к другу мягко обрамляют затылок теплом. Вторая рука столь же симметрично ползёт по его шее, принимая то же положение, будто и не управлял он ими вовсе, а длани сами позволяли себе всё, что вздумается.       Рантаро льнёт к его телу, так ласково и беззаботно, он прижимается щекой к его щеке, скользит дальше и утыкается губами в его длинные волосы. Прикрыв глаза он ещё пару мгновений позволяет себе провести в забытьи, насладиться его теплом, нежностью и невинностью.       — Спасибо.       Мизинцем он чувствует, как пульсирует артерия в его хрупкой шее, он чувствует его дрожь, непонятливый страх и вожделение, струившееся из него призрачным светом. Но он отрицает всё, отстраняясь.       — Спасибо тебе, Киё. Но я правда в порядке.       Он первый разрывает их зрительный контакт и проходит к самому крайнему спальному мешку. На двух остальных занятых местах дремали одноклассники. Больше он не произносит ни слова, Корекиё так же не смеет ничего сказать. Лишь бездумно проходит и начинает делать те же махинации, повторяя за Рантаро. Руки пробрало мелким тремором, в горле свалялся вязкий комок, парень мелко дрожал, опуская ноги в теплоту спальника.       — Спокойной ночи, — донёсся до юноши тихий голос Рантаро. Неловко он поддерживает его доброжелательность, но мельком, почти не отрываясь от собственных мыслей.       Они мешали ему спать, томные прикосновения его сладостных рук застыли в памяти, стояли в воспоминаниях будто фотокарточка, сохраняющая момент в воспоминаниях навечно. Он лежал и томно дышал, стараясь справиться с подавленностью, обхватившей его горло, словно петля. Глаза не хотели смыкаться, он пусто смотрел вдаль, утопая мыслями в тихих звуках леса. Он чувствовал себя лишним не только в компании одноклассников, но и в компании Амами. От этой мысли в спазмах тягостно сводило живот.       И всё-таки усталость свела на нет всю тревогу, позволив ему ненадолго забыться. Тьма поглотила его, и столь же быстро вновь впустила обратно в тревожный мир.       Открывая глаза он видит всё ту же непроглядную тьму, но даже в ней различает его отсутствие. Словно на более чувственном уровне он осязал его пропажу ещё во сне, и от того вышел из дремоты, осознав своё истинное предназначение сейчас. Ему нужно найти Амами, а для этого нужно перебороть неловкую тревогу.       Он выбирается из оков мешка и из более тёплой палатки выходит в тёмный, освещённый лишь недотлевшими до конца брёвнами — остатками былого роскошного пристанища, собиравшего вокруг себя людей вечером. Обувшись, он осязает как его тело обхватывается холодной накидкой, будто ветряная морозная шаль была накинута на его плечи благочестивой природой.       Сдерживая дрожь, он напрягает тело и оглядывается по сторонам. Шуршание подсохших веток под ногами заставило его содрогнуться. Он идёт вдаль, надеясь найти его не так далеко, он лелеет остаток надежды на то, что Рантаро его пожалел и не ушёл далеко.       — Амами, — безнадёжным шёпотом зовёт его парень, скользнув в тёмную чащу. Холод пробирает до костей, зубы начинают медленно и динамично постукивать друг о друга. — Амами-сан, пожалуйста…       Шорох позволяет Корекиё без сомнений распознать его местонахождение. Рантаро сделал ему жирную подсказку, что юноша не смел упустить из внимания.       — Тоже не спится?       Корекиё приближается к юноше, сидящему на одной из низких лавочек, почти вросших и потонувших в траве. Он выглядел излишне спокойно, будто ничего толком и не произошло, но Шингуджи чувствовал некий пугающий осадок от места и времени. Паранойя съедала его, не оставляя ни единой здравой мысли в голове.       — Нет, просто увидел, что тебя рядом не оказалось. Вот, пошёл искать, вдруг что случилось.       Амами натужно усмехнулся, чтобы не оставлять его без ответа, но это заставило Шингуджи лишь сильнее опечалиться и растеряться. Парень подходит к нему ближе и чуть поколебавшись, садится рядом. Холод от деревянной лавочки натянул его, не отпуская, заставил сидеть прямо в страхе пошевелиться и почувствовать ещё больший мороз, прошедший по коже. И несмотря на наступивший холод, он постарался выдавить из себя самый примитивный, но столь важный сейчас вопрос:       — Амами, пожалуйста, скажи, что случилось? Его слова повисли в воздухе, и лишь спустя полминуты до Амами наконец дошло, что от него требуется ответ. Он засмущался и отрицательно помотал головой. Корекиё жалобно взглянул на одноклассника и его передёрнуло. И уже это Рантаро без внимания оставить был не в силах.       — Тебе же очень холодно, — переводит на него полный сочувствия взгляд юноша. — Лучше вернись в палатку.       Теперь уже Корекиё всё отрицает, так же обеспокоенно смотрит близь его лица, не смея встретиться глазами. Рантаро вздыхает, с языка срывается усталый вопрос:       — Почему?       — Я не пойду без тебя.       На лице промелькнула ироничная улыбка, а парень всё так же опустошённо поднимается. Корекиё периферическим взглядом смотрит за юношей, не сдаётся ли тот, и не направляется по пути к разбитому лагерю? Но нет. Парень просто встаёт и спокойно глядит вдаль, сквозь стволы деревьев, стараясь разглядеть что-то в темноте, лишь бы занять глаза.       — Замёрзнешь и заболеешь. Киё, не будь таким упрямым, прошу тебя. Я волнуюсь за твоё самочувствие, не хочу, чтобы тебя продуло и ты слёг с температурой.       — Но ведь и я за тебя волнуюсь, — смущённый его речью, вмешивается парень. Щёки закололо, а Рантаро столь же удивлённо смотрит в его сторону. Почти полное отсутствие освещения придавало атмосфере особую интимность, и сейчас парень, перейдя за спинку импровизированных брёвен, образующих скамью, почти полностью избавился от тех единственных лучей затухающего костра на собственном лице. Но даже это не мешало Шингуджи разглядеть его растерянность.       — Ты в последнее время такой задумчивый и скрытный… Я сделал что-то не так и расстроил тебя? Скажи мне, пожалуйста, почему ты так странно начал себя вести, я не понимаю, Амами…       В жалобную улыбку растянулись его усталые губы, он постарался выдавить из себя что-то. Корекиё заливается дрожью от подувшего ветра.       — Ты ничего плохого не сделал. Наоборот — помог раскрыть мне глаза, избежать пустых и самонадеянных желаний, — едва слышимо говорит Рантаро, снимая с себя джинсовую куртку. Распрямив твёрдую ткань, он аккуратно накрывает ею плечи дрогнувшего Шингуджи. — Всё хорошо. Скоро всё обязательно наладится и будет как прежде.       Слова тонут в беспросветном мраке ночи. Звёзды даже сквозь кроны высоченных деревьев проглядывают так ярко, словно ночное небо — это тёмный купол с огромными мерцающими блёстками, отражающими человеческие мечты.       — Тебе самому не холодно? А то раскидываться верхней одеждой в такое время…       — Мне легко акклиматизироваться и приспособиться к такой погоде. За долгие годы уже привык.       — Значит ли это, что здесь ты уже был? — интересуется Корекиё, поднимаясь.       — Не совсем здесь, но в месте очень похожем. Там и впрямь было почти как здесь, — со смешком замечает Рантаро, словно до этого подобной схожести в двух местах не видел. — Мы ночевали у подножья горы, а когда ещё не начало светать, но небо закатилось заревом, выходили на лысое место, чтобы посмотреть за звёздами и набрать родниковой воды.       — Звучит очень романтично, — шёпотом отвечает Шингуджи, встав с ним рядом.       — Хочешь, тоже выйдем близь поляны и посмотрим на небо?       — А нас не будут искать?       — Мы ненадолго.       Корекиё сомневается, но всё-таки соглашается, поддерживая его куртку словно плащ. Рантаро невольно осязает, как парень ищет его руку на ощупь, но когда их пальцы встречаются, замирает столь неловко, что Рантаро сам перехватывает его руку, почувствовав как в груди больно отзывается подобное действие. Ступая всё дальше от лагеря в глубину тёмного леса, они руководствуются лишь сладостным светом луны, стремящимся вниз словно струями лимонного сока. И ступая в очередной раз в промокшую землю, он словно делал шаг в неизвестность — мог в любой момент провалиться в бездну, но доверился ему, как никому другому, не смея ни секунды сомневаться в правильности выбранного им пути.              Он хотел беспрекословно доверять ему, знать, что юноша никогда его не подведёт. Цепляясь за руку крепче, он верил, что сможет всегда так же легко удерживать рядом это пламенное счастье.       Выйдя на узкую тропу, где деревьев становилось всё меньше, они начинали чувствовать себя свободнее, всё ближе подходя к горе. Никакие легенды и байки, подслушанные у костра перед тем, как ложиться спать, не смогли заставить его усомниться в пути. Но лишь услышав в стороне шорох, Корекиё испуганно оборачивается, от страха вжавшись в его руку и приблизившись к Амами. Рантаро только сильнее перехватывает его пальцы, тихим шёпотом произнося:       — Это наверняка белка, они водятся в этих краях. Можем сходить проверить.       Замотав головой, Корекиё прижался к нему ближе, и Рантаро спокойно принял это, стараясь всё тем же размеренным голосом продолжать, не позволяя юноше впадать в тихую панику:       — Я обещаю, что никто не причинит тебе вреда и всё будет хорошо. Ты же доверяешь мне?       Шингуджи кивает, стиснув пальцами куртку на груди. Он и впрямь доверился ему слишком сильно. Но стоило ему задуматься об этом, он осознал, что совершенно не следил за дорогой и спустя пару мгновений они уже оказались на голой поверхности, где не росло ни единого дерева, кроме кустарников и травы, щекочущей обнажённые лодыжки.       Парень заворожённо глядел на верх горы, её склон словно подкрашивался сахарной желтоватой прослойкой света, а верх возвышался и даже в ночи светился белёсым. Взгляд ненароком перескользнул на небо и юноша обомлел. Таких ярких звёзд ему прежде не удавалось видеть никогда в жизни, он почувствовал себя рядом с ним столь счастливым и беззаботным. Мысли безвозвратно поплыли.       Он рассматривал созвездия, среди миллиона недвижимых звёзд взгляду удалось выцепить пару спутников, медленно плывущих по нему в разных косых направлениях. Шингуджи, остолбенев, наблюдал за всем, что видел, впитывал всё окружающее, сохраняя в вечных воспоминаниях, к которым будет ещё не раз возвращаться.       Но стоило Рантаро самому чуть дрогнуть, что Корекиё смущённо переводит на него большие горящие глаза и тихо молвит:       — Тебе самому не холодно? — и перебив собственную мысль словно заведённый продолжает: — Я знаю, что ты говорил, словно быстро привыкаешь, но всё-таки… Наверное, тебе очень холодно, — тихо произносит он, опустив взгляд.       И едва Рантаро хотел что-то возразить, как Шингуджи со всей возможной лаской и нежностью льнёт к его груди, обнимая юношу. С детской невинностью он, не разжимая пальцев, кладёт кисти на его лопатки, прижимается ближе.       Тепло струится от его тела так явно, что уже через пару секунд Рантаро становится безумно жарко. Переложив руки на его талию, Амами утыкается подбородком в его плечо, пока Шингуджи продолжает мечтательно смотреть вверх.       — Я люблю тебя за ту заботу, с которой ты подходишь ко мне. Люблю твой милый голос, твою поддержку, как ты смущаешься. Спасибо, что скрашиваешь мои будни своим присутствием.       Это были почти единственные слова, что так плотно засели в его голове на долгие месяцы. Он вспоминал их так часто, как только мог и не осознавал, хочет ли он верить в их правдивость, надеется ли на то, что они были сказаны из реальных побуждений, или он высказал первое попавшееся на ум. Шингуджи долго томился в неведении, но в тот момент оставил самого Рантаро без как такового ответа, лишь с зеркальной благодарностью.       Они ещё с четверть часа стояли под звёздами и ожидающаяся короткая экспедиция продлилась чуть дольше, чем планировалось. Но возвращались тем же тёмным путём они уже более счастливые и разгорячённые.       Костёр почти полностью потух, лишь угли ещё подсвечивались по краям аккуратными искрами ярко-оранжевого. Безмолвно подходя к нужной палатке, Корекиё скидывает с плеч чужую джинсовку, и передаёт её хозяину с благодарственным кивком. Тот лишь улыбается, пропуская юношу вперёд, первым пролезть в палатку. За собой Амами тихо закрывает молнию, закупорив её изнутри. Сквозь полупрозрачную сетчатую ткань верхушки можно было разглядеть розовеющее небо. Следующий день предстоял тяжёлым, а они бездумно проворонили большую часть ночи, которая была выделена на столь необходимый отдых. И в том Амами признавал полностью свою вину. Поглядывая за усталым и сонным Корекиё, который сидя в спальном мешке сдерживал зевки и едва держал глаза открытыми, у Рантаро сжималось сердце. Он чувствовал собственную ответственность за его бессонную ночь и тихо произнёс:       — Ложись.       — А ты?       — И я скоро лягу.       — Я подожду тебя.       Рантаро горько улыбнулся. Шингуджи выглядел столь по-детски невинным и миролюбивым, что изнуряя его подобными действиями, он чувствовал себя настоящим садистом. Парень садится рядом, укрываясь поверх одеялом, ожидая, когда Шингуджи сделает то же самое. И только после того, как длинноволосый юноша мог увидеть, что Амами готовится ко сну, он спокойно ложится, не смыкая глаз до тех пор, пока не увидел, как тот лёг рядом.       — Спокойной ночи, — тихо желает ему Шингуджи, уткнувшись головой в подушку.       — И тебе, — аккуратно передвинув руку на его ладонь произнёс юноша.       Улыбнувшись подобному жесту, Корекиё позволил себе чуть вернее сцепить их руки — оба знали, что до утра оба так не протерпят и их ладони всё равно разъединятся, но от этого на душе становилось так тепло, что оба были счастливы и этого уже было вполне достаточно.       Шингуджи почти моментально пропадает во сне, и Амами остаётся наедине с собственными тревогами. Поглаживая, дабы успокоиться, костяшки его нежных бледных пальцев, Рантаро старался меньше думать о тех переживаниях, полнивших голову, но получалось у него с трудом и даже такие безобидные действия заставляли его мысленно возвращаться к неотвратимому. Он чувствовал себя максимально подавленно.