Отмель затерянных мечтаний

      Кругом всё копошилось, шуршало, ученики говорили, их уставшие голоса нарушали безмятежность утра. Амами открывает глаза и видит парня, что сидит и медленно протирает красные веки. Глаза словно полыхали, ужас накрывает его с головой. Нормально существовать, толком не выспавшись почти невозможно, но им предстояло доказать обратное.       — Доброе утро, — тихо произносит юноша, переведя на него взгляд.       Рантаро кивает и поднимается с места. Став ближе к его лицу, он чувствует ещё большую вину за его состояние. Стыд и ненависть поглощали его изнутри.       Голос учителей тихо разносился сквозь стенки палатки, единственный оставшийся ученик вышел из укрытия, оставив их наедине. Корекиё поднимается, и присогнувшись, смотрит на Рантаро.       — Не знаю, слышал ты, или нет… Сказали выходить. Сейчас поедим и направимся в сторону центра.       Пришлось быстро собирать спальник и скатывать его в мешок, из-за которого тот походил на тубус. Прибрав палатку, они выходят на улицу.       За Амами он не успевал. Корекиё чувствовал, что от спешки его не до конца приспособившееся к бодрствованию тело подозрительно нагревалось, а к голове приливало призрачное тепло, будто он заходил в спёртое душное помещение. Глаза горели, было странно слышать галдёж с самого утра. Тело побаливало с непривычки, но он старается не подавать виду. Выходит за Амами, и вместе они направляются к разожжённому костру.       Рядом с ним столпились люди, желающие согреться. Почти все были ужасно сонными, и Рантаро в глубине души радовался, что по сравнению с остальными их усталость теперь не будет так сильно выбиваться. Они смогут слиться с толпой зевающих одноклассников и лелеять собственное притворство до конца этого дня. Но как оказалось, всё произойдёт не совсем так, как желал того юноша.       Их двоих, в основном же Амами, встречают доброжелательные одноклассники, с которыми контактирует Рантаро, и не имеет никаких общих дел Корекиё. Длинноволосый юноша неловко отёсывается рядом с ним, не представляя куда деть руки, глаза, желает испариться и не говорить ничего. Он лишь вторит милому голосу Амами и неловко продвигается за ним, опустив глаза в росистую траву.       — Доброе утро.       «Доброе…»       — Привет.       «Да, привет», — лишь раскрывает губы, но под маской и того не видно. Было очевидно, что почти никто не поздоровался бы с ним, будь он один.       Они приходят к бревну и садятся на расстеленные по периметру поваленных деревьев ткани. Разглядывая, как классная руководительница вместе с некоторыми учениками нарезает салат, и за тем, как учитель физкультуры, присев на корточки перед костром старается прожарить рис на всю компанию, Амами спокойно выдыхает.       — Как ты себя чувствуешь?       Не зная, как правдиво можно было бы ответить на этот вопрос, и избежать сочувствия, он принимается выкручиваться и неуверенно лгать.       — Вполне неплохо.       Едкий дым пролетал близь лица, заставив неприятно повести носом.       — Не выспался же.       — А разве я могу это исправить сейчас? Не вижу смысла жаловаться на то, на что нельзя повлиять…       — И правильно и глупо, — изумлённо отвечает Рантаро, приминая ботинком вылетевшую из костра догорающую щепку. — Какой ты интересный.       — Странно это слышать…       Уголок губ тянется вверх в спокойной усмешке:       — Как знаешь.       Когда овощи и нарезанные морепродукты ссыпались в чан с рисом, учитель остался единственным, от кого зависела судьба изголодавшихся учеников. Он перемешивал всё тщательно, а аромат заставлял многих отворачиваться и заниматься любыми делами, лишь бы не думать о еде.       Когда чахан был окончательно готов и разложен по одноразовым тарелкам, Шингуджи куда-то испарился. Он скрылся за деревьями, пока остальные уплетали тарелки с рисом и запивали ягодным соком. Его пропажи никто не заметил. Амами лишь нахмурился, но быстро погрузился в собственные размышления, осознав, что что-то с юношей не так.       Жирные от масла и порыжевшие от приправ одноразовые тарелки складывались в стопки, а объедки скидывались в единую общую тарелку, которую обернули в целлофан для дворовых животных при храме. Остальную грязную посуду так же запаковали и скрыли с глаз долой, расправившись со всем, что так или иначе оставалось.       Собрав все вещи в рюкзаки, они вновь поделились на группы. Одни были заняты помогая учителю собирать палатки, другие таскали мокрый песок, чтобы затушить костёр. Шингуджи же вновь оказался в числе тех, кто ничем не занят, и отбился от большинства таких же бездельником, теребя меж пальцев ручку рюкзака. Ему не нравилось одиночество, он желал поскорее увидеть Рантаро рядом, почувствовать его незримое тепло вновь, даже если он никак не будет с ним контактировать. Он желал просто находиться с ним рядом, а даже такая мелкая разлука заставляла его нетерпеливо считать минуты до их воссоединения.       И только Амами освободился, желая направиться в сторону Корекиё, его останавливают, и вместо этого зовут всех отбившихся учеников в середину поляны. Когда все собрались вблизи засыпанного костра, преподаватели вели за собой детей тем же путём, которым они сюда и пришли.       Шли они достаточно долго, чтобы заныли ноги. Минуя тропинки, Рантаро по-прежнему останавливался в некоторых местах и запечатлял на фотографиях мгновения, в желании навсегда увековечить именно эту долю секунды с данного ракурса. Корекиё же рядом с ним проникался восхищающей красотой и начал гораздо сильнее ценить эту поездку.       — Куда мы сейчас идём?       — Прослушал? — со смешком вопрошает Амами, поворачиваясь к нему. Шингуджи неловко кивает. — Музей плюшевых игрушек и замок Мацумото. Как физрук сказал, на сегодня достаточно.       Согласившись с этим утверждением, парень замолк. Они шли рядом, не роняя ни слова, и чувствовали себя вполне комфортно в молчании рядом.       Булыжники, увитые мхом, срезы скал, осыпавшиеся протоптанные тропинки и съехавшие под собственной тяжестью деревья, скреплённые корнями, притягивали взгляд своей живописностью. Только закончились тропы, на которых от неосторожного шага можно было свернуть ногу, и ледяные ручейки родниковой воды, из которых можно было досыта напиться кристально чистой воды, как начали быстрее плыть облака. Прохладный ветер разгонял их, и лишь ученики вышли на прибитую и протоптанную тропу близь шоссе, местность начала засвечиваться мягким солнцем. Счастливые увидеть за очередным лесистым поворотом автобус, ученики с большим энтузиазмом под покровительством учителей двигаются в его сторону.       — Мы поедем, или просто оставим вещи там?       — Поедем. Музей достаточно далеко отсюда, поэтому проще доехать, чем мучится.       — В этом и впрямь больше смысла…       Автобусная теплота окутала почти сразу, как только дети зашли в салон. Скинув портфель под ноги, Шингуджи откидывает голову на кресло и прикрывает глаза от усталости. Ощущая щемящую боль в сердце Рантаро чувствовал собственную вину в его состоянии. Не позволяя себе произнести ни слова, он заботливо передвигает портфель в свою сторону, чтобы ноги его могли спокойно распрямиться, а не прижиматься ближе к сиденью.       Он пропал, но ненадолго. Это даже непозволительно назвать сном — настолько несуразно выглядел тот «отдых», которому он подвергся. Обыкновенное забытье, которое не смогло восстановить его силы, но деваться было некуда и ученикам уже нужно было переходить из тёплого салона в светлое здание, окружённое небольшим сквером и воротами из чёрных лакированных прутьев. Впрочем, только выйдя из автобуса, дети поняли, что на улице теперь гораздо теплее, чем в салоне.       В музее оказалось особенно душно, никто из присутствующих не ожидал, что ранняя росистость прохладного утра сменится спёртым воздухом, в котором к обеду сложно будет сделать единственный вдох. Этот факт особенно подкосил учеников и сделал их ещё более вялыми. Но по сравнению с утренней усталостью, они всё ещё были достаточно бодры, что было, пожалуй, меньшим из зол. На их фоне убитый настрой Корекиё выделялся особенно сильно, хоть он и старался это скрывать.       Голос экскурсовода доносился смутно, Шингуджи почти ничего не разбирал, а временами его будто накрывало солёной волной, по макушке ударяли обухом топора. Нижнюю часть лица, от подбородка до ноздрей, охватывая промежуток между ушами, кололо призрачной жарой, а губы обессиленно приоткрывались. В те моменты он ничего не видел и сгорбленно опирался только на Рантаро, надеясь, что не упадёт.       Амами держал его за руку, чтобы тот не свалился, они прижимались друг к другу плечами, стараясь скрепиться рельефами рук, как кусочки паззлов, пока тело Корекиё расшатывалось мелко и спокойно, как колеблется маятник на часах.       — Пожалуйста, давай скажем, что тебе плохо, — умоляющим шёпотом произнёс Рантаро, прислоняясь к его уху. — Для тебя же лучше будет, Киё, не нужно заставлять себя.       — Всё равно немного осталось, я потерплю.       Взгляд переползает на толпу разбродившихся по комнате одноклассников и пересекается с другим парнем. Корекиё тут же уводит глаза в сторону и сам делает скользящий шаг, уходя из-под надзора Амами, чтобы всё происходящее для остальных не казалось таким странным.       — Тебе получше? — удивлённо интересуется Рантаро, не обращая внимания на окружающих. Увидев кивок, он всё так же недоверчиво нахмурился, но отступил, не смея настаивать.       Последняя музейная комната, тупик, завешенный шторой. Рантаро не мог сосредоточиться на рассказах экскурсовода, он то и дело вертел головой в сторону Шингуджи, смотрел на него больше, чем на экспонаты, его самочувствие интересовало парня гораздо больше, чем все возможные станки, разновидности заржавевших ножниц и швейных наборов.       Голос экскурсовода был мелодичным, вводящим в транс, что сильно успокаивало Корекиё. Но самочувствие его всё так же оставляло желать лучшего, перед глазами в очередной раз поплыли тёмные круги, словно оттенённые мазки ожившей «Звёздной ночи». В последний момент Амами успевает подхватить его и упереть тело о собственные плечи.       — Теперь вы можете походить по музею сами.       — Полчаса вам на собственный обход, потом в замок, — добавила учительница после слов экскурсовода.       Под руку Амами уводит юношу на твёрдую скамью близь первого же остеклённого стеллажа и усаживает напротив окна, спиной к приоткрытой форточке.       — Ты чего меня обманываешь? — недовольно спрашивает Рантаро, усаживаясь рядом. — Неужели тебя так сильно рубит из-за того, что не выспался?       — Прости. Я правда думал, что на этом всё закончится.       Все ученики разбредаются по музею, в желании взглянуть на более интересные комнаты, чем последняя. Их окончательная встреча назначена возле гардероба, в самом начале пути, что не могло не радовать Амами.       Ладони Шингуджи лениво ложатся на колени, а голова еле держится на шее, чтобы не завалиться вперёд. Он встревоженно перебирает пальцами по ткани штанов.       — Я думаю, это из-за еды…       Осознав его слова, Рантаро в ужасе заводит пальцы в собственные растрёпанные волосы, пусто смотря в пол.       — Ты ведь со вчерашнего дня так ничего не поел, да?       Его усталость прошлым вечером, его зацикленность на собственных проблемах не позволила юноше проследить за его самочувствием, и сейчас он корил себя за это в двойной мере. Потерянный голос так встревоженно добавляет:       — А у меня даже нет ничего с собой…       Голова стремительно старается придумать что-то, чтобы поскорее выкрутиться из неприятной ситуации. Он старательно ищет возможные решения, но ситуация не поддаётся контролю, что начинает его расстраивать. Но в момент его словно осенило, но чувство то было ложным.       — Может обезболивающее поможет? Хоть немного.       И не успев договорить, полез прямиком в портфель, под тихие неловкие возгласы одноклассника.       — Н-нет, не нужно, у меня ничего не болит, — будто бы признаётся он, смущаясь.       Недоверчиво взглянув на него, Рантаро чуть нахмурился, но прекратил копошиться в рюкзаке. Шингуджи краснеет, отводя взгляд в сторону.       — Не обманываешь?       Невербально отвечает отрицанием, чуть опустив голову.       — На твоей совести.       Шингуджи лишь согласно кивнул, принимая на себя ответственность за собственную ложь. Голова раскалывалась, словно по ней, как по коленным чашечкам методично постукивали молоточком, проверяя, жив ли он ещё. Не в силах больше держать её прямо, он опирается затылком о стену и кривит позвоночник, устало закрывая глаза. Ещё пара секунд и его макушка касается плеча Рантаро, что моментально возвращает его к жизни и он вздрагивает.       — И-извини.       Вздохнув, Амами приобнимает парня за голову и поглаживая по виску кладёт обратно на своё плечо, чуть развернувшись к нему, чтобы парню было удобнее. Покрасневший юноша не может прикрыть глаз, этот промах заставил его вмиг растерять всю сонливость. Но голос Рантаро был таким успокаивающим, нежные касания убаюкивали лучше колыбельных, которые в детстве пела ему сестра.       — Сегодня будем нормально спать и есть.       Шингуджи его не слышит. Усталые веки горят, будто их залили мыльным раствором. Он послушно приникает к нему ближе, ощущая, как тёплая ладонь улеглась на его предплечье и трепетно похлопывала, едва заметно передвигаясь то вверх, то вниз.       Рантаро слишком заботлив, а Корекиё слишком сильно нуждается в его заботе. Настолько привыкнув к его нежной опеке, он понимал, что едва ли сможет нормально существовать без его внимания. С ним рядом было так спокойно, он мог расслабленно закрыть глаза, пребывая в моментальной полудрёме. Рантаро гладит его по голове, по виску, аккуратно по-дружески трепля волосы. Ещё бы несколько секунд и он окончательно провалился бы в сладкий сон, но зеленоволосый юноша его пробуждает:       — Мне правда жаль тебя отвлекать, милый, — тихо произносит он, а до Корекиё ещё не доходят его слова в полной мере. — Но нам нужно вставать. Мы должны быть на месте через пару минут, а если нас будут искать, будет не очень хорошо. Не лучше тебе?       Тот лишь согласно кивает, не в силах выдавить что-то ещё. Почувствовав опору в виде руки Амами, он ощутил, как сила смущения помогает ему восстановиться и самостоятельно встать, отвергая его помощь.       — Да, гораздо лучше.       Дошли до выхода они на удивление спокойно, так же, как и до автобуса.       — Сейчас мы доезжаем до кафе и перекусим. На три часа у нас поездка в замок, так что особенно не рассиживаемся, хорошо?       Хоровое согласие было воспринято одобрительно. Все поскорее желали перекусить, измождённые долгим походом по музею. Жара брала своё и вместе с потом из школьников медленно выходили и силы. Они надеялись восполнить их за обедом, и поэтому, только все одноклассники расселись за тремя большими столами, накинулись на еду, не успев опомниться. Корекиё лишь неловко отворачивался, не притронувшись к палочкам вовсе.       Помимо оплаченной еды дети могли на собственные деньги заказать, что им хотелось, но пока учительница ожидала, что Шингуджи поступит именно так, большинство осилили собственные порции и заказали другие. Её взволнованность вылилась в акт доброты, который слишком быстро затёрся:       — Шингуджи-кун, можно тебя на пару секунд?       Юношу выпускают из-за стола, и он отходит с классной руководительницей. Ему не нравилось, что его отозвали и общались почти как с маленьким ребёнком, но сделать он ничего не мог.       — Что-то случилось? Почему ты ничего не ешь?       — Я не голоден.       — Очень вяло выглядишь, Шингуджи-кун. Попробуй поесть хотя бы немного.       — Хорошо, я попробую.       Снисходительная улыбка учительницы провожает юношу до стола и ещё пару мгновений наблюдает за ним. Он не собирался ничего есть в действительности, но ради приличия сделал вид, что копошится в тарелке с рисом. Этого было достаточно, чтобы усмирить бдительность преподавателя, и она спокойно переключила спектр внимания на других.       — Может, всё-таки попробуешь хоть немного?       Пустые глаза не моргая смотрят в тарелку, а руки держат палочки так вольно, почти не сжимая их. Он мотает головой, как старается человек с занятыми руками смахнуть волосы, налипшие на лоб.       — Для тебя же лучше, сам сказал, что чуть в обморок не упал из-за голода, Киё, — он жалобно глядит, стараясь добраться до самой глубины его души, затронуть нежные струны сознания.       — Я-я… Не хочу, если поем — будет ещё хуже…       — Из-за маски всё?       Он глядит на него стеклянным взором, и не смеет ничего ответить. Глаза приоткрылись сильнее обычного, но особенно пусты сейчас.       — Подойди к учителям, они разрешат тебе пересесть, они войдут в твоё положение. Главное не забивай, Киё…       — Н-нет, я не могу.       — Давай я подойду.       Пальцы встают на край стола, ладонь свисает вниз, ещё пару секунд и Рантаро бы поднялся — его было бы не остановить, но Корекиё успел раньше. До конца его останавливает лишь желание помочь, а не отгораживать его от остальных. Он понимал, что, если всё-таки примится говорить с учителями о том, чтобы юношу пересадили от одноклассников, он лишь сильнее отдалит от социума его и без того плохо социализирующуюся личность. Амами сдался, но не на долго. А для Корекиё каждая минута в кафе была пыткой, голод разъедал его желудок, и он из последних сил прижимал руку к животу, чтобы скрыть его урчание. Выходило слабо, но это было единственное, что он мог предпринять в тот момент.       Поэтому, когда ученики расправились с обедом и ожидали самых последних доедающих, им позволили погулять на улице или спокойно дойти до автобуса и посидеть там. Рантаро направляет сомневающегося юношу в сторону салона, ссылаясь на его самочувствие.       — Я приду минут через пять, не переживай.       Недоверие всё ещё душило его, но парень старался не думать об этом. Он послушно вышел из здания. Амами же, как и обещал, вернулся в салон даже меньше, чем через пять минут. Он почти падает на сиденье рядом и протягивает парню свёрток. Из бумажного пакета в жирных пятнах веет запахом мяса, приятный, возбуждающий аппетит аромат вмиг настроил его желудок на так яро скрываемый голод. В животе заурчало.       Шингуджи постарался неловко уйти от принятия пакета, передать его обратно в руки Амами, но тот был непреклонен и грозен.       — Я купил это для тебя, ешь и не отговаривайся.       — Н-нет, Амами, не стоит так заботиться обо мне, — он постарался вернуть пакет юноше, но тот отодвигает его ладонью к длинноволосому.       — Не обсуждается, Корекиё, я ничего не принимаю обратно.       — Правда не нужно, я хорошо себя чувствую, мне лучше. Оставь себе, вечером пригодиться.       — А на следующей экскурсии ты грохнешься в голодный обморок. Потом в больницу? Этого ты хочешь? Поешь ты хоть это, чтобы мне спокойнее было. Пожалуйста, — голос почти срывается в злобное бессилие, но потом вновь становится более усталым, и несколько жалобным.       Щёки покалывает ярое сопротивление. В душе он знает, что и самому пора бы что-нибудь поесть, но смущение так яро протестовало против этого, что Шингуджи до последнего не знал что делать. Но под конец сдался и унылым голосом промолвил:       — Хорошо, спасибо.       Смотря на него Амами выдыхает:       — Я не хочу навязывать тебе что-то, не хочу заставлять, но ты и сам должен понимать, что не дело так наплевательски относиться к своему здоровью.       — Да, я понимаю…       — Надеюсь, ты не обижаешься.       — Н-нет, конечно, нет, Амами, — резко выпаливает юноша, а Рантаро спокойно улыбается, глядя на его колени. Ему хотелось положить руку на его ногу и дружественно потрепать парня, подбодрить, но он держался.       — Может, я был слишком резок, прости, я не хотел. Просто я правда беспокоюсь.       Шингуджи понимающе соглашается.       — Спасибо.       До следующей остановки они ехали молча. Корекиё, приспустив маску, увёл лицо в окно и медленно жевал паровую булочку с мясом, вглядываясь в пролетающие пейзажи. Город казался ему интересным на фоне родного, но мелькал за окном так быстро, что запомнить из тех моментов он почти ничего не сумел. Лишь то, как капустные листья неприятно похрустывали на зубах, попадаясь меж сочного фарша.       Местность перед входом в замок встретила их ещё более беспощадным палящим солнцем, отражаясь во рвах. На пути их гуляли люди, одетые в костюмы ниндзя и самураев. С остальными пришедшими они обменивались словами, фотографировалась с детьми и туристами. Веселились по полной.       В ожидании школьникам пришлось рассесться на девять загнутых в единую близко посаженную полосу лавочек. С разрешения учителей те, кому не хватило мест, могли пройти чуть дальше и усесться в затенённые лавочки, загнанные под балки из тёмного дерева и с оплетённой яркой листвой крышей. Шингуджи садится у самого края и вглядывается в возвышающийся чёрный замок.       — Нравится?       Шингуджи кивает, не взглянув на него. С некой мечтательностью он старается запомнить всё, что окружало его в тот момент.       — А если бы мы остались здесь до вечера, замок бы красиво светился… Ярусы бы отражались во рвах, было бы просто прелестно.       Амами улыбается, глядя на его вдохновлённое и будто изнывающее от любви лицо. Парень так ласково и с такой нежностью, трепетностью рассказывал про всё, что знал, и у Рантаро от этого щемило сердце. Он наблюдал за его миловидным лицом, когда юноша отводил взгляд, когда глядел на ярких оранжевых карпов, плещущихся в небольшом рву, на гордых лебедей, как по льду медленно скатывающихся вперёд. Он восхищался и не мог насытиться его жаждой наблюдать всё и вся.       До прихода экскурсовода оставалось совсем мало времени, но девушка прибежала гораздо раньше, притопывая тонкими каблуками по выложенной асфальтом дорожке. Встретившись с учительницей, они пару минут ещё что-то обговорили, и у женщины почти в момент зажглись глаза. Она лёгким движением раздвинула механический зонт и подняла его над головой, призывая школьников двинуться к ней.       — Всем доброго дня! Я буду вашим экскурсоводом по Замку Ворона. Не будем же терять время.       Вся группа двинулась за девушкой, с увлечением рассказывающей историческую сводку сооружения замка. Она улыбалась и быстро передвигалась вперёд, изредка поправляла микрофон за ухом и продолжала рассказ.       «Местность, как можно заметить, достаточно болотистая, дальше пройдём, будет особенно заметно. Но даже несмотря на это держится замок всего на десяти брёвнах», — доносится её голос до отстающих.       Перебрались через красный мост, как сплетённые тугие нити, натянутый между двух берегов рва, а меж каменных выложенных беспорядочными срезами из булыжников стен, они прошли по песочной тропе. Всего на пару мгновений от пылающего солнца они скрываются под зеленью, накрывающей деревянную дощатую крышу, мельком вглядываясь в деревянный стенд с картой местности. После поворота направо открывается завораживающий вид на саму цитадель, от величия которого трепещет сердце.       — Сам замок был хорошо оборудован, в отличие от других замков шестнадцатого века имел три потайных хода, хотя в других их количество никогда не превышало одного. Крепостные стены растянуты за три километра, что было равно пушечному выстрелу того времени и защищало замок от любых огнестрельных нападений. В самом замке не пять этажей, как можно разглядеть сперва, а шесть — потайной этаж предназначался для хранения провизии и оружия и не имел источников, позволяющих осветить его природным светом.       — А какой потайной, интересно, — задумчиво вглядывается в замок Амами. Он старается понять, где именно была воссоздана оружейная, и провизионная.       — Третий. Его ещё «тёмным этажом» называли, из-за того, что окон не было, — добавляет Шингуджи от себя, всё так же внимательно разглядывая сооружение.       — Получается, ты много знаешь об этом замке, о самураях? Читал?       — Не так много, как ты думаешь, — неловко отвечает Корекиё, опуская взгляд. — Читал, но в книгах и картинок то не было, поэтому сейчас гораздо интереснее.       — В любом случае уже что-то. Я только на фотографиях и видел, но ничего о нём не знаю. Две противоположности, — со смехом добавляет парень.       Корекиё невинно улыбнулся, стараясь вновь вернуться к повествованию экскурсовода. Но рассказы про природу окружающей местности и про посаженные деревья не так сильно волновали его душу, поэтому он быстро выпал и сам начал медленно рассматривать всё, что можно было разглядеть со двора. Его глаза блестели от восторга.       — Там, наверное, лунные покои, — шёпотом, восхищается Шингуджи.       — Что это?       Переведя неловкий взгляд в его искренне и заинтересованные глаза, длинноволосый юноша улыбается:       — Место, где отдыхающие самураи могли глядеть на звёзды и на луну. Сам правитель предложил создать эту башню, когда воцарился мир.       — Значит сегодня нашими лунными покоями была та поляна рядом с ручьём и подножьем горы?       Как ошпаренный Корекиё краснеет, уводя взгляд. Хоть он и понимал, что ночью не испытывал подобных чувств, то, с какой лёгкостью Рантаро мог признаться в этом стоя настолько близко к одноклассникам пугало и до одури его смущало. Сквозь краску на лице он сконфуженно соглашается.       — Получается так.       Тот удовлетворённо улыбается, глядя на экскурсовода. За девушкой дети проходят в саму цитадель. Рассказ про первый этаж, главным предназначением которого было запутывание противника, про засады, потайные ходы, расположение и конструкция лестниц удивляет школьников, но не до конца они верят девушке. И лишь с первого этажа они доходят до рыжеватой узкой лестницы с крутыми ступенями — чтобы обезопасить замок от быстрых подъёмов неприятелей, убеждаются в обратном — подниматься по этой лестнице было гораздо тяжелее, чем кто-либо мог представить.       — От внезапных нападений спасали именно такие лестницы. Ступени под углом в шестьдесят один градус не позволяли врагам быстро взбираться на второй этаж, где их уже поджидали доблестные самураи.       Второй этаж встречает школьников оружейным музеем, который особенно сильно заинтересовывает учеников.       Вытянутый вверх закрытый зонтик возвышался над головой экскурсовода и мелко маячил то перекрывая стенд с расписанными названиями оружия, то новь открывая, но скрыв за собой сами катаны, мечи, металлические веера.       Зонт неожиданно наклоняется и показывает на всё тот же стенд, приковавший внимание Амами.       — Акахане Митидзиге со своей женой Кайоко почти тридцать лет собирали личную коллекцию оружия самураев, а после пожертвовали её музею.       Взгляд приковывался к каждому стенду, проходя между ними, школьники с интересом разглядывали каждую мелочь, продолжая вслушиваться в слова экскурсовода.       Шлем, из-за которого манекен в доспехах напоминал жука-рогача, броня-панцирь, как у черепахи и налокотники блестели под лампой, когда ученики передвигались. За стеклом близь самих доспехов висел рисунок старого самурая с волосами, собранными в короткий хвостик, а поверх крохотными надписями расписаны названия частей доспехов: «кираса» рядом с нагрудником, «хайдатэ» с наколенниками в виде раздвоенного передника, «содэ» рядом с пластинчатыми налокотниками. А внизу переносная бутыль для воды, закидывающаяся через плечо как сумка, оружие и закрученные узелки из шелковой нити, сцепляющей все пластинчатые части доспехов.       По стенам в рамках за стеклом акварели эпохи Эда, отражающие самурайские сражения на желтоватой бумаге.       Чем выше они поднимались по лестницам, тем невыносимее была жара. На тёмном третьем этаже это ощущалось ещё более жутко, а на последнем дышать было тяжело, словно в сауне. После жаркого путешествия в эпоху Эдо и самураев того времени детям позволили остановиться в саду и насладиться спокойствием, процветающем на всей площади замка, чтобы завершить прогулку по цитадели, перед тем как уходить. Вокруг всё зелено и спокойно, сакура наслаждается своим отдыхом после цветения, а хризантемы набираются сил до сентября. Лишь в редких исключениях белеют и розовеют вкрапинки диких сортов среди зелёных закрытых бутонов.       Солнце рыжело, садилось всё ниже, и тогда учителя приняли решение возвращаться. Заселение в отель должно было произойти чуть ченьше, чем через два часа, а до туристической избушки ещё нужно было доехать.       Усталость валила с ног школьников и заперевшись в салоне они не находили в себе сил всё так же, как прежде галдеть, почти не разговаривали. Было подозрительно тихо и душно. Лучи солнца, словно окрашенные химозной газировкой, ложились на правую часть салона внутри автобуса, отсвечивали приятным теплом и грели левые щёки.       И в этой бесконечной духоте, пока одноклассники находились вне улицы, золотой час вылизывал остатки теплоты, оставляя прохладный ветер. Выходя на улицу, подходя к воротам они чувствовали, как приятно и расслабленно, словно морским бризом, сыроватый воздух треплет волосы и оглаживает руки. Темнота аккуратно поглощала город и кутала в прохладе.       Стук в калитку и неловкая репетиция, устроенная учителем физкультуры в тот момент, когда было уже поздно над чем-либо думать, заставила учеников встрепенуться.       — Простите, мы немного припозднились, — неловко извиняются учителя, откланявшись.       — Добрый вечер, ничего страшного! Проходите же, проходите скорее.       Старушка отперла деревянную дверь и, поддерживая калитку, впустила всех учеников. После поклонилась и ученики так же доброжелательно, но устало поприветствовали её в ответ.       Пожилая леди в кимоно вела их по небольшому саду, окутанному зеленью и увитым разными деревьями. За её небольшими шажками поспевали все, что было только на руку усталой молодёжи.       — Отель полностью в вашем распоряжении, никаких других постояльцев здесь нет, — следом за словами слышались радостные перешёптывания, старушка продолжала: — Думаю, при входе, проходя мимо, многие заметили горячие источники. Пройти туда может каждый, кто захочет, но строго до часа ночи, после этого двери закроются.       — Можно и раньше закрывать, — подмечает учительница, но её стараются прервать недовольные ученики. — Вам ещё вставать в восемь, какой до часа. Не вздумайте так долго сидеть, хозяйке тоже спать нужно!       Пожилая леди добродушно хихикает и тихо удаляется, поклонившись.       Новость об источниках и о несостоявшемся запрете учительницы одноклассники встретили одобрительным галдежом. Каждый после тяжёлого дня желал расслабиться в горячих источниках и отдохнуть в парящей воде под открытым звёздным небом. Ветра почти не было, но ночная прохлада делала подобную возможность согреться ещё более притягательной.       Разбредаясь по выбранным номерам, ученики группами встречались в коридорах и направлялись в отдельные комнаты, из которых, минуя раздвинутые бумажные двери, попадали прямиком в усаженные аккуратными, будто выросшими копиями бонсая деревьев, кустящимися меж нагретых булыжников.       Амами не терпелось окунуться в горячую воду и почувствовать, как пар медленно обволакивает его тело. В голове это было почти единственным способом избавиться от зуда в ногах и плечах от тяжёлого рюкзака.       Когда другие два одноклассника из их комнаты оставили парней наедине, скинув верхнюю одежду, Рантаро окинул его добродушным взглядом, не скрывая улыбки. Радость от новости подсвечивала ему лицо. Сам парень залез в портфель и старательно не желая доставать все остальные вещи сверху, из-под самого низовья раскапывал махровое полотенце. Тон его ещё мягче обыкновенного, но скорее из-за усталости, банным листом прилипшей к его изнурённому телу.       — Самое время хорошенько отдохнуть. Пойдём скорее.       Неловкость одолевает его, но обнадёженный его радостью, переступая через собственное «не хочу» он приникает пальцами к низу свитера, и едва сделав мелкое движение вверх, чтобы стянуть его, тянет вниз, под тяжестью оледеневших рук, которые всё так же остаются на месте, словно прибитые к резинке низовья. Корекиё резко начинает мотать головой, словно стараясь вытряхнуть воду из ушей.       — Н-нет, я не смогу. Я посижу здесь.       Удивлённый подобной сменой настроения Рантаро касается его руки и пальцами проводит по тыльной стороне ладони, скользя к его ремню.       — Почему так? Что-то случилось?       Проворные пальцы проникают под свитер и нежно впиваются подушечками в замёрзший живот, переползая на бока. Он притягивает парня ближе на себя, а Шингуджи только и может сделать, что растягуть свитер вниз, лишь бы скрыть собственное тело во всех возможных ему способах, не оголяться перед ним, не показывать остатков тех воспоминаний, которые едкими осколками въелись в душу и остались красноречивыми шрамами и рубцами на спине.       — Замёрз немного, — по возможности спокойно отвечает парень, но только чувствует, как руки Рантаро медленно переползают на оголённую поясницу, начинает заикаться от смущения. — Л-лучше посижу здесь.       Страх, обуявший его тело, заставил волнение пройтись мурашками по спине. Он затаил дыхание, а Рантаро буквально вынуждал его податливое, но напряжённое тело прижиматься к нему всё ближе и ближе, притягивая за спину на себя. Шингуджи был вынужден уткнуться в его плечо нижней частью лица. Он не мог больше держать в себе воздуха, ему нужно было дышать, чтобы не задохнуться. Он выпускает спёртый воздух из лёгких едва заметными рывками, пока краснеют щёки. Дыхание было таким сбитым, словно он старался восстановиться после поцелуя, тугие скрытые рывки приходились обжигающим теплом прямо по его плечу, даже сквозь маску. Рантаро продолжал гладить его позвоночник мягкими пальцами, в жажде услышать больше. Он не спускался, он поднимался выше, но для Корекиё именно это казалось куда более губительно.       — П-пожалуйста, Амами, — он прячет глаза в его плечо, горбится, утыкаясь головой в его тело.       Рантаро останавливает все движения, ощущая под собственными пальцами участок кожи, что был гораздо более грубым, в сравнении с остальной мягкой спиной, которой он касался. Шингуджи чувствовал, что прямо сейчас его пальцы находятся в невесомом балансе перед тем, чтобы раскрыть всю его уродливую сущность.       — Прекратить?       Дрогнув, парень кивает, нерешительно, и от того лишь более болезненно для Рантаро. Тот понимающе отстраняется, оставляя в покое его дрожащую спину.       Шингуджи красен, глаза в пугающим равновесии между спокойствием и истерикой, пугающе пустые, но очень влажные. Не смотря на него, он гладит в его плечо, пока Амами делает шаг назад, чтобы не смущать его ещё сильнее.       — Точно не пойдёшь?       — Точно, — шепчет он бесцветно. Моргнув, глаза его оживают, зрачок перескакивает на пол, чуть левее его ноги.       — Твоё право, — тихо отвечает Амами, сделав шаг в сторону двери. — Если всё-таки надумаешь, — я буду тебя ждать.       Юноша лишь мирно кивает, не глядя за Рантаро. Тот, мешкаясь, всё-таки выходит из комнаты, осознавая, что его здесь больше ничто не держит.       Прислушиваясь к внешнему шуму, доносящемуся сквозь задвинутую дверь, парень опустошённо дошёл до футона и сел на него, вглядываясь в тени, отбрасываемые ветвями на сёдзи. Он долго старался сосредоточить мысли на чём-то одном, но всегда они уходили от темы и возвращались к Рантаро. Собственные пальцы закрутились, сначала двинувшись по бокам, а после попытались проделать тот же маршрут, что и руки юноши. Он старался понять, возможно ли по прикосновениям догадаться, что именно было не так, но не мог залезть в его голову, не мог понять, были ли парень столь сообразительным, или даже ничего не почувствовал. Но Шингуджи явно ощущал под подушечками огрубевшие рубцы, сдерживал в себе всю боль, которая смрадной жидкостью наполняла его грудь, стараясь воскресить его унижения в воспоминаниях.       Он так и сидел, глядя в складки футона, до тех пор, пока руки от собственной тяжести не съехали на ремень штанов, и пока в комнату не открылась дверь.       Он не слышал ни весёлого плеска со стороны горячих бассейнов, ни шагов, которые бы знаменовали приближение хоть чьей-то фигуры, а лишь в самый последний момент его мысль оборвалась резким раскрытием двери, и он едва успел убрать руки, приземлив их на колени. Он обернулся, до смерти напуганный, будто только что его застукали за непристойностями. Но это вновь был лишь Амами.       В глубине души сейчас он хотел увидеть кого угодно, но не его. Перед ним, парню было так стыдно, так страшно оставаться с ним вновь один на один. Сердце трепетало в груди, когда он вновь услышал его голос, и когда внезапно осознал — юноша стоит перед ним и надвигается ближе, а его оголённое тело сдерживалось лишь махровым полотенцем обтянутым вокруг чресел. По телу прошлась возбуждённая дрожь. Он моментально покраснел, отведя взгляд в сторону.       — Как твоё самочувствие? Не получше?       — Гораздо лучше.       — Тогда присоединишься к нам?       Глаза чуть больше обычного раскрываются, осознавая, что зря хоть что-то сказал.       — В-вряд ли, всё ещё достаточно холодно.       — А красный такой, будто с остальными вместе был, — задумавшись, молвит парень. — Точно всё хорошо?       — Д-да, отлично.       — Голова?       — Не болит.       — Врёшь.       — Н-нет, Амами, всё правда хорошо, — дрогнувшим голосом оправдывается юноша, постаравшись улизнуть чуть дальше, соскользив по футону вглубь комнаты, ближе к бумажному окну.       — Не верю, — безапелляционно отчеканил Рантаро, становясь рядом с ним на колени. — Было бы хорошо, не отказался бы идти, не было бы тебе так холодно и не заикался бы так, когда отвергаешь яро всякую помощь.       От давящего и неоспоримого вожделения свело живот, он почувствовал как к лицу приливает краска, он старался не смотреть на его оголённый торс, не смотреть на него самого, но глаза всё бегали, не зная, куда деться, а спина всё больше опускалась, в желании уйти от его надвигающегося разгорячённого и такого притягательного тела.       — Если мёрзнешь, то может, у тебя жар. Ночью было достаточно холодно, вдруг продуло всё-таки?       И опередив любое его неловкое движение, он проникает ладонью под свисающие пряди волос на лбу и щупает температуру. Шингуджи тяжело дышит в желании как можно скорее освободиться, взгляд упал и пригвоздился к соседнему футону. Ощущая, как мягкая ладонь бороздит по его лбу, видимо, не до конца понимая, выше ли нормы температура тела, или всё-таки нет, Корекиё опирается на локти, согнувшись под тупым углом. Ноги невольно приподнимаются и сгибаются ближе к телу, словно прячась так медленно и неуверенно.       — Не могу понять, — с задумчивостью промямлил Рантаро, и не позволяя юноше отстраниться, как тот хотел, тянется к нему ближе.       Шингуджи опомнился слишком поздно, но всё же попытался предпринять хоть что-то. Разогнув локти и расправив руки по швам, он мягко падает на футон, но Рантаро это не останавливает. Он примыкает нежными губами к его лбу, заставив длинноволосого юношу дрогнуть от столь очевидной, но всё ещё не очень реалистичной концовки. Зажмурившись, он ощущает, как рука его продолжает копошиться в его волосах, убирая спавшие на лицо пряди. Отстранившись, Рантаро как ни в чём не бывало нависает над ним, не позволяя Шингуджи от смущения с места сдвинуться хоть на миллиметр. Дрожащие от смешанного страха зрачки смотрят вбок, он ожидает, что произойдёт дальше. А Рантаро просто глядит на него и тихо вздыхает.       — Говори со мной честно, Киё, пожалуйста. Я переживаю за тебя, хочу помочь, но, когда ты так скрываешься, я вообще ничего не могу узнать о тебе, о твоих чувствах, о том, что тебя беспокоит. Я не могу понять твоё самочувствие, когда ты всеми силами пытаешься скрыться от меня. Скажи на чистоту, болит ли что-то, как ты себя чувствуешь?       Шингуджи краснеет, приподнимаясь в сидячее положение. Он не смеет перевести на него взгляд, продолжает носить ту причудливую маску, не говоря о собственных эмоциях и переживаниях. Все думы были навечно закупорены в него как в главенствующий сосуд, откуда им не суждено было выбраться. Ему казалось, будто этого и не потребуется. Но сейчас эти выводы казались куда более поспешными, а нежелание говорить о собственных чувствах губительным. Через силу он выдавливает из себя тихое:       — Со мной всё хорошо.       Рантаро, выжидающе смотрящий за его молчанием сейчас разочарованно переводит взгляд в сторону. Он молчит пару секунд, и всё так же безмолвно сжимает губы.       — А обещал, что лгать не будешь.       По телу разливается горечь, она наполняет его мышцы, не позволяя так легко подняться с места. Но переборов эту тяжесть, он удаляется к остальным ученикам, захватив с собой бутылку сока из портфеля одного из друзей.       Единственными словами, которые он обронил перед тем, как окончательно покинуть его, были горькие: «Тогда я тоже скроюсь».       Опустошение взыграло в Шингуджи новыми красками, он смотрел в пустоту, в которой растворилась его светлая фигура, он чувствовал себя таким беспомощным и жалким, был готов бежать за ним вслед, извиняться до потери сознания, просить прощения на коленях, но сил не было. Он падает на спину так, что отбивает все лёгкие, а спёртый воздух резким толчком вылетает через маску, пока горло заливается кашлем и слизью от слёз. Страх одиночества объял его за плечи, придавил к полу как сонный паралич, сомкнул его тело в кандалах, мешая двигаться. Он до последнего не хотел в это верить, Рантаро ведь не такой, он добр и весел, всегда. Он понимающий, терпеливый. Но даже у таких людей рано или поздно заканчивается терпение.       Остальное он помнил смутно. То, как прошло следующее утро, как они доехали до другого музея, шли на мастер-классы, как провели там почти три часа, и как остальное время прождали автобус в парке. Он помнил только то, что всё это время был один, отбившись от остальной массы одноклассников. Рантаро не стоял рядом, не разговаривал с ним. Они не полностью молчали, но складывалось ощущение, что после того разговора у юноши кто-то переключил тумблер, и теперь он не был тем же доброжелательным милым парнем. Он казался куда более расстроенным и унылым.       Сидя рядом в автобусе, парень не заводил разговоров, он не объявил ему бойкот, или молчанку, не обижался на него, как казалось самому Корекиё. Он сам не понимал, что делает. Не осознавал, для чего. Но было поздно думать о чём-либо.       Автобус привёз их к воротам школы, когда солнце начинало садиться за горизонт и последние кислотно-оранжевые лучи ослепляли своей яркостью. Прощаясь, ученики устало сползали по лестнице и медленно разбредались по разным сторонам. В отличие от обыкновенных дней, когда они ходили вместе, Рантаро не горел энтузиазмом, не рассказывал ничего, а просто молчал. Словно в нём загасили то вечное пламя, которое зажигало других людей, словно погасили блеск его глаз и азарт души. Он стал таким же непримечательным, как сам Корекиё.       Шингуджи подождал, когда юноша выйдет из автобуса, в надежде вместе идти по парку — вдруг что изменится? Но шли они так же молчаливо, проглотив языки. Лишь обменялись бессловесными прощаниями.       Это было последним жестом внимания, который Корекиё увидел от него за следующие месяцы.