Отмель затерянных мечтаний

      Он не сказал ни единого слова, все объяснения были утеряны. И лишь от тихих возгласов кружка главных сплетников класса, он узнаёт, что парень вновь затеял с семьёй очередную поездку.       Отчего-то на душе стало так больно и горько — ведь он узнал о том не от самого Амами. Словно юноша не мог доверить эту сокровенную информацию другу. Хоть и та самая дружба в общем понимании фактически исчерпала себя, учитывая их последнее взаимодействие, Корекиё не мог смириться с мыслью, что потерял собственную значимость в глазах друга. Шингуджи корил себя за необдуманные поспешные решения, тот страх, что помешал ему так же легко отреагировать на подобные действия сейчас загонял его в ловушку, из которой он не мог выбраться самостоятельно. Его душа плесневела и тлела, находясь в клетке той невзаимности, которую он выдвинул, и сейчас в особенности сильно он чувствовал влияние одиночества на собственную душу.       Школа стала тяжелее обычного именно без него. Меланхолия и страхи явно прощупывались, вскакивали водянистыми волдырями и мешали спокойно существовать.       Он чувствовал, словно его лишили чего-то поистине важного, Амами столь плотно вошёл в его жизнь, что сперва он чувствовал себя как человек с ампутированной рукой, с вырванным сердцем. Он постоянно ловил себя на мысли, что вновь и вновь думает о том, чем занят юноша, вспоминает ли он о нём, или вовсе забыл. Вдруг сейчас он тоже смотрит на небо, и такое же оно у него сейчас, или вместо редких облаков на нём сейчас грозные тучи, или вовсе звёздный покров обтянул землю с его стороны тёмным одеялом.       Каждый новый день представлялся новой пыткой, неделя тянулась вечно. Спустя месяц он привык. Свыкнулся с мыслью, что невиданное количество дней парта перед ним будет пустовать, а его будни будут наполнены только уроками.       Пускаясь во все тяжкие, он непреднамеренно возобновил разговоры с сестрой — ей и самой надоело всё это время прятаться от него. Их сближение даже для самого парня казалось нелепым, но где-то далеко крохотная частичка его души радовалась тому моменту, когда всё постепенно начинало налаживаться.       — Как там твой одноклассник? Не вижу, чтобы ты вновь старался забронировать с ним личное время.       Взбодрившись, Корекиё переводит взгляд в дальнее окно, Миядера устало смотрит за его немой фигурой. Её образ со спины подсвечивается тёплыми солнечными лучами, сама она выглядит как великая мученица — синяки залегли под глазами, скулы выпирали ещё сильнее не только от медленного изменения её тела, но и от тонкости кожи, резкого сброса веса, что вновь преследовал её.       — Он уехал.       — И куда же? На сколько? — со смешком спрашивает девушка, благосклонно наклонившись вперёд. Подобный ответ её будто порадовал.       — Не знаю. Он ничего мне не сказал.       Опустошение лилось из него как сквозь сито, глядя за его разочарованным лицом, девушка смутилась, отставив злобные насмешки в сторону. Жалось надавила на сердце, сестра приблизилась к нему и забрала ладони в собственные руки, ноготками незаметно пошкрябывая кожу до нежных белых царапин, как шрамы от кошачьих коготков.       — Ну и зачем же он тогда тебе нужен, такой друг? Разве он того стоит, Киё?       Парень не вымолвил ни слова, опустив голову. Стараясь сдерживаться, он всё же почувствовал противную мелкую дрожь, пробежавшую холодом по всему телу.       — Разве хорошие люди так поступают, милый? — не унималась сестра. — Будь он твоим настоящим другом, он бы рассказал тебе об этом. А сделал ли он это? Если он даже не удосужился предупредить тебя о том, что уедет, думаешь, он ставит тебя хоть во что-то?       Нижняя челюсть задрожала, тело охватил озноб, парень схватился плечи и отвернулся от сестры, начиная содрогаться. Приступы жалости и бессилия вместе со слезами вылезали прочь из его тела, а сестра лишь спокойно обошла его и села рядом, перехватив его лицо. Большие пальцы стащили маску, а сам он выглядел таким загнанным и бессильным, что не смел ничего сделать.       — У тебя есть я. И никогда я тебя не брошу. Потому что люблю и буду любить всегда. Разве тебе этого мало?       И целует его, наклонив голову вбок. Внутренне юноша разрывается от эмоций, но отстранившись, не посмел возразить. Он не был в силах вымолвить хоть что-то.       Девушка посеяла зерно сомнения в его душе, начало было положено. Он чувствовал, как внутренний мир начинает медленно загнивать.       После школы они вновь разговаривали. Так часто, что будто им требовалось сполна восстановить всё потерянное время и заполнить его диалогами. Но рядом с ней он чувствовал непомерную тоску. Её комната будто была пропитана акедией вдоль и поперёк. Смешиваясь с тяжким ощущением уходящего лета, это разочарование тяжёлым грузом давило на сердце. Он ощущал, что проживает жизнь зря.       Пустые походы в школу, уроки, разговоры. Он чувствовал, что каждый день всё больше похож на вчерашний, рутина затянула его как болото.       И лишь когда желтеющие листья начали краснеть, медленно отмирать и чернеть под деревьями, когда дождь сменял последние тёплые лучи солнца, насовсем закрывая к ним путь, а люди начинали одеваться теплее, лишь когда с улицы веяло холодами, от бессмысленного лета остались лишь воспоминания, когда глядя в окно хотелось задёрнуть шторы от мрака, лишь тогда объявляется долгожданный вестник забытого лета, упущенных возможностей и жалости к истлевшему времени. Он словно вобрал в себя всю сладость жарких дней, излучал теплоту лета и свет солнца. Сидя в классе, за собственной партой рассказывает что-то одноклассникам, которые столпились у его стола. Корекиё, стараясь подавить в себе горечь, тихо проходит за своё место и стараясь не привлекать его внимания.       И только когда звонок разогнал всех учеников по своим местам, Рантаро осознаёт, что странное чувство гложет его, словно кто-то сверлит его спину взглядом. Он оборачивается и приветственно махает парню рукой, словно ничего не произошло. Шингуджи чувствует приторную наигранность этих действий, но сладость его взгляда поразительно быстро убедила его в обратном. Он стал таким спокойным и поддался.       В ответ Корекиё лишь неловко поднимает пальцы, но у него не получилось вывести даже этот дружественный жест. После этой тревожащей ситуации, парень понял, что урок будет тянуться слишком медленно, а подгоняемые его мысли лишь замедляли ощущение времени.       Юношу с самого начала удивили его выцветшие волосы, но потемневшая от загара кожа, только он повернулся, показалась ему ещё более неожиданной. И даже смотря за столь непривычным образом одноклассника, что-то внутри всё ещё разрывалось от его доброты. Пускай и слова сестры до сих пор сидели в его голове, Шингуджи понимал, что противиться собственным желаниям он не сможет. Слишком уж его тянуло к юноше.       Сразу после звонка, не успевая убрать учебники, Рантаро разворачивается к парню и приветствует его. Корекиё реагирует более сдержанно, заменяя принадлежности на будущий урок. Амами слегка напрягается, замечая, насколько сильно Шингуджи начинает стесняться его компании, но вскоре понимает, что всё было вызвано лишь мыслями, которые вертелись на кончике его языка.       — Тебя так долго не было... Я очень скучал, Амами, — с большим откровением признаётся юноша, смущаясь. — Расскажи мне что-то о твоей поездке, пожалуйста.       Его заинтересованные глаза мельком встретились со снисходительным взглядом Рантаро, тот улыбнулся. Чуть исхудавшие за время разлуки щёки, полнившиеся разросшимися веснушками, прижали нижние веки, а ресницы в них щекотливо врезались.       — Мы были там не столь долго, чтобы я действительно мог рассказать что-то интересное.       — Но достаточно долго, чтобы твоё отсутствие приносило непомерную тоску, — после этих слов, сперва принятых как упрёк, Рантаро удивился, взглянув на него. — Разве за это время вы не повидали чего-то интересного? Не может же быть, что там не было ничего интригующего.       Амами задумчиво хмурится, словно перебирая в голове фотокарточки путешествия с самыми запоминающимися моментами, выискивая что-то важное и сокровенное. Но выцепить стоящее оказывается тяжелее, чем ему казалось. Шингуджи терпеливо ждёт.       — Про Ватикан ты, должно быть, и сам много знаешь, руины — ещё примитивнее, — стихающим голосом продолжал говорит Рантаро. — Даже не знаю, о чём тебе рассказать.       — Я буду рад любой истории, мне правда очень интересно. Я хочу услышать всё, что ты расскажешь.       Шингуджи заинтересованно придвигается к нему с большим азартом в глазах. Они заискрились от ожидания, но у Амами почти ничего не лезло на ум. Ему не хотелось признаваться себе в этом, но он почти ничего не вынес из этой поездки, она была для него как спасительная шлюпка от всех настигнувших врасплох эмоций, но спастись у него не удалось.       — Расскажи мне что-нибудь о людях, которых ты видел.       Амами задумывается и с мгновенным осознанием улыбается. Ему вспоминается тем, которая могла бы привлечь юношу.       — Бродячие актёры — самые весёлые люди, которых мы там встретили, — внезапно выпаливает Амами. — В перерывах такие лучезарные, отдельно от ролей. Пальяччо, такой печальный и неудачливый, водил с детьми хороводы, они цеплялись за его длинные пышные рукава, хотя его руки были гораздо выше, но не все могли до него достать — он был таким высоким и худым, как воздушный танцор. А Арлекин более пухлым и менее весёлым, но всё-таки дружелюбно общался со взрослыми, остановившимися в ожидании представления. Мы так и не дождались появления Коломбины — слишком поздно было, отец бы начал волноваться, поэтому с сёстрами мы очень спешили домой. В следующие разы нам больше не везло на их выступления. Мы видели, как они бродили по главной площади, но больше никогда не замечали их возле их фургона на мостовой. А после и сам фургон исчез.       Амами удовлетворённо продолжает. И говорит, и говорит дальше, всё рассказывая ему про людей столь просто, но затягивающе — про обычные ситуации, милые вечера в кафе, на пляжах, ночи на катерах, солёные и жаркие поездки на велосипедах, про то, как под теневой завесой яблонь и персиков хорошо переводить дух, а с самого утра гулять по скалистым тропам и полупустым, вымершим улицам. А он всё слушал, и слушал, и незаметно для себя улыбался так широко и искренне, что не будь на нём маски, окружающие бы вовсе удивились, что юноша способен испытывать столь неподдельную и простую радость.       Воспоминания о приключениях слишком резко оборвал звонок, но начало урока вовсе не помешало им после, всё так же мило беседовать. И даже в обеденный перерыв, сквозь тот же страх и тревогу, сохранившуюся от прошлого опоздания, парни решились идти на старое место.       Корекиё присаживается на солнечную сторону лавки, впиваясь взглядом в темнеющую траву. Прохладный ветер растрепал концы волос, сбив их в неаккуратные пряди. Ощущая томящую и жгучую тоску по чему-то светлому и тёплому, стараясь мысленно убежать от цепкой осенней хватки, он обращается к Рантаро вновь, стараясь разыскать солнечные лучи в его историях, словно бы окунуться в то путешествие, которое проделала его семья этим летом.       — А что вы там делали? Для чего туда ехали?       — Отец, — немногословно отвечает Амами. — По работе нужно было уехать, вот он и взял нас с собой.       — А ты там чем занимался?       — Восстанавливался. Лечился, — кратко и тихо произносит Рантаро, отведя взгляд в сторону.       — Ты болел? — беспокойно придвигается к нему юноша, выражение лица принимает испуганный вид. — Ты не делился этим, — поникшим голосом продолжил парень.       — Нет. А просто нужно было прийти в себя, — неуверенно дополняет он молчание. Сам начинает ёрзать на месте, ощущая как тьма сгущается вновь. И по собственным заветам старался быть с ним максимально откровенным, считая подобное более чистым и правильным действием, раз на то толкал и его.       — А что... Случилось?       Шингуджи выглядел особенно обеспокоенным, услышав такое. Голос чуть задрожал, а глотка напряглась от внезапного признания.       Амами чувственно улыбнулся, заметив это. Он не знал, как точно можно ответить на этот вопрос, чтобы не соврать и не сболтнуть лишнего.       — Меня начали преследовать непрошенные чувства. Нужно было усмирить их.       — Но ты ведь сам говорил, что человек имеет право чувствовать любые эмоции, — подавленно отвечает Корекиё, жалобно вглядываясь в его поникшую голову. — Зачем же ты старался загасить собственные чувства, Амами...       В груди заныло, трагичный голос парня отозвался горным эхом в хребтах его души. Корекиё будто непреднамеренно, и совсем нечаянно указывал ему на ошибку, со стороны словно разочаровывался так сильно, что сводило хрупкое сердце. Рантаро почувствовал себя так подавленно, что ему стало противно от себя самого.       — Есть такие чувства, от сокрытия которых всем будет только лучше. От них нужно избавляться, потому что они приносят слишком сильную боль. С ними невозможно нормально жить, — уныло отвечает Рантаро, поднимая на него голову. — А Италия в этой истории как спасательный круг, кинутый утопающему. Единственная надежда, за которую нужно было цепляться, иначе всё бы кануло в бездну.       Последние слова прозвучали столь выразительно, что вступать в дальнейший диалог казалось кощунством. Такой сильный эмоциональный удар произвели на Корекиё те слова, что он ещё долго не мог собраться с мыслями. Рантаро сидит, затаившись, воздух вокруг стал тяжелее.       — И как, — тихо интересуется Корекиё поникшим голосом: — Получилось вылечиться?       Посмотрев на Амами исподлобья взглядом столь расстроенным и запуганным, как бледный ребёнок, застигший родителей в разгар душераздирающей полемики, Шингуджи пусто переводит взгляд вбок. Рантаро млеет перед ним, тая как лёд в кипятке. Стиснув зубы до боли, он вглядывается в листву, собранную по краю дорожки.       — Нет, — провисшим голосом сквозь секунды молчания отвечает он. — Теперь точно понимаю, что нет.       — Может, тогда и не нужно..? Сам говорил, что человек может испытывать полный спектр чувств... У него на то есть полное право. Разве ты не можешь испытывать эти эмоции, от которых хочешь избавиться?       — К-киё... Ты... Просто не знаешь о чём говоришь...       Шингуджи понимающе кивает, полностью осознавая этот промах, но взглядом более самонадеянным он оглядывает загоревшее лицо Амами, стараясь подчерпнуть из его черт ещё пару слов, так и ластящихся на кончике языка.       — Я понимаю это, и не берусь утверждать, что осознаю, что именно терзает тебя, но... Я знаю, что в любом случае эти чувства имеют право на существование. Ты не обязан их гасить или скрывать. Хочешь поделиться этим и облегчить свою ношу? Я выслушаю тебя так же, как ты слушал меня всё это время. И я не скажу тебе ни единого плохого слова — разве могу я сделать это? Да никогда в жизни себе этого не позволю. Ты сделал для меня столько добра, что я навечно останусь перед тобой в долгу... Как Перс перед Призраком — всегда буду благодарен.       Амами слушал его с упоением, воспринимая как почтенного сентиментального юношу, сошедшего со страниц любовного романа, и от того становилось так сладко, что к нему он пропитывался всё новой, несравненной любовью. Сидя в паре десятков сантиметров друг от друга, Рантаро чувствовал, как Корекиё полыхает от смущения, но этот жар задал тон всей дальнейшей беседе, что от стыда у Амами на лбу выступил пот.       — Расскажешь ли ты, что так сильно тебя терзает, — потускневшим голосом вопрошает Корекиё.       Вглядываясь в его задумчивый, но смущённый вид, он замечает трогательную улыбку на его губах. Румяные щёки с потемневшим тоном лица казались ещё более привлекательными. Согнутым указательным пальцем он прижимался к губам, стараясь придавить их, усмирить умиляющуюся улыбку, так и норовящую сорваться с его уст. И не сдержавшись, он заливается тихими смешками. Рантаро разъясняет собственное поведение, взглянув за его непонимающей физиономией:       — Ты слишком мило себя ведёшь.       Корекиё смущённо отворачивает взгляд, неловкость выбивается из того нового характера, который он принял на свою долю. Рантаро извиняется и приблизившись, пару раз добавочно и мягко похлопал парня по плечу. Корекиё вздрогнул, но в глубине души лишь того и жаждал — телесный контакт стал для него новой несоизмеримой точкой удовольствия, что сейчас, спустя столь долгое время без его прикосновений, он буквально млел от любого касания.       Заметив такую странную реакцию, Рантаро отстраняет руку, чуть встревоженно извиняясь за столь внезапное вторжение в личное пространство. Корекиё лишь тихо смеётся, сводя всё на то, что просто отвык. Безобидная шутка забывается, её грани затираются слишком быстро, а послевкусие такое горькое, ещё долго играет мурашками на его теле, умоляюще выпрашивая любого другого контакта, неловкого прикосновения.       — Ну так что, Амами..?       Беззаботный настрой по щелчку пальцев сходит на нет, в глубине души он надеялся, что сможет подобной шуткой отвести его мысли в другое русло, и сначала всё вроде как получилось, но теперь он вяло смотрел на балки скамьи, ощущая как холод пробирался сквозь одежду.       — Не беспокойся, это не так важно. В скором времени всё наладится.       — Сомневаюсь, что всё пройдёт само собой, — скептически добавляет Шингуджи, перебирая пальцы одной руки в другой. По его нервному виду было видно, насколько дискомфортно ему было от того, что он не может ничем помочь.       Амами спокойно улыбается, глядя за его тревогой. Надеясь, что этим он сможет передать напускную радость и юноше, лучше, чем это получилось бы убеждениями. Но у самого получалось сохранять улыбку достаточно плохо.       — Посмотрим.       Шингуджи жадно впитывал каждую секунду, которую мог провести с ним, словно это последние мгновения его жизни рядом с ним. Его отсутствие было сравнимо с ломкой. Амами и сам чувствовал себя таким подавленным, когда не мог видеть его, что все невесомые обиды полностью растворились, как только они встретились взглядами. Они были слишком сильно связаны друг с другом, чтобы это безмолвие длилось слишком долго.       — Я скучал по тебе.       — Тогда нам надо наверстать упущенное?       Корекиё улыбнулся и закивал, как маленький ребёнок. Глаза сверкнули блеском, а всё беспокойство испарилось за считанные минуты рядом с ним.       Если у Амами не получилось «излечить» себя, то прямо сейчас своим существованием он залечил душевные раны Шингуджи. Рядом с ним он наконец почувствовал себя лучше.