Глава 16. Аполлин и разговор за столом
3 июня 2022 г., 20:42
Гермиона была не первой, с кем Флёр делила постель. В детстве устраивались пижамные посиделки, а в Шармбатоне и по дороге в Хогвартс они с друзьями спали в одной кровати, если засиживались вместе допоздна. К тому же Габриэль была известна тем, что забиралась к Флёр в постель посреди ночи едва ли не каждый раз, когда та приезжала домой. (Они с Биллом никогда не спали вместе. То, что она с ним делала — уже табу, но делить постель? Немыслимо. Целовать его подобно измене, подобно предательству). Но это — спать с Гермионой — это казалось другим. О том, чтобы просто лежать подле возлюбленной, слагались песни, но не обязательно после секса, а о самом ощущении того, как ваши тела тают, сгибаются и подстраиваются друг под друга. Флёр крепко, с любовью, стиснула в объятия спящую Гермиону. А Гермиона нежно держалась (ухватилась, чтобы не отпустить) за её руки (Вперёд).
Где-то посредине ночи Флёр проснулась от тупой боли в плече и от удобства — правильности — спать рядом с Гермионой. На секунду, слишком сонная, чтобы понять причину, она немного сдвинулась, чтобы получше разглядеть свою любимую в темноте. Убрала тяжесть с плеча и поняла, что всё это время лежала неправильно. Не сразу уловила, что нужно повернуться, и уж тем более с запозданием подвинулась, потому что отпустить и отвернуться от Гермионы равнозначно пытке.
Однако не успела Флёр свыкнуться, как, такая же сонная, Гермиона так же повернулась и обняла её. И снова Флёр была окружена теплом и ароматом своей возлюбленной. Она вдохнула его полной грудью и позволила себе в нём раствориться полностью. И уж если бы запах мог быть таким же тихим, как и Гермиона. А чтобы описать его, можно смело вычёркивать такие слова как «тонкий» и «нестойкий». Это был запах чистого белья, запах свежести, под которым прячутся нотки чего-то милого и женственного. Неуловимого может, но уж точно не хрупкого. Он успокаивал, убаюкивал и пробуждал.
И когда Флёр проснулась часами позже, то вместе с утром вдохнула аромат своей любви. Однако разбудили её не солнечные лучи или Гермиона. А маленький, коричневый сычик, который нетерпеливо царапался в окно. Сбитая на секунду с толку и не желая покидать возлюбленную, наконец Флёр поднялась и открыла окно. Мгновенно, помеха пролетела мимо, к кровати, где уселась, протянув всё ещё сопящей Гермионе лапку. Даже слегка тряхнула ею, обиженная тем, что её не замечают.
Мягко улыбаясь, Флёр обошла кровать с другой стороны и нежно поцеловала Гермиону в щёку, слегка лизнув, чтобы разбудить. Казалось, если она сейчас её не разбудит, то будить будет уже сычик. И совсем не нежно. Гермиона повернулась к ней, глаза её по-прежнему прикрыты, и насупилась.
— Лизать запрещено, когда я сплю, — промямлила она, игриво надувшись.
— Искренне раскаиваюсь. Однако у нас гость, и, полагаю, у него для тебя есть кое-что, что он настойчиво хотел бы тебе отдать. — Флёр нежно улыбнулась, кивком головы указав на нетерпеливого сычика.
Сморщив нос от непонимания, Гермиона не сразу проследила за её взглядом и увидела беснующегося паршивца.
— Ох! Это сова Лаванды. — Она уселась и принялась отвязывать письмо от его лапки. — Он слегка выпендрёжник, как любит называть его Лав.
Записка была маленькой, и Гермиона быстро прочитала всё, что было на странице. Флёр из вежливости старалась не читать, но когда смотрела на Гермиону, то выгнула бровь (с любопытством и слабым оттенком ревности):
— Хм? Что она пишет?
— Просто интересуется, как идут дела во Франции, а также ноет о том, что увидится с Парвати не раньше Рождества. Говорит, что мне повезло, потому что я проведу с тобой целые каникулы. — Гермиона пожала плечами. — Ни о чем, в общем. Ей просто скучно дома. Позже напишу ответ.
Впрочем, у совёнка были другие планы на этот счёт, он стал легонько поклевывать Гермиону, пока она не села за письмо.
— Передавай, что я желаю ей счастливого Рождества, — протянула Флёр, когда встала с кровати и начала причёсываться, лениво рассуждая какое бы сегодня надеть платье. — А если она слишком обзавидуется, — (тем хуже для неё), — то напиши, что я просто завалила тебя домашкой.
Краем глаза и благодаря отражению в зеркале, она заметила как сильно покраснела Гермиона. Флёр закрыла глаза и покачала головой.
— Притворюсь, что не увидела этот румянец, иначе не уверена, что смогу вести занятия весь следующий семестр, зная на что ты и твои друзья намекаете, говоря обо мне и моей домашке. — Флёр запнулась, когда губы сами расплылись в озорной улыбке. — Хотя, с другой стороны, может стоить взять себе на заметку, хм?
На мгновение всё, что могла сделать Гермиона, это покраснеть ещё гуще и только потом неистово запротестовать.
***
Прошло ещё не менее часа, прежде чем Флёр спустилась на кухню позавтракать. Гермиона, чьи вещи остались в другой комнате, спустится чуть позже. На часах одиннадцать, остальные уже поели, а папа с Габриэль давно умчались в музей. Так что когда Флёр спустилась вниз, то застала только как, сведя брови на переносице, Аполлин внимательно просматривала кипу отчётов за чашкой кофе. — Ma cherie, — она улыбнулась, подняв взгляд на дочь, быстро захлопнула папку и убрала её в сторону, — доброе утро. Есть готовый кофе, если хочешь. Подойдя к ней, Флёр пожелала доброго утра, быстро чмокнула в щёку и поплелась к кофейнику. — Поосторожней там. Тристан позволил Габриэль сварить кофе этим утром, так что он слегка крепковат. Лично я считаю, что нельзя разрешать варить такой напиток, пока человек не дорастет до того, чтобы самому пить, но ты же знаешь отца. Флёр молча кивнула, поставив галочку в уме не забыть добавить побольше сахара со сливками. И, пожалуй, воды. — Так, значит, Гермиона решила прокрасться к тебе ночью в комнату, хм? Флёр резко покраснела, так и не наполнив чашку полностью. — Мама! — Я, может, и мама, но прошу не забывай где я работаю, хм? — Аполлин криво улыбнулась. — Обычно ты просыпаешься к завтраку и шагаешь не так бойко. Выводы напрашиваются сами собой. Или я ошиблась? — Не сказав ни слова, Флёр продолжила наливать кофе. — Ах, начало любви. Флёр тяжело вздохнула. — Как же это тяжело, когда твоя мама работает в разведке. — Хм, таки да, раз уж только моя работа помогла тебе понять это. Тебя ждёт тяжелая участь, ma cherie. Тогда-то по лестнице и спустилась полностью одетая Гермиона. Она попыталась подавить зевок. — Доброе утро, — она застенчиво улыбнулась и замерла в дверях, заметив с какими лицами смотрят на неё дочка с матерью. — Я помешала? Флёр улыбнулась, но прежде чем успела что-нибудь сказать, в разговор уже вклинилась мать: — Ой, да я просто подшучиваю над дочкой. Можешь с радостью присоединиться. Флёр вздохнула, мотнув головой, и попыталась сменить тему: — Осталось немного кофе. Но слегка, как сказали, крепковат. Будешь? Гермиона кивнула и села рядом с Аполлин. — А над чем подшучиваете? Аполлин улыбнулась поверх чашки. — О трудностях быть умной, красивой и иметь девушку одного с тобой роста. — Её улыбка стала ещё шире, когда Гермиона покраснела. — Вас двоих слишком легко дразнить этим утром. — Спасибо, мама. Мы живём для того, чтобы тебе не было скучно. — Хоть кто-нибудь да должен. В последнее время от Габу у меня одни только язвы. Зуб даю — к третьему курсу её точно исключат. Флёр покачала головой, подав Гермионе чашку, и села напротив неё за стол. — Мам, я уверена, что с возрастом она станет поспокойней. Аполлин пожала плечами. — Впрочем, давайте о приятном. Гермиона, как тебе спалось ночью? Гермиона снова покраснела, а Аполлин улыбнулась и с ликованием отпила свой кофе.***
После завтрака с круассанами, вареньем и шутками Аполлин, Флёр без утайки показала Гермионе дом, в котором прожила всё своё детство. Гермиона была восхищена не только его размерами, какими не смогла насладиться сполна прошлым вечером, но и спартанским декором. В каждой комнате было заметно, что Делакуры — семья богатая, но виду не подают. Дом не был ни музеем, ни данью уважения их состоянию. Наоборот, в нём было что-то домашнее, обжитое и скорее уютное, чем вопиющее. Он был чем-то, что, до посещения их летнего домика, Гермиона считала не возможным. Однако не то чтобы она придавала этому большое значение. Когда они добрались до комнаты Эльзи и Джосома, Флёр занервничала. Разумеется, домовые эльфы жили гораздо роскошнее, чем другие, однако возможно, это всё ещё не соответствовало меркам Гермионы. Да и что потом? Флёр не знала. Вот только времени на раздумья нет, потому что дверь мгновенно распахнулась, и в проёме показалось восторженное лицо Джосома. — Мадемуазель! — пропищал его скрипучий голосок. А за ним прибежала Эльзи. Дверь полностью открылась, и девушки увидели комнату примерно такого же размера, как у Флёр, с двумя маленькими кроватями и загроможденную всякой всячиной. Она была украшена маленькими портретами многих поколений семейства Делакуров, а также портретами тех, кто, как посчитала Гермиона, были прошлыми эльфами-домовиками. Единственным, куда можно было повесить ещё один портрет, было пару пустующих мест на потолке. Присев, Флёр сгребла домовиков в тёплые объятия. — Эльзи, Джосом, как вы тут? — О, как белки в колесе! — принялась отвечать Эльзи, но потом подняла взгляд на Гермиону, и улыбка на её лице стала ещё шире. — О! Слыхала, что вы приехали. — она присела в реверансе. — Мы стольким о вас наслышаны, мисс, о, и ещё как. Гермиона, так ведь? Гермиона тоже присела, чтобы они могли разговаривать без проблем. — Да, а вы Эльзи и Джосом? Оба домовика широко и гордо улыбнулись. — Так точно! — Мы так рады, что вам удалось приехать. Так приятно видеть, что здоровье Флёр улучшилось, — пристыжено опустив взгляд, добавил Джосом. — Хотелось бы задержаться с вами подольше, но у нас работы непочатый край, — Эльзи кивнула, закатив глаза от его ответа. — Пахать да пахать! — встрял Джосом. — Аполлин говорила, что вы собираетесь пойти в город. Заскочите потом, если найдётся минутка. Мы почти закончили с отделкой. Уж поверьте, в этом году дом Делакуров снова станет для всех предметом зависти. О, и ещё как! — Эльзи вся светилась от гордости. — О, и прошу вас, скажите вашей дорогой, милой матушке, что мы и слышать ничего не хотим о помощи. Это хуже пощёчины; наши семьи на протяжении целых поколений устраивали рождественский приём! Флёр кивнула. — Постараюсь её переубедить. — А теперь идите. Нам пора за работу, а вам — показывать Онфлёр. Позже начнётся дождь, и вам, полагаю не захочется под него попасть, — прогнала их Эльзи.***
Держась за руки девушки покинули дом немногим позже часа дня. Как бы ни было хорошо дома, а Флёр прямо-таки не терпелось выйти в город. Она слишком долго провела в стенах особняка, из-за чего теперь чувствовала себя беспомощной. Свежий, хоть и колкий воздух приятно обтекал лицо и лёгкие, а его прохладу Флёр использовала как предлог, чтобы быть к Гермионе ближе, когда они спускались по улочкам к порту. (Не то чтобы Гермиона была против, если бы Флёр просто взяла и обняла её, к тому же она была уверена, что Гермиона видит её насквозь). Одетые как маглы, они прошлись по старому порту и городку, Флёр показывала Гермионе места где росла (здесь мы играли с соседскими детишками, а тут я прочла своё самое первое заклинание; там я покупала конфеты, а вон там — парфюм. Здесь Габриэль…) Вдоль порта они прошли, глядя на лодки и пролетающие над их головами птицы, а после вернулись обратно в город. Флёр прошлась с Гермионой по магазинам, заодно докупив всём рождественских подарков, которые не смогла отыскать в Хогсмиде. (Ярко-синий шарф для отца и пара книг о музыке для Габриэль). Потом девушки пошли в кафе, где, разговоривая, наслаждались компанией друг друга. Это был хороший, тихий день вдалеке от толпы хогвартских зевак. Не то чтобы другие не глазели. Флёр, естественно, привлекала внимание. Однако другого рода. Не того, что влечёт за собой сплетни и слухи или молчаливые, тревожные, нервные и любящие взгляды от Делакуров. К тому же, почти все здешние здесь — маглы, никто даже не догадывался кто они такие. Это глоток свежего воздуха. Люди смотрели, да, но впервые их взгляды были не важны. Ближе к половине пятого предсказание Эльзи о погоде, как и всегда, сбылось, когда безмятежное небо потемнело и грозило расколоться. Флёр быстро оплатила счёт (несмотря на возражение Гермионы), и девушки стремглав побежали домой, где их и застал дождь. И снова, после того, как они отряхнулись от воды в прихожей, их встретила Аполлин. Снова тепло помещения засияло позади неё венцом материнского света. И вновь она помешала поцелую, которым собиралась наградить её Флёр: — Боже, вижу вам не удалось избежать дождя. Я почему-то так и думала, после разговора с Эльзи. — Аполлин мотнула головой. — Я поставила чайник пока она не видела. Она была слишком занята, чтобы беспокоить её по такому пустяку. Надеюсь, потом она на меня не будет кричать. — Глаза Аполлин забегали от притворного волнения. Отчасти оно было шуткой, в которой, как и всегда, была доля правды. — Прошу, пойдём. Снова за кухонным столом с мамой, Флёр села напротив Гермионы, держа в руках чашку горячего чая. Секунду было тихо, а у её мамы — задумчивое лицо. Было явно, что она думает о чём-то, о чём бы хотела поговорить. — Приходил Филипп, пока вас не было, спрашивал о тебе. — Аполлин подула на чай, неудачно скрывая недовольство. Скрестив ноги, Флёр попыталась заставить голос звучать как можно обычней и равнодушней: — О? — Я предложила ему остаться и дождаться тебя, но он отказался, узнав, что вы с Гермионой ушли в порт. Флёр помешивала чай с безучастием, даже не догадываясь о замешательстве и любопытстве Гермионы таким неожиданным поворотом событий. — Я не знала, что он вернулся из Англии. Он до сих пор работает в Гринготтсе? — Он здесь на праздники, — ответила мама с таким тоном, словно заявляла, будто не поверила незнанию Флёр. — Полагаю, он здесь по делам банка. — В отличие от Флёр, бросившей всё ради преподавания в Хогвартсе, Филипп остался, чтобы окончить свою работу под прикрытием в Гринготтсе. Флёр пожала плечами. — Это было ужасно скучно, мама. Мне куда больше по вкусу преподавать. — Я рада, что он отказался. — Аполлин снова подула на чай, намеренно не заметив заявления Флёр. Гермиона молча сидела, попивая свой чай, и с лёгким замешательством наблюдала за двумя женщинами. — Мам, он прекрасный человек. Я всегда считала… — однако Флёр запнулась. Что она всегда считала? Она знала, что у него было несколько сомнительных мнений, да, однако всегда не обращала на них внимания (если не поддавалась на них на мгновение, когда никто не смотрел). — Он мне не нравится и я ему не доверяю. — Такое всегда идёт рука об руку, — уклончиво ответила Флёр, что заставило мать застонать от разочарования. — Но в своей семье я бы с натяжкой назвала его белой вороной. Я видела список гостей, и он в нём есть — вписанный твоей рукой, между прочим. — Я пригласила его ради его же матери. — Аполлин покачала головой. — Бедная Агнесс. Сперва Ану́к, а теперь он намеренно… — она снова простонала. — Он разбивает сердце что матери, что себе. А если не сердце, то точно гробит здоровье. Теперь настал черёд простонать Флёр. — Это его решение, мама. К тому же, мы даже не знаем нашел ли он свою… своего человека. — В его-то возрасте? Кого-кого, а его родственников трудно назвать кретинами, Флёр. Просто потому, что он ничего не говорит, не значит, что этого не было. К тому же, не будь он вейлой, взять бы, хотя бы, то как он ведёт себя с женщинами… и мужчинами, уж в этом я уверена. — Аполлин покачала головой. — Но, так как я вейла всего лишь наполовину… Он ступил на опасную тропу. Прекрасный человек или нет, в нём течёт кровь, и он упрямо это отрицает. Флёр прикусила губу, но так и не смогла ничего добавить, чтобы хоть как-то защитить или оклеветать парня. В конце концов, он был членом семьи и, однозначно, её другом. Она едва понимала что им движет, не говоря уже о том, чтобы отстаивать это в разговоре с мамой, особенно в присутствии Гермионы. Гермиона так многого не знала, и сейчас, Флёр только и желала, чтобы это так дальше и оставалось. — А кто такой Филипп? — вкрадчиво спросила Гермиона, прекрасно понимая, что это запретная тема. — Филипп мой кузен, если так можно выразиться, — пояснила Флер. — Он… он принял несколько решений в своей… жизни, которые не понравились его семье. — Это ещё легко сказано, — пробурчала себе в чай Аполлин. Гермиона изогнула бровь, но больше ничего не сказала. Флёр знала, что тема её своенравного кузена вскоре будет поднята позже и, возможно (будем надеяться), когда они будут одни. Это был не тот разговор, которого она ждала с нетерпением. Хотя ей нравилось общество Филиппа, ей хотелось, чтобы временами он был куда более почтительным нарушителем негласных правил. Если не ради себя, то хотя бы ради своей семьи. — Когда папа с Габриэль вернутся? — поинтересовалась Флёр с надеждой сменить тему. — Думаю, где-то через час. Разве только Габриэль не убедила его пройтись по магазинам или купить какую-то сладость, что значит: ужин будет без неё. Так что кто его знает. — Обе закатили глаза, прекрасно зная наперёд, что произойдёт. Своим дочерям Тристану всегда было трудно отказать. — Пожалуй стоит предупредить Эльзи и Джосома, что вы поужинаете позже. — Эльзи сочтет за грубость, если поймёт, что ты не приняла в расчёт того, что это уже было учтено, — сострила Флёр, и вскоре разговор перешёл на более лёгкие темы. Однако взгляд Гермионы остался все таким же — любопытным и полным сомнений. И взгляд этот ой как не понравился Флёр.***
— А кто такой Филлип? — Даже не раздумывая снова подняла вопрос Гермиона как только они остались одни. — Филипп — это… — И Флёр вздохнула (скорее простонала). Она не знала, как объяснить табу, которые он открыто нарушал, не объяснив полностью брачный ритуал, к чему обе были не готовы. Всё должно развиваться постепенно. Нет смысла что-то навязывать или даже принуждать, и Флёр не хотела давать Гермионе слишком много власти над собой (или, по крайней мере, давать понять сколько власти над ней у неё уже было сейчас). Однако Гермиона ждала ответа, и дать его Флёр должна была предельно честно. — Полагаю, можно сказать, что он мой кузен. Мы вместе учились, — заговорила она, однако взгляд Гермионы, с которым она смотрела неё, говорил, что девушка ожидала большей конкретики. Чего и стоило ожидать. Сейчас Флёр только то и делала, что пыталась выиграть время. — Он… принимает решения, которые идут в разрез с нашей культурой и принципами. — Флёр покачала головой. А как ещё ей рассказать? Самым большим табу для вейл было заводить любовника, который не являлся их избранником. А свидания считались в порядке вещей до тех пор, пока не воспринимались всерьёз, а только как практика. Но встречаться после того, как отыскал свою пару? То, что у них было с Биллом — неважно насколько невинным и кратким оно было — невыразимо и постыдно. А Филипп? Он уже нашёл свою половинку, кем бы она ни была, и начал либо презирать, либо откровенно избегать её, насколько могли судить Флер и её семья. Парень продолжал встречаться с другими, пытаясь так взять всё в свои руки и доказать, что влюбиться можно в кого-угодно. Он был убежден, что если сможет найти любовь с кем-то другим, то выживет; что вейлам нужна именно любовь, а не конкретный человек. Он считал, что брачный ритуал можно провести с кем-угодно. И его родные, включая Флёр, переживали как бы он не наложил на себя в процессе руки. А ещё, как он сам выразился, Филипп хотел спасти её от Гермионы. Он полагал, что вдвоём им удастся влюбиться, провести ритуал и жить счастливо. Они стали бы революционерами, как он говорил, свободными полувейлами от биологической и социальной тирании. Филипп был идеалистом. — Он тот, кто хочет стать моим возлюбленным. — Слова сорвались с губ раньше, чем Флёр уловила их смысл. И пока говорила, то заметила как пришли папа с сестрой. Не так много времени осталось до тех пор, пока их не найдёт Габриэль, а этот момент — не из тех, которому стоит мешать. Она заглянула Гермионе в лицо, сдерживая сжимающий горло страх. Казалось, будто оно застыло, если не считать едва уловимого блеска в глазах и поджатых уголков губ. Это было выражение крайнего отвращения. Неуверенности. Сомнения. Деланного равнодушия. Напускной уверенности и надёжности. Флёр нежно обхватила щёку Гермионы одной рукой, тогда как другой взяла её руку в свою. Гермиона вяло попыталась отстраниться, однако Флёр уже подошла ближе. — Я тебя не отпущу. — Её слова были не громче шёпота, когда взгляд отыскал глаза Гермионы. — Ты моя девушка, Гермион, а я твоя. И я ни слышать, ни даже думать, не желаю о чём-либо ином. Другие по сравнению с тобой — ничто. И я могу повторить это хоть сотню раз, но искренность в моих словах будет всё такой же подлинной. Обещаю. — (Я люблю тебя). — Филипп —дурак и прекрасно понимает насколько ты для меня дорога. — Флёр молилась, чтобы Гермиона не уловила ни малейшего колебания, когда чуть было не сказала «люблю» вместо околесицы о заботе и важности. Гермиона натянуто кивнула и только потом облегчённо вздохнула. После подступила к Флёр, обняла за талию и спрятала лицо в ложбинку на её шее. Крепко прижав девушку к себе, Флёр поцеловала её в лоб и прошептала: — Просто не могу сказать иначе. — (Я люблю тебя. Люблю. Люблю). — Ты тоже мне очень дорога, Флер. Очень сильно. — От ударения, с которым Гермиона произнесла свои тихие слова, у Флёр побежали мурашки вдоль позвоночника. Она ни сказала ни слова, когда заметила выскочившую из-за угла на кухню, куда её позвала мама, убегающую фигурку Габриэль.
