Глава 21. Правила приличия
24 марта 2023 г., 00:46
Это было традицией Адель устраивать семейный рождественский ужин в родительском доме. Однако после смерти Анук и её мужа Маркуса, она перебралась к своей дочери Агнесс. И такое решение казалось вполне естественным. Агнесс была прирожденной хранительницей очага, обожавшей, когда дом полон людей, о которых она могла бы заботиться. К тому времени, как переехала Адель, на попечении у Агнесс уже были Филипп и вдова Антуана — Оран. Так что теперь, когда три года назад к Агнесс добавилась и Адель, рождественский вечер справлялся в её большом доме. Впрочем, ни у кого даже на минуту не возникало сомнений, что ужин по-прежнему устраивает Адель.
Количество гостей на ужине варьировалось из года в год, учитывая появление новых возлюбленных и внуков, а также обстоятельств смерти и жизни за пределами семьи. В этом году был один из самых больших ужинов, которые Флёр могла припомнить. За столом, который был волшебным образом удлинён, поместилось целых девятнадцать людей. Это были Флёр, сидящая между Гермионой и Габриэль, родители, Филипп с Гвен, Агнесс с Хьюго, Оран, тётя Орели со своей парой Марией, Вессела и Сол, а также дети Агнесс — Овидий с супругой Маргаритой и Клэр с мужем Жозефом. Адель же сидела, улыбаясь, во главе. Учитывая, какой поднялся гам, было невозможно услышать, что говорилось на другом конце стола.
По большей части разговор был вежливым, тёплым и семейным, перемежаясь ласковыми поддразниваниями и неловкими историями. Сол с Гермионой, оба новички в клане, оказалась в центре едва ли не каждой из обронённых за столом бесед. Когда Гермиону не расспрашивали (вежливо, но с особым пристрастием, разумеется), она рассматривала второй дом Делакуров. Между ними не было ни малейшего сходства. Если родителям Флёр нравилась простота и уютность, то сестра Аполлин явно предпочитала воспитывать свою семью в роскоши. В доме явно чувствовался статус и элегантность, а также желание, чтобы близкие ни в чём не нуждались.
Между вторым и третьим блюдом Габриэль (не совсем вежливо) увела отца прочь. Она хотела, чтобы он ей кое-что показал, и просто не могла дождаться конца трапезы. Габриэль знала, что родные будут вести бесконечные разговоры, попивая вино, даже после того, как десерт будет подан и съеден. Она любила семью, но была всё ещё маленькой для взрослых бесед, да и к тому же у неё здесь не было ровесников. Поэтому посиделки, как правило, становились тоской зелёной. В прежние времена у неё была Флёр. Но теперь у Флёр была Гермиона. Так что Габриель снова прибегла к помощи своего заботливого отца, который до сих пор не научился говорить ей «нет». Так что она утащила Тристана, ища хоть какую-то передышку от скучной беседы.
Спустя недолгое время после их ухода, Адель обернулась к своей младшей дочери:
— Мне всё равно, язвы у тебя от неё или нет, Аполлин, у моей внучки есть характер. И мне это нравится. Такой характер — это дар.
— Когда у меня был такой характер в детстве, то как-то не припоминается, чтобы ты пела те же дифирамбы, мама, — картинно закатив глаза, Аполлин вернула на стол бокал вина. Но как бы не притворялась, по её тону было ясно, что она это не всерьёз.
— Мне нужно было время, чтобы распробовать. Как хорошее вино. Я просто как следует не оценила, пока не появились внуки, — Адель ласково улыбнулась. — К тому же, у тебя есть ещё один ребёнок. Тогда как у меня — четверо.
— Что касается остальных детей в этой комнате, то мне кажется, я должна обидеться, — вмешалась Орели. — Да и вообще эти проделки — попытка привлечь внимание. Как ни крути, Полли, а ты у нас самая младшая.
— Прошу, не называй меня Полли. Мне уже давно не пять, — фыркнула Аполлин, прижав пальцы к переносице. — Мне это не нравилось что тогда, что сейчас. Это просто… неприемлемо.
Краем глаза Флёр заметила, как лицо Гермионы расплылось в изумлённой улыбке. Наконец-то она увидела её мать такой, какой та была на самом деле: очаровательной и совсем не такой пугающей, какой казалась вначале.
— Но оно рифмуется с Жоли, — Орели лукаво улыбнулась. — Хотя ты была самой младшей и так же боролась за родительское внимание. И это нелегко — быть младшей сестрой Флёр, не в обиду Флёр, — Флёр подняла руку в примирительном жесте, — но ты создала образ, который трудно переплюнуть. Круглая отличница в школе, да ещё и чемпион Турнира Трёх Волшебников. — Флёр слегка напряглась. И Гермиона, рука которой доселе мирно покоилась у неё на ногах, успокаивающее сжала ей коленку. — А теперь, только окончив школу, ты уже профессор. Не в Шармбатоне, но, вместе с тем, впечатляет. Вот почему Габриэль решила не соревноваться, боясь, что проиграет, а выбрала… обходной путь. И весьма успешный, надо сказать.
— Тонкость никогда не была одной из сильных сторон Габу, — усмехнулась Аполлин. — Я просто хочу, чтобы она училась лучше в школе.
— Габриэль очень умна, — добавила Флёр. — Она добивается всего, чего захочет.
— Что же, на то она и Делакур, — Адель гордо улыбнулась. — Хоть где-то мои гены что-то да значат.
— Они всегда что-то да значат, как ты любишь напоминать нам, мама, — подтрунила над ней Орели.
— Мне просто хотелось бы, чтобы она добилась успеха в других областях… — покачала головой Аполлин.
— В каких? Возможно нечто большее, чем посиневшие волосы бедного профессора Сегена или… Ой, напомни-ка что именно она вытворила с теми фальшивыми палочками? — Адель тихонько хмыкнула себе под нос. — У девочки есть характер. Он состроит ей хорошую службу.
***
После трапезы семья перебралась в просторную гостиную, расположившись в креслах у пылающего камина, чтобы выпить кофе или чего покепче после ужина. В прошлом году Флёр допустила ошибку, отведав граппы, вкус которой явно был на любителя. А потому в этом году она вежливо отказалась, решив остановить свой выбор на чашке чая. Сильно уставшая за день, Флёр выбрала диван подальше от других, но не настолько, чтобы присутствующие могли подумать, будто она не хочет с ними разговаривать. Там-то она и уселась со своим чаем, лениво поигрываясь с прядями волос Гермионы. Ошеломлённая, но такая же уставшая, Гермиона только и прислонилась к ней. Они ничего не говорили, а просто наслаждались присутствием друг друга, наблюдая за общением семьи Делакур. Порой кто-нибудь из родственников подходил к ним ненадолго, но затем возвращался к большой группе. Когда вечер уже подходил к концу к двум притихшим влюблённым подошли, рука об руку, Сол и Вессела. — Я целый день то и дело говорил Весс, что уже где-то вас видел, вот только не мог вспомнить где именно, — добродушно поприветствовал их Сол. — А потом за ужином до меня дошло, — он щёлкнул пальцами, словно подчёркивая своё прозрение. — Вот же я дурак. Ты ведь была чемпионкой Шармбатона. Флёр натянуто (слабо) улыбнулась. — Так и есть, да. — Я учился в Дурмстранге, но на курс старше, поэтому с некоторым интересом следил за турниром, болел за старую альма-матер, так сказать, читал о ней в газетах и всё такое. Я даже дошёл до третьего испытания, но не смог собраться с духом, — он на мгновение затих, но потом тряхнул головой и снова улыбнулся. — Прошло много времени с тех пор, как прошёл турнир, не так ли? Возможно, поэтому я так долго не мог понять, откуда вас знаю. Как бы, мы ни разу не виделись, да и откуда? Но ты всё равно казалась знакомой. А потом за ужином, когда Орели заговорила, я всё понял, — Сол снова щёлкнул пальцами. — Твои фотографии ещё публиковались в газетных статьях о турнире. — Кажется, это было три года назад, — Флёр крепче стиснула ладонь Гермионы в своей, ища поддержки. Любого рода. Гермиона внимательно посмотрела на свою девушку, смущенная её закостенелостью. И светловолосая попыталась улыбнуться. Вроде даже как успешно. — Легко понять, как такое можно забыть. К счастью, за мной не так пристально следили камеры во время турнира. Несмотря на происхождение, я очень ценю свою личную жизнь. — Весс говорила, ты сейчас преподаёшь в Хогвартсе? Вессела, которая никогда не была любительницей светских бесед, тихо улыбнулась, когда было упомянуто её имя. — Да, я новый преподаватель по защите от Тёмных искусств. По программе обмена рабочими кадрами из заграницей на один год. — Влюбилась в школу, пока гостила, как погляжу, — Сол кивнул и улыбнулся. Флёр невольно стало жаль этого молодого мужчину, неловко пытающегося завязать разговор. К сожалению, он выбрал ту тему, которую она никогда не хотела подымать. — Полагаю, можно и так сказать. — Такой ответ показался самым простым. Впрочем, ни для кого не секрет, что Флёр (и вправду) ненавидела британскую школу, восхваляла Францию и её Шармбатон. Тогда она была избалованным подростком, не привыкшем к переменам. — Гермион, а ты тоже училась в Хогвартсе? Гермиона кивнула, всё так же поглядывая на Флёр. — На самом деле я сейчас в седьмом классе. И закончу школу в конце этого семестра. — Ах, так вы почти одногодки. Вы ведь на турнире познакомились? — продолжил Сол с дружеским интересом и любопытной улыбкой, как бы тихо радуясь тому факту, что они состоят в отношениях учитель-ученица. — Почти. Один из моих лучших друзей был чемпионом Хогвартса. — А какой, Гарри или… — Гарри, — живо ответила Гермиона. — И ты также знакома с Виктором. Он вроде как говорил за тебя, когда мы последний раз общались, — Сол улыбнулся. Болгары. Флёр попыталась сдержать небольшой мимический тик, который, как она чувствовала, успел закрасться на лицо. — Мы с Виктором почти не общаемся, — Гермиона неловко перемнулась с ноги на ногу. И опустила взгляд на кулон. Впервые после вручения он казался иначе. Разумеется, форма камня оставалась прежней, но почему-то он казался более темного, холодного цвета, который, похоже, улавливал и отражал свет гораздо меньше, чем раньше. Гермиона продолжила говорить, но внимание её теперь было сосредоточено на кулоне. — Стыдно признаваться, но мы с Флёр плохо узнали друг друга во время турнира. Да и вообще, если так посмотреть. Даже не знаю почему. — Я была не самой приветливой, когда впервые попала в Хогвартс, — поддержала Флёр. — Мне тогда нелегко дался перелёт, да ещё и сама Англия с её турнирной нервотрёпкой. — Но ведь тогда-то это и произошло, да? — Глаза Сола были устремлены на Флёр с глубоким интересом и замешательством. — То есть, тогда это должно было случиться? Потрясающий момент, не правда? — Флёр улыбнулась, но промолчала. — И ты всё это время ждала подходящего случая? Не могу сказать, что я не впечатлён. Вот это сила воли и терпение. (Но он выглядел не впечатлённым, а скорее грустным.) — Пожалуй, теперь понятно, почему ты так проявила себя на турнире. Ты, должно быть, очень расстроилась. В том, как посмотрела на неё Гермиона, читалось явное любопытство (почти застенчивое, смущённое замешательство), из-за чего Флёр неловко переступила с ноги на ногу. Вессела, доселе державшая Сола под руку, менее чем неуловимо ущипнула его за плечо. А когда тот повернулся к ней, выразительно на него посмотрела. И прежде, чем Сол успел ещё что-нибудь спросить, он самими губами произнёс «что?» — Не сказать, что турнир был справедливым, но так можно заявить много ещё о чём, — безучастно проговорила Флёр и продолжила со слабой улыбкой: — Терпение, надо полагать, одна из многочисленных черт моего характера. А ещё застенчивость. (Гермионе было четырнадцать и она встречалась с мальчиком. Едва подходящие условия для начала международных долгосрочных гомосексуальных отношений с вейлой-полукровкой.) — К тому же стоит не забывать, что члены клана Делакуров известны крепким здоровьем.***
Когда они вернулись домой после рождественского ужина, было уже около полуночи. Вымотанные до нитки, да ещё и с сонной Габриэль, без тени раздумий семья решила отправиться спать. Гермиона не стала разыгрывать сценку и идти спать в гостевой спальне. Однако большинство вещей по-прежнему там хранила. Так что к тому времени, когда присоединилась к Флёр в её комнате, Флёр уже лежала в постели и боролась со сном. Даже принимая зелье, такие встречи сильно её изматывали. За шумным вечером наступит тихий день, когда она как следует отдохнёт. Как ни крути, а что ни тело, ни мать не позволяли заняться ей чем-нибудь иным. Но сегодня оставалось сделать последнее. Гермиона заслуживала узнать всю правду без утайки. Честно говоря, она заслуживала её узнать уже давно. Но такова жизнь. А потом начались их отношения. И, по правде, Флёр предпочитала их объяснениям. (Она по-прежнему не знала как рассказать.) Когда Гермиона прижалась к ней, Флёр открыла рот, чтобы заговорить: — Гермион, я бы… Есть кое-что, о чём мне нужно тебе рассказать. Гермиона, выглядящая такой же уставшей, как и Флёр, взглянула на свою любимую так, словно спрашивая, может ли это подождать до утра. — Например? — она прозвучала обеспокоено. — О себе и том, что значит быть вейлой. — Флёр, я прочла книгу от корки до корки. И слушала твоих родных. Что ещё ты хочешь мне сейчас сказать? — В книге многое упущено. — Я слушаю?.. — Гермиона села и настороженно посмотрела на Флёр. (Не совсем настороженно, возможно, но ожидающе.) — Есть некоторые вещи, которые я не говорила, потому что не думала давить. Я хотела, чтобы наши отношения развивались естественно. Но будет несправедливо, если ты не будешь знать этих вещей после того, как мы пройдём определённый этап. К которому мы почти дошли. (Уже дошли. И прошли.) Гермиона медленно заговорила, продолжая смотреть на Флёр изучающим взглядом: — И что ты мне не рассказала? — Я всё ещё не знаю как рассказать об ухаживании, о том, как быть вейлой, да и просто обо всём. — Как насчёт правды? — секундная задержка. — До последней буквы. Когда Флёр замешкалась с ответом, Гермиона села прямее. (Как по струнке.) — Не то чтобы я тебе лгала. Брачный ритуал сам по себе запутанный. Его трудно объяснить. Я даже сама его толком не понимаю. — А ты попробуй. — Опять тишина. — Глядишь, поймём вместе. Флёр вздохнула. Тон Гермионы не внушал оптимизма. — Как вейла, я не могу по-настоящему любить больше, чем одного человека. Ты об этом знаешь. И как только я привяжусь к нему, то обязуюсь провести с ним всю свою жизнь, независимо от того, взаимны… — Флёр вдохнула и осторожно выдохнула, — взаимны эти чувства или нет. В какой-то мере. Хоть ухаживание может начаться и до связывания, сам брачный ритуал официально признаётся только после того, как началось само связывание. — Когда и как происходит это «связывание»? — последнее слово Гермиона произнесла нерешительно. Возможно, Флёр так кажется, но в том, как Гермиона сказала «связывание», слышалась нервозность. Это не успокаивало. Флёр прикусила губу. — Связывание или ритуал? — Разве это не одно и то же? — Связывание — это часть ритуала. По сути, это его запуск. Но время от начала и до полного завершения? Может занять от нескольких дней до нескольких месяцев. Они похожи, но, в то же время, разные. Как начало и конец одной истории, если тебе так нравится. — Месяцы, но не годы? — Я никогда не слышала, чтобы ритуал занимал столько времени, — ответила Флёр, тщательно обдумывая свои слова. — Что значит, прожить дольше невозможно, — перевела её расчетливые слова Гермиона, собирая информацию по крупицам и вычленяя, как только могла, достоверные факты из туманных ответов Флёр. Выискивая то, за что могла ухватиться, то, что могла понять. — То есть, как только ты ко мне привяжешься, у нас будет по крайней мере несколько месяцев, чтобы завершить ритуал. — Мне кажется, можно смело предположить, что я смогу прожить по крайней мере год без каких-либо относительных проблем, — тихо проговорила Флёр. Это казалось далеким, почти неприступным. Недосягаемым. Неприкасаемым. — Флёр, это твоё здоровье. — А это твоя жизнь, Гермион. Я не хочу тебя торопить. — А я не хочу, чтобы ты умерла. Флёр протянула к ней руку, очертила ею лицо и задержалась пальцами на щеке. — Давай пока не будем о таком волноваться. — Я волнуюсь, Флёр. Очень. Всё время, — почти прошептала Гермиона. Флёр могла бы прослушать их, если бы хотела. Это, «они»… оно не должно быть ради неё и её здоровья. Ритуал должен быть совершён ради них. Ради любви. (Идеализм?) То, что предполагал брачный ритуал… могло сработать только, если чувства настоящие. Она хотела, чтобы так оно и было. Но ей нужно было знать наверняка. — Не волнуйся, от такого я не умру, — Флёр отыскала в себе достаточно мужества, чтобы (было бы здорово) звучать обнадёживающе и позитивно. Да вот только про себя надеялась, что не станет обманщицей. — Я не знаю, могу ли тебе верить, Флёр. От него, от этого ритуала, о которым я ровным счётом ничего не знаю, но участвую, зависит твоя жизнь. — Казалось, Гермиона умоляла взглядом, голосом и телом. — Как ты становишься ко мне привязанной? И что будет после того, как ритуал свершится? — Я… — Флёр опустила глаза, подыскивая слова. — Это сложно. (Это уже происходит. Об этом нужно было сказать раньше). — Флёр этого недостаточно. Тогда это едва сошло за ответ, но сейчас этого явно мало. Это сложно? Для тебя, Флёр, всё сложно. — Она отстранилась от прикосновения. — Что? Думаешь, я не справлюсь? Ты хочешь этого, хочешь, чтобы мы развивались естественно, но что такое «естественно», Флёр? Каково твоё определение естественности в данном конкретном сценарии? Потому что я не вижу, чтобы оно могло быть применимо к нам. Ты моя преподавательница, я твоя ученица. Мы обе девушки. Ты вейла. А наши отношения… они другие. И в этом, в нас, по некоторым меркам уже нет ничего «естественного». — И мы… Это не те отношения, к которым можно относиться легкомысленно, знаю. От них зависит твоя жизнь, от того, что мы, чем было оно ни было, сделаем правильно. Но я не знаю как, а ты молчишь. И мне страшно, Флёр, очень. Я боюсь, что ты умрёшь. Боюсь, что могу тебя потерять, потому что ты мне очень дорога. Я влюбляюсь в тебя так сильно, что это пугает. И мне страшно, потому что ты, кажется, не можешь сказать мне правду о том, что происходит с тобой, с нами. Чувство, словно ты мне не доверяешь наши отношения. Я понятия не имею, что с нами происходит, потому что ты не говоришь. И я действую вслепую, и это ненормально. — Я… прости. Я пытаюсь. — Флёр в который раз опустила глаза; слова Гермионы обрушились на неё, как шквал. Рот как будто закрыли на замок и то, что она хотела сказать, так и осталось заложником за слепленными губами. Когда дело доходило до объяснений, Флёр просто не знала, как лучше сказать. Она уже давно была привязана к Гермионе. И заметила это не сразу. Она боялась отказа, боялась перегрузить Гермиону и оказать на неё слишком большое давление. А потому держала язык за зубами, храня всё в тайне. Соблюдала молчание, ставшее предательством. Гермиона ненавидела, когда ей лгали, она ненавидела обман. Но больше всего Флёр боялась того, что произойдет, если она узнает, какую имеет над ней власть. Лоран с Анук до сих пор были больной темой для каждого из Делакуров. Нет. Больше всего Флёр боялась, что чувства Гермионы к ней наиграны. Что она была с ней из жалости, путая привязанность с физическим влечением. И Флёр не могла с этим смириться. — Почему ты так напрягаешься каждый раз, когда упоминается турнир? Дело ведь не в Седрике, не правда? И что такого, по словам Сола, тогда произошло? — По мере того, как Гермиона говорила, её слова набирали силу и гнев.- Это ведь тогда случилось, не так ли, ты в меня влюбилась? Флёр не шелохнулась, не проронила ни слова, но даже в темноте у неё и так всё было написано на лице. — Тогда почему это тебя расстраивает? Почему ты мне ничего не говоришь, Флёр? — продолжила Гермиона, её слова ускорились, выросли в масштабе, в гневе, показывая истинное разочарование. — Хотя знаешь, — она выбралась из-под одеяла и встала. — Давай лучше утром. Я очень устала и хочу отдохнуть в своей постели. (И неважно, что она никогда раньше в ней не спала.) — Гермиона! — Флёр вскочила с кровати, преодолевая паралич. — Нет, Флёр. Нет. Просто… не сегодня. — Гермиона повернулась и вышла из комнаты, резко закрыв за собой дверь. — Я слишком устала для этого. Флёр опустилась обратно на кровать, прислонилась к изголовью, закрыла глаза и ущипнула себя за переносицу. Она тяжело вздохнула. Откровение, можно было с уверенностью сказать, прошло катастрофически. Она задержалась так, сколько смогла выдержать, пока верх не взяли страх, разум и сердце. Её снедало беспокойство, хотя она понимала, что должна дать Гермионе побыть одной. Она пролежала в постели столько могла. И только потом встала. Натянув халат, Флёр прошла к гостевой спальне, куда, как она предполагала, ушла Гермиона. И точно, из дверной щели доносился свет, развеивая коридорный мрак. Приложив ухо к дверному проему, она почувствовала, что девушка находится по ту сторону. (Она знала, что должна сказать ей.) Флёр осторожно постучалась. Ответа не последовало. — Гермион? — снова тишина. Она попыталась открыть дверь. Заперто. — Гермион, прошу. Впусти. — Молчание. Говоря, Флёр ухватилась за дверную ручку. — Мы можем поговорить? Я хочу тебе рассказать. Правда. Тебе просто нужно набраться чуточку терпения. Я пытаюсь. — Пауза. — Я буду пытаться лучше. — Молчание. — Пожалуйста. Флёр прижалась головой к двери. — Пожалуйста. Мне жаль. Прости. Я повела себя с тобой как самовлюблённая идиотка, думающая только о себе. Ты заслуживаешь знать. И я хочу тебе рассказать. Просто… я не могу просто так взять и поговорить обо всём через закрытую дверь. Пожалуйста, впусти меня. Сквозь дверь она услышала шаги — какое-то движение. Щёлкнул замок и ручка повернулась. Флёр отступила от двери, когда та открылась. В её проёме показалась маленькая светловолосая головка. — Разве ты не видишь, что и так причинила ей немало боли за сегодня? — Даже в темноте тон голоса её младшей сестры полоснул прямо по сердцу. Прежде чем Флёр успела ответить, Габриель закрыла и снова заперла дверь с лаконичным, холодным щелчком. И на мгновение Флёр просто замерла, потрясённая. А после к боли, смущению и чувству вины добавилось чувство предательства. Габриэль её сестра. Неужели она напортачила настолько сильно, что даже родная сестра выступила против неё? (Но ради. Против её глупости.) И разве Габриэль не видела, что Флёр старается? Что ей тоже больно? А, возможно, она так же напугана, как и Гермиона? Но Гермионе было страшно, потому что она не понимала и не знала, а Флёр ей не позволяла узнать. Флёр же боялась, потому что знала всё. Флёр прислонилась к стене и соскользнула по ней на пол, а после закрыла глаза и тяжело вздохнула. Счастливого Рождества.
