Глава 22. Сжав пальцы
17 апреля 2023 г., 21:31
Флёр уже не впервые спала одна. Вполне логично, что большую часть своей жизни она спала одна и, притом, совершенно спокойно. Делить постель с Гермионой она начала только последние несколько дней. (Дней? Чувство, словно недели. Месяцы. Жизни.) Удивительно, как быстро можно привыкнуть к чему-то обыденному, наслаждаться его новизной и свежестью так, как будто оно было всю жизнь и (может это прозвучит глупо, но), как будто так и будет всю жизнь. По крайней мере, должно. Не то чтобы они прекратили спать вместе. (Не прекратят. Не могут. Ей нужна Гермиона.)
Это была не лучшая ночь. Флёр спала одна.
Возможно, дело не совсем в том, что она привыкла спать с Гермионой (привыкла к её теплу, мягкости, уюту), но чувство внутри — оно снедало её. И как бы ни ворочалась и крутилась, она не могла от него избавиться. Она старалась не думать о том, что произошло, но правда ухватилась в неё цепкими коготками. Думать о чём-то другом бессмысленно. Мысли цеплялись за веки, вынуждая держать их открытыми. В голове стояли колоколом слова Гермионы, напоминая опять и опять — то, что она рассказала, недостаточно. Гермиона боялась (её, за неё, за них?). Флёр знала, что незнание пугает её, но знание могло испугать не меньше.
Назад. Вперёд. Флёр уже не знала куда они движутся.
В голове вертелись слова Гермионы, подмечая искренний гнев и страх за то, что её так долго держали в неведении. А мысли то и дело цеплялись за обрывки мыслей и идей о том, как рассказать. Объяснить. Раскрыть. И признаться. Раз за разом она репетировала что сказать, но постоянно всё меняла. Пересматривала. Повторяя только что сказанное и порой забывая о том, что решила сказать до или после. И никогда не придерживалась логической цепочки, которую тщательно выстраивала.
Она не могла уснуть.
За окном был уже поздний вечер и раннее утро, когда Флёр поднялась с постели в надежде, в поисках хоть какого-то облегчения. Ей просто необходимо было двигаться, несмотря на усталость, которая прочно засела в костях, царапала глаза и проникала сквозь кожу. Лёжа здесь, она могла только думать. А её мысли? Её разум был беспощаден.
Не включая свет, она нащупала дорогу во мраке. Протянула руку, провела ею по стене и направилась по маленькому тёмному коридору.
Из-под двери Гермионы лился свет, вторгаясь в темноту (не)приветливым теплом. Она тоже проснулась? Флёр помедлила, прикусив губу. С тех пор, как произнесла их несколько часов назад, из головы не выходили слова Габриэль. Разве Флёр не причинила ей немало боли за сегодня?
Возможно, так и было.
Флёр прошла мимо.
Закрыв за собой дверь, она уселась на бортик ванны и спрятала лицо в ладонях. Мысли не прекращались даже здесь. Спустя время она встала и поплескала водой на лицо. Вода стекала по коже, слабо щекоча, но это лишь немного отвлекало.
Флёр понимала, что нужно поспать. День её вымотал. А ночь без сна от беспокойства не только вредно для здоровья, но и ещё больше усилит усталость. У мамы на кухне есть снотворное. Флёр точно не помнила дозировку, но знала, для того, чтобы унять шальные мысли хватит и пары капель. Да. Это хорошая идея. Завтра от неё не будет толку, если она не уснёт. А уснёт только тогда, когда позволит совесть. А совесть — когда попросит прощения у Гермионы. Или снотворное зелье.
Флёр вытерла лицо мягким полотенцем, и на мгновение ей показалось странным, что полотенце сохранило свою мягкость даже в такое время суток. А прохлада дверной ручки, когда она поворачивала её? Это тоже было странным.
Когда она проходила мимо закрытой двери Гермионы на кухню, то снова приостановилась, задержавшись. Она прижалась ухом к дереву и прислушалась к дыханию любимой. Может быть, если бы она услышала, что Гермиона спит… А потом что?
— Можешь войти, — донёсся тихий голос из-за двери. Знакомый, но какой-то натянутый и измученный. Чужой для ушей Флёр.
Флёр колебалась, взявшись за дверную ручку. Не зная точно, услышала она слова на самом деле или ей это послышалось.
Голос раздался снова, на этот раз более узнаваемый (пестря раздражением):
— Или нет, твой выбор.
Флёр открыла дверь — неужели Габриэль оставила её незапертой после того, как ушла? — но дальше порога не зашла. Гермиона сидела в постели с книгой на коленях — той, которую подарил ей этим утром отец (неужели до сих пор Рождество? Как странно).
— Я видела твою тень из-под двери. Обычно ты не встаёшь посреди ночи, чтобы пойти в туалет.
Флёр пожала плечами.
— Я не могла уснуть.
— Я тоже. — Голос Гермионы прозвучал отстранённым. Она чуть приподняла уголок одеяла. — Ложись.
Флёр на секунду замешкалась, прежде чем закрыть за собой дверь — щелчок был громче, чем она ожидала, — и преодолеть (кажущееся большим) расстояние между ними.
— Я всё ещё злюсь на тебя, — проговорила Гермиона и перевернулась на другой бок спиной к Флёр.
Флёр медленно забралась в кровать и накрылась одеялом. Кровать была значительно меньше той, на которой она спала. Эта была рассчитана на одного человека и вдвоём лежать на ней тесно. Она не знала, стоит ли прикасаться к Гермионе, но учитывая размеры кровати, не прикасаться было просто невозможно. Впрочем она неловко сдвинулась к краю.
— Обними меня, — буркнула Гермиона, отчасти прося. — Утром поговорим.
Молча, Флёр придвинулась ближе и обхватила рукой Гермиону за талию. Несмотря на невысказанное напряжение, в этом моменте было достаточно уюта, чтобы она почувствовала, как разум затихает и отдается потребностям тела. Через окно она увидела первые признаки утра, прежде чем её охватила неописуемая, сильная усталость.
***
Когда Флёр проснулась, то не сразу поняла где находится. Разумеется, раньше она никогда не спала в этой комнате. Да и с чего бы вдруг? Но как только открыла глаза в незнакомом месте, где спала на незнакомой кровати, то слишком быстро осознала все события прошлой ночи, которые всё ещё сильно стрекотали внутри. Но даже тогда она почувствовала сильный упадок сил, прочно осевший в груди. Странности в комнате добавлял и сидящий на прикроватном столике Зефирин. Он уставился на неё немигающим взглядом. А немного повернув голову, Флёр заметила Гермиону, которая сидя за столом прилежно писала Лаванде письмо. — Мне было интересно, когда ты проснешься, — категорично заявила девушка. — Обычно ты так долго не спишь. Собственно, обычно Флёр просыпалась первой. Но сейчас она очень, очень устала. Даже на секунду она задумалась просто перевернуться и снова провалиться в сон. Но только пожала плечами, улёгшись немного повыше. — Я была измотана вечером. — (Их ссорой. Это ведь была она? Или они бы назвали это иначе?) — Я пыталась тебя разбудить, но ты не просыпалась. Флёр прикусила губу. — Я не знала. — А стресс от их ссоры и усталость после вечера? Разумеется, она крепко уснула. Да и что она тогда могла сказать? «Наша ссора меня так измотала, что я просплю немножко дольше. Впрочем, не стоит волноваться. Я буду в порядке». Сейчас-то она понимала, что стоило, стоило сказать хоть что-то. — Твоя мама сказала, что после напряжённого и утомительного дня для человека в твоём положении вполне естественно спать много. И крепко. — Ты говорила обо мне с мамой? — теперь Флёр уселась, испытывая смутную брезгливость от одной только мысли. — Она посоветовала следить за твоим дыханием, — Гермиона ответила несколько отстранённо, но потом продолжила более резко: — Флёр, это не то, что твоя мама должна объяснять мне. — Согласна. Прости. С моей стороны было несправедливо скрывать от тебя столько всего, и я планирую это исправить. Серьёзно. — Флёр прикрыла глаза. Вот она дурёха, вечно придумывала отговорки, чтобы молчать, и причины ничего не говорить, потому что тогда так казалось… проще. Ей нужно научиться, как говорить, как разговаривать. И нужно сделать это сейчас. Не научиться, а знать. Знать как. Она открыла рот. — Что же, мне нужно закончить письмо Лаванде, — проговорила Гермиона, не отрывая глаз от пергамента. Ошеломлённая, Флёр просто кивнула, а невысказанные слова выбили из неё дух. Она откинула в сторону одеяло и поднялась. Гермиона посмотрела на неё с удивлением, как будто ожидала чего-то другого. — Я тогда пойду переоденусь и не буду мешать тебе. — Слова прозвучали дико даже в собственных ушах. Флёр ещё никогда не покидала комнату, когда Гермиона писала письма. Но прежде чем обернуться и удалиться, казалось, будто Гермионе есть что сказать. Однако Флёр не знала так ли это наверняка, а потому просто вышла. Снова в своей спальне она попыталась вспомнить, как дышать так, чтобы не выдать насколько разочарована и растеряна. Она медленно оделась, мучительно задерживаясь на каждой детали платья, от застёжки до складок вокруг бёдер, одновременно страшась возвращаться и волнуясь, что так долго отсутствует. Пожалуй, стоит спуститься сразу завтракать. Но это будет трусостью и лишь всё усложнит. Когда Флёр вернулась в комнату, Гермиона по-прежнему писала. Она задержалась у двери толком не зная, что делать. Гермиона подняла взгляд не сразу (спустя секунды, показавшимися минутами). — Да? — Я думала, мы можем поговорить, — сказала Флёр. — Давай сперва допишу Лаванде. Да ещё и есть охота, — немного колеблясь, ответила Гермиона. Флёр видела, что она боролась с собой, словно желая сказать «да», но была слишком зла и расстроена, чтобы сразу согласиться. — Тогда после завтрака, — не сдавалась Флёр. Гермиона, внимание которой было сосредоточено на письме, снова посмотрела на Флёр. А Флёр сознательно заглянула ей в глаза, что показать, что говорила серьёзно. Гермиона отвела взгляд. — После завтрака, если тебе так нужно, — повторила немного погодя Гермиона. — А теперь, если ты не против, мне нужно закончить письмо. — После завтрака, потому что я хочу, — исправилась Флёр. И снова показалось, что Гермиона хотела что-то сказать, но закрыла рот, а Флёр — дверь. (Она вернула внимание к письму. Прошло уже более четверти часа, как она не написала новой строчки. Она положила голову на колени и, когда убедилась, что Флёр не слышит, тихонько всхлипнула).***
Внизу Флёр застала мать с сестрой сидящими за кухонным столом. Пока мама потягивала кофе, Габриэль рассеянно играла с солонкой. Впрочем она тут же встала и, не удостоив Флёр даже кивком, живо покинула комнату, громко бормоча что-то о дураках и их бедах. Флёр вздохнула себе под нос. — Твоя сестра на тебя злится, — заметила Аполлин, поднеся к губам чашку. — И чтобы ты понимала, я тоже тобой не горжусь. — Флёр прикрыла глаза, обречённо вздохнув, и прошла налить себе кофе, а её мать тем временем продолжила: — Я думала, я ожидала, надеялась, предполагала, что ты ей рассказала. Серьёзно. Буквально час назад она спустилась вниз жутко взволнованная, потому что ты не присыпалась. Она была в отчаянии, Флёр. Отчаянии. Бедная девочка всё спрашивала виновата ли в этом и может стоит что-то сделать. Так что я сказала следить за твоим дыханием. Она, честно говоря, не знала, проснёшься ли ты снова. Мать бросила на неё взгляд, который говорил, что это неприемлемо. — Вчера мы друг друга немного… недопоняли, и это отняло у меня все силы. — Флёр даже не шелохнулась повернуться к ней, пока наливала себе кофе. — Сейчас не время объяснять, что произойдёт. — Да. Не время. Оно было задолго до вчера. Нет. Мне кажется, у вас было не то, что лёгкое недопонимание, а колоссальный недостаток общения. — Аполлин тяжело вздохнула. — Даже не думай пить кофе, пока не примешь двойную дозу. Не будь у нас гостей, а ты — не устрой такой кавардак, то я бы отправила тебя прямиком в постель. Однако, ты должна всё исправить. А потом в постель. Честно говоря, Флёр, я ожидала от тебя большего. Нет ничего хуже, чем огорчить родителей. Флёр обернулась и ущипнула себя за переносицу. И как всё до такого докатилось? Прошло много лет с тех пор, как её в последний раз отчитывали. Она была настолько поражена, что даже не знала, как возмутиться. — Я знаю. Это ошибка. Прости. Поднявшись, Аполлин прошла к шкафу и принялась искать на полках нужное зелье. — Извиняться будешь не передо мной. — Она на мгновение замолчала. А когда заговорила опять, её слова отягощала ответственность: — Флёр, мы вейлы. — Я знаю, — Флёр едва могла сдержать подоспевшее раздражение. Она прекрасно знала, что в ней течёт кровь вейлы. По сути, раз уж на то пошло, она желала, знать об этом меньше. И не быть вейлой. — А я думаю, что нет, Флёр. Не совсем так, судя по тому, как ты себя ведёшь. Ты, кажется, забылась, что мы влюбляется не так, как влюбляются волшебники. Наша любовь принимает иной облик, иные формы. Иное развитие. — Флёр открыла было рот, чтобы возразить, но Аполлин метнула в неё недовольный взгляд, и Флёр живо его закрыла. — В этом вся наша жизнь, Флёр, в любви, которую мы открываем для себя в одночасье. Она нас либо погубит, либо откроет заново. В нас не останется ничего, что не будет изменено или не затронуто. И это наша ответственность, ответственность, Флёр, — подчеркнула она, — просветить избранника о своём особенном состоянии. Мы находимся в чрезвычайно деликатном и хрупком состоянии до тех пор, пока не произойдёт брачный ритуал, и партнёр должен об этом знать. Разумеется, есть некоторые вопросы, которые лучше… обсудить позже, но есть и такие, о которых уже следовало бы поговорить, но я сомневаюсь, что ты это сделала. — Аполлин закрыла дверцу шкафа. — Я не держала её в полном неведении, мама. — Вы с Филиппом, я не понимаю ваше поколение. Один полностью отрицает ритуал, своё происхождение и по-идиотски пытается выковать для себя новую биологию. Тогда как ты? Ты начинаешь ритуал, но медленно шлёшь его к чертям под хвост своей непонятной нуждой держать рот на замке. Неужели ты стыдишься того, что вейла? — Её мать сжала бутылочку с зельем так крепко, что побелели костяшки пальцев. Флёр молча махнула головой нет. — Ты сводишь меня с ума. Пожалуйста, просто скажи Гермионе правду. И сделай это поскорее. Нет ничего плохого в том, чтобы быть влюблённой вейлой, и в этом нечего бояться. Флёр кивнула, с каждой секундой чувствуя всё больший стыд. — Я знаю, мам. — А я знаю, что ты знаешь, Флёр. Но я бы хотела, чтобы ты перестала просто знать и начала уже что-то делать со своими знаниями, — Аполлин передала ей бутлочку. — Своим молчанием ты вредишь не только себе. Даже Габриэль это понимает. Дело теперь не только в тебе. — Габриэль чрезвычайно умная девочка. — Приняв бутылочку, Флёр отставила чашку с кофе и откупорила зелье. — Мы сейчас говорим не о Габриэль, хотя многого ума не нужно, чтобы понять насколько ты себе вредишь. Флёр решила не отвечать, поскольку понимала, что ответ будет излишним. Вместо этого она морально приготовилась к приёму зелья. А когда поднесла бутылочку к губам, её взгляд остановился на вошедшей в комнату Гермионе. Хоть последняя и знала, что она ежедневно принимает зелье (и будет ещё в нём нуждаться, пока не будет завершён ритуал), Флёр сомневалась, что Гермиона когда-либо видела, как она его принимала. Светловолосая всегда была осторожна в этом вопросе, всегда стыдилась своего лица после того, как ощущала привкус зелья. Стыдилась того, что ей приходится его принимать. Стыдилась того, что она слаба и зависима. Прекрасно понимая, что теперь на неё смотрят, Флёр приготовилась к неповторимому гадкому привкусу во рту. И как и каждый день после возвращения домой с турнира, она чуть не подавилась и не выплюнула зелье. (Каким было бы её состояние, если бы она призналась раньше?). Это был вкус, к которому она никогда не привыкнет. И теперь такой момент слабости увидела Гермиона. (Может быть, пришло время.)***
Завтрак выдался напряжённым. Неуютная тишина перемежалось только стуком чашки с кофе Аполлин о столешницу и перестуком столовых приборов по тарелкам. После Гермиона быстро ушла, сославшись на почти отчаянную необходимость принять душ. Чувствуя себя беспомощной и подавленной, Флёр помогла матери убраться. Впрочем Аполлин только покачала головой на все её попытки, как делают родители, когда их ребенок совершает ошибку, но они ничего не могли сделать, кроме как надеяться, что этот опыт окажется не слишком болезненным. Такое порицание давило на совесть гораздо сильнее, чем нравоучения. Вскоре Флёр нашла причину подняться наверх, чтобы подождать Гермиону. Она не знала где лучше ждать. Ждать в комнате Гермионы казалось неправильным, но было не похоже, что сама Гермиона самовольно решится прийти к ней. И вот, наверное, так Флёр обнаружила себя сидящей на ступеньках заднего крыльца смотря на небо. Или, может быть, не так, а почему. Она не оглянулась, когда открылась дверь позади и едва повернула голову, когда знакомая фигурка уселась рядом. — Я искала тебя, — пояснила Гермиона тоном гораздо тише, чем обычно. Её волосы были всё ещё влажными после душа, капельки воды с них падали промачивая ткань кофты на плечах. — И вот я здесь. — Флёр не смогла скрыть усталость в голосе. Ей нужно поспать. Нужно всё исправить. — Что делаешь? — Думаю, — односложно ответила она и пожала плечами. — О чём? — О воздушном змее, — без заминки произнесла Флёр. Она протянула руку вверх, словно проверяя мир, готов ли он принять ещё одного змея в свои небеса. — Хотя не уверена, что сегодня достаточно ветрено. Но мне бы хотелось думать, что да. — Теперь она полностью взглянула на девушку. — А ты что думаешь? — Я думала, мы поговорим, — немного погода заговорила Гермиона. — Ты была в душе. — И упустила возможность? — Нет. — Пауза. Теперь она полностью к ней повернулась. — Я бы хотела объяснить свои действия и слова. Или их отсутствие. Дело не в том, что я не хочу говорить тебе, или что не доверяю. Просто… просто не знаю, как сказать то, что нужно сказать. — Думаешь, у тебя получится? — Думаю, мне нужно терпение, но первые несколько предложений я уже придумала. — Флёр, мне нужно куда больше, чем несколько предложений. — Я знаю. — Флёр крепко сжимала в кулаке все секреты, слабость и изнеможение от того и другого. Она скрывала всё, чтобы удержать Гермиону при себе. Но теперь поняла, что своими действиями лишь её отталкивала. И когда заглянула ей в лицо, на нём не было злости. Лишь беспокойство и искренняя забота. Пришло время отпустить всё то, за что она так крепко держалась.
