Aucune Defense Pour Toi

      Флёр тяжело вздохнула. Её глаза снова устремились в усталое серое небо. (Усталое, как и она.) Глядя на медленно движущиеся облака, она собралась с мыслями и упорядочила разум, готовясь к разговору с Гермионой. А сама Гермиона молча сидела рядом в тревожном ожидании. (Или это просто тревога?) Когда Флёр перевела на неё взгляд с неба, то поняла, что не может точно описать выражение лица девушки. Неважно. Её слова, скорее всего, быстро изменят это выражение на другое. И оно потребует нового имени, другого названия, другого рода прилагательное. Мысль о том, что придётся давать названия каждому выражению лица, выматывала ещё больше.       Флёр нетвердо встала и протянула Гермионе руку.       — Мне нужно многое тебе сказать. — Она на мгновение оглянулась через плечо. — Далеко я не уйду, но я бы хотела провести этот разговор в более… уединённом месте. И желательно с видом на океан.       И вот они вышли с заднего двора, не зная, что и сказать, а потому просто промолчали. То, что началось с держания за руки, быстро переросло — и обеим было бы трудно объяснить, как и когда именно это произошло, — в то, что Флёр стала опираться на Гермиону для поддержки. Это произошло естественно. А в случае с Флёр — то, что произошло естественно, было необходимо. (Обе согласились бы, однако, что смена позиций изначально не была связана со здоровьем Флёр).       Они не ушли далеко, лишь немного поднялись на соседний холм. Достаточно далеко от дома, чтобы Флёр чувствовала себя уютно. Достаточно далеко на холме, чтобы увидеть океан.       Флёр присела на землю со звучным вздохом. Какое-то время они просто сидели и смотрели на океан. Гермиона сидела молча, глядя на бьющиеся друг о друга волны. (Ожидая. Разрываясь между тревогой и любопытством.) А Флёр всецело посвятила себя дыханию и мыслям. В (неловкой) тишине она стиснула Гермионе ладонь. И Гермиона ответила тем же. (Мгновение краткого комфорта, секунды надежды.) Когда их взгляды встретились, полный тревоги взгляд Гермионы лишь сильнее переполнил чашу терпения Флёр. Однако отступать уже некуда.       — Кое-что ты уже знаешь, но, пожалуй, стоит повторить, только в другом свете. В прошлом году я прибыла в Хогвартс не только, чтобы учить. Ещё летом я написала Дамблдору письмо о своём… связанным с тобой состоянии. Не могу сказать, чего я вообще ожидала поступая так. Знала только, что… готова была выть от отчаяния. — Флёр тихо вздохнула. — Его ответом стало официальное приглашение обучать защите от Тёмных искусств в Хогвартсе. Поначалу я не хотела.       — Но ты приняла предложение.       — У меня не было выбора. Только так я могла быть с тобой… — С каждым словом Флёр чувствовала себя всё более беззащитной, более обнаженной и уязвимой. — Поэтому я бросила работу в Гринготтсе ради работы, к которой у меня не было как ни желания, так и подготовки. Но Дамблдора, похоже, это не волновало. В отличие от других, но это не важно. Ты ведь это хотела узнать, когда начала меня исследовать, oui?       Когда Флёр заговорила, её взгляд остался прикован к океану. В некотором смысле океан был тихим. Прошёл всего один день с Рождества, и корабли по-прежнему стояли пришвартованные в доках. Большинство готовились к отплытию, как считала Флёр, но сейчас они мирно простаивали на пристани. (Флёр как никогда хотела вот так вот мирно лежать, прижавшись к сонной Гермионе.) Однако волны, как всегда, накатывали и отступали, то разбиваясь, то шумя о берег, слишком важные для человеческого календаря да размышлений. Это типичная картина нужд океана. Флёр наблюдала за его волнами, боясь взглянуть на любимую… Как и всегда, это завораживало. И в нём она нашла малейший намёк на утешение.       — Хотела, да, — Гермиона кивнула, тщательно раздумывая про себя над словами Флёр. Однако сейчас она хотела узнать не это. Или, правильнее сказать, она хотела узнать нечто большее, и причина приезда теперь волновала её меньше всего. — Получается, твоё тогдашнее состояние было… то есть, тебе нездоровилось, когда ты прибыла в Хогвартс. Я не догадывалась. — Секундная заминка. — Тебя тяжело читать, как открытую книгу.       — Тогда, как и сейчас, я не нахожусь на волоске от смерти. Но время… С таким состоянием я живу с семнадцати лет. И, похоже, оно успело оставить на мне свой отпечаток. — Флёр пожала плечами, а затем продолжила, как бы объясняя: — Я влюбилась в тебя, как только увидела. Как и происходит с моим видом. — Её голос ровный, спокойный. Но взгляд, казалось, устремлён куда-то вдаль, борясь с чем-то. С улыбкой может. На неё нахлынули воспоминания. — Ты была в Большом зале. Разговаривала. Улыбалась. — Флёр покачала головой. Появившаяся на её лице мягкая улыбка исчезла, когда она продолжила говорить: — Вскоре после этого я начала… болеть, если не сказать хуже.       — Я едва помню тот вечер, — немного погодя, едва ли не с сожалением, призналась Гермиона. А то, что помнила, точно не включало Флёр.       — Да и с чего бы? — совсем как ребёнок, Флёр сковырнула пальцем землю. — Когда ты читала мою книгу, то несомненно прочла отрывок, в котором говорилось, что люди с кровью вейлы влюбляются с первого взгляда и на всю жизнь. — Она ненадолго замолчала. Чтобы отдышаться. Чтобы решить, что говорить дальше. Но Гермиона хотела знать всё, всю правду. До чего же опасная перспектива. — Но это необязательно так. По крайней мере, для полукровок.       Гермиона повернулась лицом к доселе старательно избегающей смотреть на неё Флёр, её взгляд в который раз метнулся на море. Казалось, будто всё ею сказанное ложь.       — Что, прости?       — Когда одна вейла влюбляется в другую, то это почти всегда взаимно, а узы между ними скрепляются едва ли не сразу. Вскоре за этим следует брачный ритуал. Порой он длится часы, а порой — недели, если не меньше. Однако сложности возникли, когда вейлы начали влюбляться в людей. И весь процесс связывания, происходивший доселе в течение нескольких мгновений и считавшийся само собой разумеющимся, изменился. Или, правильней сказать, он стал куда более сложным. — Тишина. — Ладно, пожалуй, это не самое лучшее определение, но, полагаю, ты ухватила суть. К тому же нужно ещё и о потомках подумать. С появлением человеческой крови брачный ритуал проходит более… «медленно», как выразилась бы ты. Возможно, ситуацию немного сглаживает кровь волшебников. Хотя трудно сказать насколько: браки между вейлами и волшебниками — понятие ещё совсем новое. А поскольку мы предпочитаем хранить секреты под семью замками, особенно учитывая события последней войны, было проведено не так уж много исследований на эту тему. Наши отношения… моё состояние — всё имеет свои вариации, которые до сих пор до конца не изучены.       — Это не самая приятная новость.       — Волшебники привнесли новый набор биологических проблем, общественных устоев и традиций. И это…       — Всё усложняет. Я в курсе, — устало договорила за неё Гермиона. — Тогда обучи меня своей культуре. Получше объясни о своём состоянии. И что это за зелье, которое ты постоянно принимаешь? И как… как мы стали связаны?       Флёр сморгнула, потрясённая таким шквалом вопросов. Она прикусила губу, решая, на какие из них и каким образом отвечать.       — Для тех, в ком течёт кровь вейл, любовь нужна как… ну… она необходима. После любви всё вторично. Такова наша культура: любовь, чувственность, сексуальность, но самое главное — семья. — Она вздохнула. — И, в каком-то смысле, моё состояние — это нехватка любви. А зелье — временное решение, пока я не буду с кем-то связана и не совершу брачный ритуал.       — Значит, чтобы ты, ну… нам нужно стать связанными. Как это сделать, Флёр? — медленно спросила Гермиона, словно прорабатывая каждое слово и произнося его только тогда, когда имела в виду.       — Есть момент перед тем, как влюбиться, когда ты говоришь: «да, я согласна на эту любовь». И таких моментов, мне кажется, несколько. «Да» чувству, «да» его признанию и «да» действию в соответствии с ним. «Да» чтобы посвятить себя ему, больше, сильнее. Вперёд. «Да» каждому утру, когда ты просыпаешься и снова решаешь, что оно того стоит. — Флёр прервалась на мгновение, чтобы отдышаться, подумать. — Возможно я отвлеклась, но не думаю, что мы всегда осознанно говорим это «да», но делаем так постоянно. Впрочем, у меня нет большого опыта в таких вопросах, а потому я могу ошибаться. Возможно такое происходит только с вейлами. Не знаю точно. Но для того, чтобы стать связанными, лучшим объяснением будет то, что нам обеим нужно сказать «да».       — «Да» чему?       Флёр заговорила, по-прежнему не глядя на Гермиону:        — Когда я увидела тебя в Большом зале, меня испугало то, как много я почувствовала едва только завидев. Не знаю смогу ли когда-нибудь по-настоящему объяснить тебе это чувство, когда я… У меня как будто остановилось сердце, а когда забилось вновь, то навсегда изменилось в то мгновение, когда я тебя увидела. Ты была самой прекрасным человеком, которого я когда-либо видела. А в твоих глазах было нечто такое, некая страсть… — Флёр невольно улыбнулась, заново переживая момент. — Твои глаза ещё одно, что я не могу описать словами, неважно на скольких бы языках я не изъяснялась. Однако тогда, даже того не понимая, я сказала «да» и согласилась на все последствия любви к тебе. Я не могла не посвятить себя этому. В некотором роде моё «да» было тихим. Честно говоря, до прошлого года я даже не понимала, что сказала его. Но потом до меня дошло. Как ни крути, но я была такой… — Она слегка запнулась. — Мы ведь даже не разговаривали.       — Что значит, ты не знала до прошлого года?       — Это напугало меня, Гермион. Ты и только. По множеству причин я испугалась тому, что испытала к тебе. Начать хотя бы с того, что ты девушка, и я этого не ожидала. Хотя в душе, пожалуй, понимала, что такое возможно. Да вот только хотелось ли? — Флёр покачала головой. — Никто не хочет смело смотреть в лицо тому, насколько не такой, как все. А ты была юна. Так юна. Ты казалась мне почти ребёнком. — Прежде чем Гермиона успела возразить, она добавила: — Разница между семнадцатью и четырнадцатью кажется куда больше, чем между нами сейчас.       — Ты по-прежнему моя преподавательница. — Гермиона подняла бровь.        — Верно, и, думаю, мы обе согласимся, что то, что я твоя преподавательница, не делает погоду лучше. — Пытаясь найти в себе силы продолжать, Флёр прикусила губу. — И вот я сказала тебе «да», а потом сбежала, обманывая себя, считая, будто у меня ещё есть время, что я могу… если захочу… Что я ещё не сказала «да». — Она снова покачала головой, а после опустила взгляд, подальше от неба, океана и Гермионы. Придумать способ немного отвлечься от темы и от отступлений. — Я правда не знаю, как это объяснить. В какой-то момент ритуал займёт… более значимую роль в наших отношениях. Тогда как я бы хотела, чтобы они развивались плавно. А моё здоровье не стояло на первом месте при принятии решений о наших обязательствах и наших… привязанностях. Да вот когда-то это станет проблемой, и я думаю, моё молчание сделало его таким гораздо раньше, чем нужно.       — Мне нужно знать, Флёр. Нужно знать, что ты мне доверяешь. — В тоне голоса Гермионы прозвучала настойчивость и мольба, за которой едва могла укрыться обида.       — В этих отношениях ты чувствуешь себя кем угодно, но не любимой… Это у меня получилось неумышленно. Я вверяю тебе свою жизнь. — Как и многое другое, модель их поведения в отношениях была сложной. Раз уж на то пошло, поняла она, отсутствие общения стало своего рода странной компенсацией за испытываемые уязвимость, слабость и полную зависимость. Но это не оправдание, а простое осознание. — Есть много чего, что я бы хотела тебе рассказать, Гермион, как и много о чем — промолчать. Но ты должна понять, что я два года считала, будто ещё не привязана к тебе, считала, что у меня ещё есть время.       — Погоди… в смысле… — Внезапно испуганная тем, в чем могла признаться её возлюбленная, Гермиона не знала, что и сказать. — Ты о чём?       — Наши тела слабеют не сразу, а вскоре после, как становится ясно, что влюбленность остаётся без ответа. — Слова казались горькими даже на собственном языке. Неужели у Флёр получится всё рассказать? А стоит ли оно того?       — Насколько быстро это «вскоре»?       — Где-то за несколько месяцев. — Флёр замолчала. — Уже ко второму заданию у меня развилось недомогание.       — Флёр, ты лечилась? — Когда Флёр не ответила, Гермиона повторила: — Флёр, ты что-то делала со своим состоянием?       — Гермион, прошу, позже отчитаешь за турнир. Я пытаюсь объяснить… — с неохотой начала, да не успела толком возразить Флёр.       — Значит не делала? Когда ты начала лечиться?       — Нет, не делала. Пожалуйста, я пытаюсь рассказать тебе о том, что не так-то и легко сказать, — взмолилась Флёр. Она набралась смелости найти слова, чтобы объяснить не поддающееся объяснению, а Гермиона, видите ли, ругает её за то, что она не позаботилась о себе три года назад. Обидно, между прочим.       — Флёр, когда ты начала лечиться? — продолжила Гермиона. Флёр почти слышала беспокойство на её лице. Но по-прежнему не поднимала взгляд. Казалось, прошли годы с тех пор, как она в последний раз осмелилась взглянуть на свою девушку. Она знала, что трусиха.       — Где-то в середине июля того же года, — вздохнув, призналась Флёр. Ей нужно планомерно, шаг за шагом выстраивать свою защиту в споре с упрямой Гермионой, однако сегодня явно не тот день, чтобы пытаться; она очень устала. — Когда я вернулась, то сильно переживала по поводу Седрика и турнира. Только в июле родители поняли, что я переживаю ещё из-за тебя, а моя слабость больше не связана с хандрой.       — Значит, ты прошла весь турнир… Флёр, ты могла убить себя! Разве ты не понимаешь, насколько это было опасно? — в недоумении вскипела Гермиона. — Ты кому-нибудь рассказывала?       — Ты не первая, кто так говорил. Но я выжила. У нас, у Делакуров, крепкие тела, — Флёр слабо улыбнулась.       — Если так происходило целый год, то почему ты?.. То есть, ты едва меня замечала, — в голосе Гермионы прозвучало смятение, словно в том, что сказала Флёр, не было толку.       — Хоть мы и начинаем слабеть, полукровки не сразу привязываются к своему суженному. Мы способны оправиться, жить дальше и найти другого. Хотя на всё про всё не так уж и много времени. Однако некоторые всё же пытаются. И им даже удавалось.       — Ты говоришь о Филиппе, — с неким сомнением произнесла Гермиона. Она не хотела слушать дальнейший рассказ. Как не хотела его рассказывать и сама Флёр.       — И себе, — неуверенно добавила она, всё так же продолжая глядеть то на океан, то стыдливо — в землю. — Ты была ребёнком, а моя жизнь, мое здравие и счастье отчасти уже были в твоих руках. — Флёр покачала головой, едва ли не сразу сожалея о подобранных словах. — Нет, я неправильно выразилась. Прости. Я имела в виду, что не смогла отыскать в себе смелость ухаживать за четырнадцатилетней девочкой, пришедшей на Святочный Бал с лучшим образцом славы и мужественности. Я не буч, Гермион. По сути, я никогда им и не была.       — Я никогда не просила тебя быть… — с возмущением заговорила Гермиона, в её голосе отчетливо зазвучали нотки обиды.       — Я знаю теперь, Гермион. Но я не знала наверняка, насколько расположенной будет девочка-подросток к нетрадиционной ориентации, итогом которой станут долгосрочные отношения. Впрочем, тогда я понимала, что слабею, а время, как песок, бежит сквозь пальцы. Я не знала сколько точно мне осталось, а потому пришлось решать: попробовать с тобой или найти другого. — Флёр поняла, что оправдывает свои действия.       — И почти три года ты пыталась встречаться с кем-то другим. — В замечании Гермионы прозвучала резкая горечь, которая уколола Флёр сильнее, чем ей хотелось бы признать. И если раньше ей не хватало духу прямо взглянуть на неё, то сейчас это было почти невозможно. Однако краем глаза Флёр заметила, как по щеке Гермионы скатилась одинокая слезинка.       — Гермиона, прошу, подумай сама — разве я могла подойти к тебе тогда и признаться в чувствах?       Гермиона открыла рот, но тут же его закрыла. Наконец она неохотно заговорила:       — Нет. В тот год я и так была сыта этим по горло.       — Итак я постаралась жить дальше, но сердце… не смогло. Я не смогла, — произнесла Флёр тихо и почти с мольбой. С мольбой о чём? О понимании? Прощении? — И присматриваясь к другим, к кому-нибудь более… мужественному, я всё так же продолжала твердить себе, что будь ты постарше, однажды мы бы пересеклись в Косом переулке и… Это всё глупые фантазии. Понимаешь, Гермион, я никогда от тебя не отказывалась, я продолжала лелеять надежду. Но поняла это не сразу. А вместо этого по-дурацки пыталась… — Флёр махнула головой. Она не могла сказать. Это слишком тяжело.       — Кто он? Их было несколько? — Боль в голосе Гермионы попала в самую точку, в то, чего Флёр не хватало смелости озвучить. Она пронзила Флёр в самое сердце. Как будто ей и так уже не было много.       — Был только один, — Флёр тяжело вздохнула, пристыженная. Она прикусила губу.       — Кто?       Тишина. Флёр затеребила кольцо на пальце.       — Билл Уизли. — Имя прозвучало скорее как вздох, нежели слова. Его легко можно было пропустить мимо ушей.       — В прошлом году Рон считал, что между вами что-то происходит. Тогда мне… было не интересно. — Было тяжело понять тон голоса Гермионы, а Флёр по-прежнему боялась на неё взглянуть.       Она повесила голову.       — По правде говоря, мне тогда тоже было не интересно. Я не хвастаюсь, но ты должна понимать, что ничего не было. В мыслях мы оба были с другими. И всего лишь пытались обмануть себя. Даже до того, как он узнал твоё имя, он продолжал уговаривать меня попробовать с тобой. У него были некие подозрения о моей ориентации. (Как у неё о его, однако сейчас не время разглагольствовать.) — Он пожелал мне, — нам, — удачи, когда я уехала в Хогвартс.       — Значит, до Хогвартса вы… — Гермиона звучала так, словно подавилась словами.       — Нет, Гермион. Мы расстались почти год назад. И провели вместе не больше одного месяца. Но как и раньше, мы продолжаем дружить. — Они не разговаривали вот уже несколько месяцев, но Флёр знала, что если напишет, то он обязательно ответит. — Как бы не было тяжело произносить, но есть кое-что… в чём я никогда не смогу признаться родителям.       — То есть? Почему?       — Хоть даже если я не до конца тогда понимала, но я уже сказала «да»; я уже была частично к тебе привязанной. А потому попробовать встречаться с другим… Это табу. Безобразие. Вот почему родные так недовольны Филиппом. Он уже нашёл свою половинку, но избегает её и пробует встречаться с другими, к которым ничего не чувствует. — Прижав ко лбу ладонь, она покачала головой.       — Значит твои родные не в курсе о Билле?       — И никогда не узнают, — Флёр передёрнула плечами. — от меня отрекутся. Я стану скандалом, ещё одним позором для семьи.       Заминка. За время разговора Флёр не могла сказать, когда они разняли руки. Однако сейчас именно Гермиона накрыла её ладонь своей и стиснула. И Флёр улыбнулась, смотря на их руки. Теперь настал черёд говорить Гермионы:       — На каком этапе в этом связывании мы сейчас, Флёр?       Флёр тяжело вздохнула.       — На том, что всё ещё обратимо.       — Как это «обратимо»? — голос Гермионы тихий. Не шепот, но едва слышимый. Дрожащий. Словно того, что сказала Флёр было мало.       — Официально связывание начинается вместе с брачным ритуалом. В некотором роде это как помолвка. Но нерушимая. И когда я стану полностью к тебе привязанной… Как бы так объяснить? С точки зрения биологии и культуры то, что я чувствую к тебе сейчас, не считается любовью в полном смысле этого слова. — Она замолчала, чтобы перевести дыхание и попытаться выбить застрявшие в горле слова. — Я не говорю, что это легко или приятно. Оправиться от любви не так-то и просто и это не считая проблем со здоровьем, которые как-никогда влияют на наши отношения. Но в теории всё возможно. — По мере того как она говорила, ей становилось всё труднее дышать. Это всё — не то, что хотелось рассказать. — Тебе это важно знать, потому что, как только мы станем едины, пути назад уже не будет. Никаких задних мыслей. И это большая просьба для меня, я понимаю.       — Флёр, я уже знала об этом выборе.       Флёр мечтала не продолжать, мечтала, что говорить дальше не придётся. Но таково правило. Встречаясь с волшебником, ты всегда должен предоставить ему право выбора.       — Прямо сейчас, если ты встанешь, уйдёшь и никогда больше не захочешь со мной разговаривать, ты разрушишь всё то, что мы создали. Мы будем вольны начать всё снова или вольны найти других. Но так будет недолго. Как только… ты скажешь «да», пути назад уже не будет.       — И… и чего ты хочешь? Чтобы я сказала «нет»? — голос Гермионы задрожал. — Вот почему рассказала о Билле? И замалчиваешь о ритуале и своём здоровье? Ты хочешь всё закончить, попробовать с кем-то другим? Но ты уже согласилась, а значит…       Флёр протянула руку и нежно коснулась щеки Гермионы. Впервые с начала разговора она осмелилась посмотреть ей в глаза. Гермиона тут же замолчала. Поначалу казалось, что она хотела отпрянуть, но спустя секунду колебаний, подалась к прикосновению навстречу.       — Я не могу передать словами, как сильно я… Это последнее со всего мыслимого, чего я хочу. Я люблю тебя до безумия, Гермион. Куда больше, чем могу объяснить. Но быть со мной не так-то просто. У нас мало места для ошибок.       — Я знаю, Флёр. — Взгляд Гермионы упрям, настойчив.       — У меня нет времени ждать, пока ты будешь готова, Гермион. Даже наш вчерашний спор…       — О скольки времени мы говорим? Сколько у нас есть на самом деле? — Гермиона накрыла ладонь Флёр своей. И решительно на неё взглянула, ни на секунду не позволяя отвести от себя взгляд.       — От начала ритуала и до полного связывания? Месяцы. В лучшем случае год. Но не больше.       — А от сейчас и до того, как мы должны быть связаны?       Флёр прикусила губу. Попыталась отвернуться, но этот взгляд в глазах Гермионы… не получилось.       — Гораздо меньше, — почти шепотом ответила она.       — Мы сейчас о месяцах, неделях? Или днях?       — Где-то от нескольких недель до месяцев, я думаю. Тяжело сказать точнее, если честно.       — Тогда почему ты меня отталкиваешь? — теперь слезы свободно текли по щекам Гермионы. Флёр смахнула их пальцем, прежде чем поцеловать там, где они продолжили бежать.       — Это последнее, чего бы я хотела. Но ты обязана знать. Если это, если я действительно не то, что тебе нужно, тогда у тебя ещё есть шанс… Я лучше умру в одиночестве, чем хоть на минуту задумаюсь, что ты можешь быть счастливее с кем-то другим, чем была бы со мной из жалости. Я желаю для тебя лишь всего самого лучшего, а если это «лучшее» будет не со мной, то…       — Флёр остановись. Сейчас же. — Гермиона замотала головой, слезы по-прежнему стекали по её щекам, несмотря на тщетные попытки Флёр остановить их. Её полный решимости взгляд казался сердитым, хоть и не терял нежности. — Кто может быть другим? Кто? Никто. Думаешь, я не знаю, что значит быть с тобой? С самого начала я всецело понимала каковы будут последствия этого — нас. Я с тобой не из жалости или жертвенности, чтобы тебе было лучше. Я с тобой, потому что сама так хочу, потому что не могу быть иначе. Я не говорю, что не подавлена или напугана. Потому что это так. Я боюсь постоянно. Та, которой я дорожу, и та, которую люблю, невероятно больна. А я каким-то образом способна её излечить, но она почему-то не говорит как. Так что да, иногда мне кажется, что я не в себе. Потому что, как бы я ни заботилась о тебе, ты упираешься, как будто пытаешься защитить меня от самой себя. Как бы мне ни было страшно, ты не такая уж страшная, Флёр. — Когда Флёр попыталась возразить, она приложила к её губам палец. — Я сижу здесь, рядом с тобой потому, что сама так хочу. И покуда этот разговор выжимает из меня все соки, я не могу быть в другом месте. И прости, но я не думаю, что смогу оправиться и жить дальше. Так как же ты посмела, нет, правда, как тебе вообще хватило духу сказать мне, что любишь меня в первый раз, а потом заявить, что «давай расстанемся «, чтобы мне было легче? Черт возьми, я хотела дорожить тем первым разом, когда ты сказала «я люблю тебя». Так как, блядь, ты смеешь. Как. Блядь. Ты. Смеешь. (Вперед.)       Не говоря ни слова, Флёр тут же обняла её и крепко к себе прижала. Они покачивались взад-вперёд, Гермиона тихо всхлипывала, уткнувшись носом ей в плечо, тогда как Флёр молча глотала слёзы. Она даже не пыталась их смахнуть, всецело принимая каждую слезинку и то, какой разбитой сейчас выглядит.       — Почему ты так боишься, что я сломаю тебя? Неужели ты не понимаешь, что это последнее, чего я хочу? — забубнела смазано, тихо и умоляюще ей в плечо Гермиона. — И почему ты так уверена, что отпугнёшь меня?       — Прости. Я вела себя, как полная дура, да?       — И задница.       — И задница. — повторила Флёр и поцеловала её в макушку. Они просидели так дольше всего, отчаянно прижимаясь друг к другу, с закрытыми глазами. Казалось, они могли выдержать только ощущение, прикосновение тел друг друга. Со временем Флёр открыла глаза и посмотрела на океан. Она понятия не имела сколько времени прошло и проходит сейчас.       — Ещё раз так заговоришь, и я тебя ударю.       — Буду иметь в виду, — Флёр мягко улыбнулась себе под нос. Подцепив подбородок Гермионы пальцами, она заглянула ей прямо в глаза. — Я люблю тебя, Гермион.       И Гермиона ответила мягким, любящим поцелуем, наполненным страстью и преданностью. Самый искренний ответ, который она могла дать в тот момент.

***

      Габриэль нашла их двадцать минут спустя, лежащими бок о бок в объятиях друг друга и молча смотрящими на океан. Флёр то и дело дремала, пытаясь отыскать в себе силы вернуться в дом и не дать Гермионе понять, как слабой себя чувствовала. Они прошли долгий путь, но она всё так же стыдилась, всё так же стеснялась своей уязвимости.       — Меня прислала найти вас мама. Прервала мою репетицию и сказала сильно не шуметь, так как у вас может быть напряжённый разговор. — Габриэль покачала головой, глядя на них. В её глазах читалось облегчение, что они так спокойно и любяще обнимают друг друга.       — Сперва мне не разрешают репетировать целую неделю, потому что, видите ли, все так заняты и напряжены из-за праздника, а потом, когда я наконец-то выкроила минутку, меня отправляют проверить всё ли у вас в порядке. Что так и есть. Очевидно. Потому что Гермиона слишком умна, чтобы позволить тебе вести себя как дура, Флёр. — Она ненадолго замолчала, упиваясь раздражением сестры. — Ну хоть вы тут не гадничаете.       — И тебе привет, Габи, — улыбнулась Флёр.       Габриэль пожала плечами, на её лице явно читалось облегчение. Она даже слегка улыбнулась.       — Приятно видеть, что ты снова хорошо выглядишь. Или, по крайней мере, начинаешь так выглядеть. Пойдём в дом. Мама говорит, тебе пора выпить ещё одно зелье.       Медленно и шатко Флер поднялась на ноги. Однако, как только встала, у неё тотчас же закружилась голова. Шатаясь, она почувствовала, как к ней с двух сторон протянулись руки, чтобы поддержать. И так она и отправилась медленно в свой дом, опираясь, насколько позволяла ей гордость, и на сестру, и на свою девушку.       — Чудно. Теперь мама отправит тебя прямиком в постель. Тогда мне придётся развлекать Гермиону, вести себя тихо и дать тебе выспаться. Так и думала. А я только научилась отстукивать на барабанах приличный ритм.       — На барабанах? — встряла обычно наслаждавшаяся сестринскими перепалками Гермиона.       — О, так Габриэль тебе не рассказала? Она пытается создать квинтет, — заулыбалась Флёр.       — Пытается?       — Это оказалось гораздо тяжелее, чем я думала, — хмуро заметила Габриэль. — Мама продолжает закапывать мой дар. А мне нужно придумать как заставить инструменты играть друг другу в такт.       — Должно быть, твой дар решил взять выходной, когда ты училась играть на трубе, — подтрунила Флёр. Хотя в тайне она была весьма впечатлена сестрой. То, что пыталась сделать Габриэль, было магией высокого уровня. И хотя это получалось у неё не шибко быстро, но, на удивление, гладко.       — Мой талант не лежит к духовым инструментам. — Габриэль высунула язык. — Мне вот больше нравятся барабаны, гитары и клавишные. Словом все клёвые инструменты.       — Не говоря уже о треугольнике, — в шутку добавила Гермиона.       — О, разумеется, нет. Это первый и единственный инструмент, мастерство игры на котором Габриэль отточила до совершенства. — Хоть Флёр и подшучивала, она говорила правду.       — Скоро я и другие отточу, спасибо. Как будто твоё преподавание прошло чудесно. Всё, что тебе удалось, это соблазнить одну из своих учениц.       — Всё, что мне удалось? Чтобы ты понимала, она совершенно невыносима, а по упрямству готова переплюнуть ослёнка. Готова поспорить, Гермиона куда тяжелее барабанов, м?       — А как же, — Габриэль сдула с лица несколько растрепавшихся волос.       — Эй! — Гермиона озорно толкнула Флёр.       — По крайней мере, мои барабаны не грубые, — заметила Габриэль, так же легонько её толкнув.       — Ты завидуешь, что твои барабаны не такие привлекательны, как моя Гермиона, — Флёр игриво улыбнулась.       — Твоя Гермиона? — переспросила, подняв бровь, Гермиона.       — Моя, — улыбнулась Флёр.       Габриэль снова не сильно её пихнула, на что Гермиона ответила тем же.       — Хватит гадничать.       — Вы должны были помочь мне дойти в дом, а не толкаться.       — Ну простите, ваша светлость, но чья это вообще была затея отправиться на прогулку в таком-то состоянии? — Гермиона покачала головой, улыбаясь.       — Как моя девушка, я считаю, это твой долг — отговаривать меня от идиотских поступков, м?       — Ох, теперь я понимаю к чему ты клонишь.       — Нет, правда. Завязывайте. У меня аллергия на гадость. Нам осталось всего ничего, а Флёр уже плетётся хуже хромой каракатицы.