Непосильная задача / Herculean Task

«Wise men say Only fools rush in, But I can't help Falling in love with you». Falling in Love – Элвис Пресли.

Сейчас Том помнит, как это было в самом начале. Всепоглощающая паника, ощущение пульсирующей боли в легких, словно птица залетела в клетку его сердца и пытается вырваться обратно. Все мысли, вся логика одним махом покинули его мозг, когда Том Риддл уставился на то, что свернулось у него на ладони. Лепесток розы. Этого не должно было произойти. И все же он лежит на его ладони. Само его существование насмехается над ним. Он сжимает лепесток, все его тело напрягается, когда он размышляет. Его первый инстинкт – произнести заклинание. Оно вырвет эти цветы с корнем, а воспоминания – из его мозга. Не безболезненно, не без последствий, но гораздо предпочтительнее смерти. Его пальцы судорожно сжимают палочку. Медленно, с трудом, он достает ее из мантии. Смотрит. Смотрит прямо на нее. Балансирует, как будто если подождать еще мгновение, то появится альтернативное решение. Этого не происходит. Он думает о ней – золотые глаза, золотой смех, золотое сердце – и агония снова его настигает. Он помнит эту боль, как будто это было вчера. Том думал, что тогда все было плохо. Он чудовищно, просто ужасно ошибался. Та боль была ничто по сравнению с огнем, пылающим в его груди сейчас. Палочка выскользнула из его руки, и тонкие пальцы провели по плоскости его груди. Он крепко вдавливает их в плоть, как будто сила нажатия может облегчить боль или отодвинуть кожу, обнажив под ней кровавые шипы. Ни того, ни другого не происходит. Том снова слышит поток вопросов, страхов, которые прыгали и танцевали в его сознании... Как это случилось с ним? Была ли болезнь заразной? Он был уверен, что нет. Разве можно заразиться от другого? Он помнит выражение ее лица, когда она говорила о них в тех редких случаях, когда делилась своими тщательно продуманными историями. Сначала это был отстраненный, осторожный тон. Холодный, печальный взгляд, в котором иногда проскальзывала болезненная усмешка. Но потом она переходила к деталям, рассказывая о зельях, битвах на палочках, драконах и оборотнях, о подарках, горячем шоколаде и Рождестве у камина. Книги всех форм и размеров, споры, шутки, смех. Что-то шумное, что-то тихое, что-то тайное. Печаль переходила в сияющую радость, ее торжествующие глаза встречались с его глазами, и на долю секунды казалось, что он тоже был там, рядом с ними, в самой гуще событий. Как будто он проклял человека, преследовавшего их, как будто он был у нее за спиной, когда Гриндевальд гнался за ними. Как будто он был одним из «ее мальчиков». Затем ее лицо медленно опускалось. Глаза блестели от навернувшихся слез. И голос, который до этого танцевал, уносился вдаль эхом и пел… затихал. Он не осознает, что его руки сжались в кулаки, пока боль не дает о себе знать, и он разжимает ладонь, чтобы увидеть ряд кровавых полумесяцев, размазанных по его ладони. Нет, ты не мог заразиться чувствами другой. Но ты мог заразиться чувствами к ней. Она была подобна дикому огню, сжигающему классовые порядки, вековые гендерные роли, учебники и все заклинания, которые школа могла ей дать. Она была бриллиантом среди углей, лебедем среди гадких утят. Она была всем, что он мог бы желать в своем последователе. В партнере. Она также была всем, чего у него не могло быть. Он выпускает раздавленный лепесток из пальцев и лезет в карман, чтобы проверить, на месте ли записка – на месте. Осторожно пальцы обводят завитки букв. Он еще раз проводит ими по своей палочке, глядя на потолок Больничного крыла. Он должен позволить Дамблдору произнести заклинание, он знает. Он сам пробовал. Но мысль о том, чтобы забыть ее… Ну. Для него эта мысль хуже смерти. *** Тогда Том одним изящным движением руки поднимает свою палочку и направляет ее прямо себе на грудь, вдавливая наконечник в кожу. Он закрывает глаза. Простое заклинание. Простое заклинание, и все вернется на круги своя. Его рука дрожит. У Темного Лорда нет места для любви. Он произносит заклинание. Том крутит палочкой в воздухе, представляя, как падают цветы, и в самый последний момент слегка отводит ее в сторону. Он срезает цветы у корней и стирает их место на своей коже. Он вырывает рассыпанные семена и сжигает все до последнего следа. Однако свои воспоминания он оставляет нетронутыми. Он знает, что ничего не получится, и знает почему, но он должен попробовать. Слизеринец бы сейчас вышел из этой комнаты, чувствуя подкрадывающееся чувство тревоги, но Том отгоняет его. Он не обращает внимания на зловещее щекотание в горле и просыпается на следующее утро с пятнами крови на губах и густым ароматом роз в легких. Следующие несколько дней превращаются в кошмар. Уроки тянутся так, как никогда раньше. Том любит знания, любит магию, жаждет ее, как наркоман. Каждое заклинание вызывает трепет в его груди, каждый успех заставляет его ухмыляться, едва сдерживая улыбку… Но не на этой неделе. Он едва успевает на уроках, а учителя, привыкшие к его, а теперь и Гермионы... Резкий толчок в грудь… Он напрягся, костяшки пальцев побелели, он вцепился в парту, как утопающий схватился бы за плот. Учителя привыкли к тому, что они вдвоем борются за ответ на каждый вопрос, а остальной класс наблюдает за ними, кого-то это забавляет, кого-то раздражает, кого-то интригует. Теперь они задают вопросы притихшему классу. Слизнорт обращался к нему уже почти три раза, и каждый раз он едва успевал ответить между приглушенными покашливаниями. «Наверное, истории правдивы, – размышляет он. – Любовь действительно делает тебя глухим, глупым и слепым». Домашние задания, которые обычно делаются на несколько недель вперед, начинают накапливаться, а классные остаются невыполненными. Отсрочка за отсрочкой, и все начинают интересоваться его здоровьем, его рассудком. Том усмехается и терпит. – Есть ли что-нибудь, что ты хотел бы мне сказать, Том? – Нет, сэр. Разочарованные глаза следуют за ним повсюду. Том никогда не думал, что будет пропускать этот странный заинтересованный блеск. Ну и что, что у него бледная кожа и синяки под глазами? Что с того, что его руки дрожат, а каждое второе слово сопровождается кашлем? Его разум затуманен? Ну и что? Всё. Каждый план, каждый контакт, каждая возможность. Богатые и влиятельные люди не будут держать связь с сумасшедшими, но Том не может заставить себя измениться. Смерть действительно заставляет его всё пересмотреть. Его приглашает на озеро милая когтевранка с дикими каштановыми волосами и сияющими глазами. Он соглашается. Он доходит до первого дуба. Прислоняется к дереву, приподнимая бровь с почти игривой насмешкой. – Серьёзно, Грейнджер? Маскирующие чары? – она ухмыляется, довольная своей тактикой на уровне начальной школы, и достает папку. – Тебе лучше знать, шучу ли я, Риддл. Кроме того, я не могу допустить, чтобы ты снова удрал, прежде чем мы обсудим это задание. Он ухмыляется, и после остроумного комментария или двух они смеются, глаза странно вспыхивают, когда они начинают очередной «спор». Слизеринец возвращается в свое безопасное место в Замке и объясняется в длинной записке, что он действительно не в состоянии сделать это, но приносит свои самые искренние извинения... Том Риддл, во всех смыслах этого слова, разрушается. Но он все еще пытается это скрыть. Со всей решимостью своего факультета он берет себя в руки, безжалостно выполняя все задания за раз. Он зажигает свечу за свечой в темноте ночи, перебирает целый котел чернил в попытке вернуть ощущение нормальности. Том Риддл, уважаемый староста и слизеринец, всегда на два шага впереди, никогда не отстаёт. Он наносит гламурные чары, пока его кожа не становится безупречной, глубокие синяки под глазами не исчезают, а его помятая форма не приобретает первозданный вид. Пытливые взгляды возвращаются к привычному обожанию, а шёпот в коридорах стихает. Его рука в классах снова поднимается так же часто, как и раньше, и он почти слышит коллективный вздох облегчения в школе – ничего не случилось. Ничего, кроме цветов, которые никак не исчезают. Слизнорт не помогает делу своими вопросами и назойливыми комментариями: – Ах, Том, мой дорогой мальчик, смею заметить, что некоторое время я волновался. Ты очень тяжело воспринял потерю нашей дорогой мисс Грейнджер, но я рад видеть тебя в норме! Жаль, вы были прекрасной парой..., – и Риддл поборол свой зуд в горле. Он улыбается, хотя и не так очаровательно, как обычно, благодаря профессора за заботу. Он старается не обращать внимания на болезненное давление пробирающейся под кожу растительности, пока Слизнорт продолжает разглагольствовать о потере одной из своих «самых многообещающих студенток». Каждый свободный вечер он проводит в библиотеке, перелистывая древние тексты. Он думает, строит стратегии и планы, но ни одна книга не дает ему ответов. Во всяком случае, ни один из них его не устраивает. Риддл берет первую книгу – ту, что впервые рассказала ему о том, какой недуг постиг его лучшую последовательницу – и читает два описанных там способа лечения. Ни одно из них не подходит. Он не готов забыть Грейнджер, он ещё не настолько отчаялся, и это почти самоубийственное упрямство, которое не даёт ему покоя. Обычно угроза смерти заставляет его мысленно дрожать, но что бы это ни было, это ненормально. То, что он чувствует к этой ведьме, не похоже ни на что, что он когда-либо чувствовал раньше, и, кроме того, он не может стать тем, о ком ему рассказали. Проблема лишь в том, что Том может сколько угодно обрезать цветы, но его «любовь» заставляет их расти снова и снова, иногда быстрее, чем раньше. Время на исходе. Должно быть что-то ещё. Он прочитывает раздел за разделом, но ни одно решение не приходит в голову, и его судорожные воспоминания всех разговоров с Гермионой не дают никаких подсказок, только вызывают постоянно растущую боль, скручивающую всё его тело. Он неуверенно балансирует между школьными заданиями и исследованиями и задаётся вопросом, как долго сможет продержаться в гонке без финиша. *** Сейчас Том снова кашляет, его лицо искажается от дискомфорта. Снова. Даже жалко от того, как далеко он зашел. Он прикован к больничной койке, одет в ту же мантию, что и неделю назад, и избегает взглядов жалости и тоски. Его Рыцари кружатся рядом с ним, и резким тоном он посылает их за дверь. Всегда остается только один. Том в задумчивости поджимает губы и переворачивается на спину. – Малфой. – Да, Риддл? – Принеси мне вот это, ладно? Он протягивает список, выжидательно подняв бровь. Абраксас кивает. И берет его в руки. – Конечно. Том произносит это как приказ, но слишком поздно замечает свою формулировку. Он стал мягче, относится к своим последователям более дружелюбно, даже наедине. Абраксас не в счет – в последние недели он был скорее другом, чем последователем. С тех пор, как парень узнал, что именно Том сделал для Гермионы. Абраксас всегда был неравнодушен к ней, поэтому, когда она пропала, а Том не вышел из себя, Абраксас предположил худшее и пригрозил Тому палочкой. Том легко обезоружил его и, проявив редкое сочувствие, рассказал, что отправил Гермиону домой. Сейчас Том тянется за очередной книгой в стопке, бессистемно сложенными между вазами и безделушками. Шесть месяцев назад он был бы в ужасе. Он бы нашел способ напугать их до смерти, чтобы вернуть себе господство, от которого он отказался. Три месяца назад он проигнорировал бы свой дискомфорт, чтобы увидеть лёгкую улыбку, искорку удивления в глазах Грейнджер. Он перелистывает первую страницу. Сегодня он нехотя принимает это. Том Риддл признает, к лучшему или к худшему, что Гермиона Грейнджер вызвала в нём какие-то изменения. И он решил, что на самом деле не хочет от неё отказываться. Он найдет другое лекарство. В лазарет влетает еще одна сова Дамблдора (к большому его раздражению), и Том поджигает письмо – мольбу – в тот момент, когда оно приземляется. Он должен найти.