Живая среди мертвых

Аро вторые сутки смотрел, как снедаемая обращением Амелия бьётся в агонии на его кровати. Вторые сутки он кружил без устали по своим покоям, пытаясь принять решение и взвешивая собственные сомнения. В очередной раз отодвинув в сторону полог, он замер — волосы Амелии вернули свой естественный, тёмный с ярким шоколадным переливом, цвет. Так вот какая она на самом деле. И зачем же ей понадобилось заменять натуральную красоту искусственной дешевизной? Разве поможет смена цвета волос измениться внутренне? Забыть то, что я подсмотрел в её памяти? Эти страх, боль и одиночество? — Аро не отрываясь смотрел на уже почти бывшую смертную: — Скоро, совсем скоро. Будь та в сознании, возможно испугалась бы его красных глаз, но сейчас у Амелии были заботы поважнее. Та мучилась в необходимой боли обращения, тело выгибалось в едкой муке. А он смотрел и видел схожесть с муками собственными. Ведь Аро каждый миг ожидания казался пыткой. За это хотелось стереть наглую девку в порошок и в то же время хотелось избавить от мучений, спрятать, укрыть. Амелия, — имя сладко проворачивалось у него во рту, оставляя медовое послевкусие. — Но как же отлично жилось мне без любви и всего вытекающего. Почему кто-то решил, что сейчас самое время? Неужто нельзя было раньше?.. Амелия уже попала в капкан бессмертия, а Аро пока ещё не мог ответить самому себе даже на такой простой вопрос: Почему же именно мои покои? Моя постель? — но поступить именно так показалось единственно правильным. — Да. Это верное решение. Пока никто не должен знать, что я встретил свою… Встретил её. Амелию. Маркус рано или поздно конечно узнает, но пусть. Вряд ли он поведает об этом хоть кому-нибудь. Ему давно плевать на самого себя, что уж говорить об остальных. Сульпиция… Жене Аро мог доверять. Мудрая тихая Сульпиция всегда отлично справлялась с возложенной на неё ролью. Та смогла стать мужу надёжной опорой в тяготах правления и всегда была верна, хотя любви между ними никогда не было. Сульпиция стала единственным другом Аро Вольтури, которого он не мог себе позволить иметь. Стала даже ближе братьев-соправителей, кем-то вроде родственницы. Их союз было гармоничен. Естественно, Аро и с Сульпицией не был до конца откровенен, но определённый уровень доверия между ними был достигнут давно. Он редко прикасался к жене, а сравнительно недавно, лет сто пятьдесят назад, их секс и вовсе сошёл на нет. Сульпиция тоже очень долгое время была одинока, если можно так сказать про замужнюю даму, но и та всё же повстречала свою любовь. Луциан был кочевником, пришедшим к Вольтури в конце позапрошлого столетия. Уставший от вечных путешествий тысячелетний вампир пожелал присоединиться к правящему клану, предложив взамен свой уникальный дар. Возможность Луциана телепатически заставить любого сделать то, что тот пожелает, сначала привела Аро в неописуемый восторг. Который, впрочем, быстро сменился разочарованием, потому как сам Луциан был непрошибаемой стеной: дары Джейн, Алека — даже Маркуса! — оказались бесполезны. Сквозь эту защиту смог пробиться только дар чтения мыслей Аро. Чарам Корин и Челси Луциан тоже не поддался, а значит — не мог оставаться в клане Вольтури. Аро не был намерен терпеть рядом неподконтрольного сильного и умного вампира. И в момент, когда уже собрался покинуть замок, Луциан узрел Сульпицию. И даже не попытался скрыть вспыхнувшую между ними любовь. Тут же пал перед избранницей на колени, наведя шум на всю округу. Сульпиция конечно же не могла не полюбить своего кочевника в ответ. Аро тогда даже посочувствовал жене: он счёл, что та потеряла всё, ничего не приобретя взамен. Как же иногда иронично сплетаются жизни, — размышлял он тогда. — Красавица Сульпиция вынуждена разделить свою вечность не с законным супругом, всемогущим владыкой вампирского мира, а с никчемным путешественником, у которого за душой ровным счетом ничего, кроме опыта прожитых лет, личной силы и дара. И конечно же Аро не стал уничтожать такой рычаг давления на Сульпицию. И вот — уже сто с лишним лет — та проведывала своего новоявленного возлюбленного в подземельях замка. А Аро теперь — встретив собственную судьбу, вообще оказавшуюся смертной девчонкой, — уже не был так уверен в правильности прежних суждений. И теперь ему ведомы страдания заточённого в темнице Луциана. Ведь сейчас всё его существо терзалось вместе с Амелией, и чужая боль воспринималась как собственная. Но это не значит, что я немедленно начну сочувствовать Луциану. И тем более не значит, что освобожу. Может быть. Позже. И уж явно не за просто так. Аро бессильно скрипнул зубами. Он понимал, что в ближайшие дни ему предстояло усмирить бурю в собственном разуме, принять новое чувство и учиться жить дальше, с любовью в сердце. Это явно будет сложно. Ну или можно не принимать ничего, а просто избавиться от источника беспокойства, — он взглянул на снова застонавшую Амелию и поморщился: — Нет, всё же рано её убивать. Совсем скоро она станет вампиром, осталось подождать совсем чуть-чуть. А там, вполне возможно, постепенно всё наладится. Сульпиция сможет взять на себя обучение девчонки… Именно! А заплачу я ей свободой Луциана. Отличная будет сделка! — Аро был доволен найденным решением. — Каждый получит своё и будет счастлив. Внешность у Амелии на уровне. Сульпиции останется всего-ничего: привить девчонке вкус в одежде; научить располагать к себе; научить правильно выражать мысли и так же правильно понимать происходящее; научить вести себя подобающе положению и… И ещё столько всего, что даже не упомнить. Да уж, на обучение потребуется уйма времени, сил и терпения, а я сильно забегаю вперед. Но я смогу представить Амелию в качестве моей новой спутницы только тогда, когда та действительно будет готова. И пусть на шлифовку уйдут годы — нам некуда торопиться. Никакая любовь, даже самая что ни на есть настоящая, не достойна того, чтобы стать слабостью или пятном на репутации правителя всех вампиров. Так что Сульпиция должна будет приложить все старания, чтобы научить Амелию сдерживать норов и не творить глупостей, свойственных юности. И если её ученица преуспеет, я дам Сульпиции и Луциану свободу жить в клане и жить вместе. В ином случае конец вечности кочевника наступит гораздо раньше, чем это могло бы случиться. Конечно же совершенно случайно. А девчонку, если так и не научится вести себя достойно, просто запру. Как Кай запер свою Афинодору. Мой белокурый брат из самых лучших побуждений подрезал крылья своей свободолюбивой фее. И я сделаю то же самое. Если придётся. Аро наблюдал за Амелией, чья агония постепенно ослабевала, и с удивлением понимал, что предвкушает: Как бы хотелось верить, что это всего лишь любопытство, и что скоро интерес угаснет, а девчонка покинет мою жизнь, оставив лишь след чего-то необычного. Но стоит ли лгать самому себе? Никакого смысла тешить себя ложными надеждами Аро не видел. Он всегда считал, что от проблем не стоит прятаться в хитросплетениях самообмана, те надо решать. А за прошедшие сутки он уже успел удостовериться, что Амелия была той самой — истинной и вечной любовью именно для него, Аро Вольтури. Амелия повозилась и затихла. Очевидно, тело уже более-менее адаптировалось к болезненной агонии, хотя обращение ещё шло. Остались ещё сутки. Всего лишь какие-то сутки, и я увижу её новые глаза. Насыщенными алыми радужками обладал каждый вампир клана Вольтури. Да что там! Любой вампир, питавшийся человеческой кровью, обладал глазами такого цвета. Но Аро почему-то всё равно было интересно увидеть именно глаза Амелии. Он обошёл кровать и наклонился. Провел рукой по уже прохладному лицу и большим пальцем погладил губы. Бывшая смертная сразу показалась ему достаточно красивой, а теперь эта красота была подчёркнута обращением. Что-то дрогнуло у него в груди и забилось сильно и неровно, словно зверь в капкане или птица в клетке. Или как там сейчас модно говорить? Бабочка? Какая мерзость, — Аро ухмыльнулся: — Всё, что сейчас происходит со мной, сплошная противоестественная мерзость. Но это так… так сладко? Его естество, вопреки разуму, жаждало страстного единения, чтобы положить конец агонии, мучившей и его тело. А по-прежнему холодный разум, вопреки тяге естества, понимал, что лучше избавиться от помехи, от возможной обузы: Аро Вольтури не должен сдаться женщине! Даже той, которую полюбит. Встреча с Амелией явилась на самом деле событием невероятным по своей масштабности. За больше чем три тысячи лет на этом свете, проведённых в эмоциональном одиночестве, не просто сердце Аро замёрзло, всё его существо превратилось в вечную мерзлоту. Ничто не могло пробиться внутрь, просто гибло в процессе. А сейчас… сейчас ему казалось, будто он снова по-человечески дышит. Дышит полной грудью. Эта девчонка разбудила в нем давно позабытое за ненадобностью: страстного любовника и — что было куда хуже — влюблённого мужчину. Аро уже не помнил: любил ли он кого-нибудь, кроме сестры, когда был человеком. Дидиму точно любил и продолжил любить, даже когда стал вампиром сам и даже когда обратил сестру. Но та подвела его и не избегла ответственности за эту ошибку. Власть далась Аро Вольтури непросто, не упала в ладонь сразу, сочным спелым плодом с ветви. Он долго шёл к нынешним вершинам. Как терпеливый садовник Аро возделывал свой сад. Начал с самых основ, с самых низов. Щедро удобрил землю чужой кровью и своим потом. Терпеливо следил за тем, как посеянные в эту благодатную почву семена влияния дают первые уверенные ростки. Пéстовал те и выхаживал, удобряя теперь уже милостями и золотом. Расширял свои владения. Помогал взрасти юной поросли талантов и нетерпимо изничтожал малейшие ростки сомнений в собственном авторитете. А когда понял, что достигнутое не сможет удержать в руках единолично, разумно поделился властью с избранными — создал триумвират. О чём ни разу не пожалел. Впрочем, единожды он усомнился в себе — как раз в случае с сестрой, — но выбранная ранее стратегия и здесь не подвела: власть осталась в руках Аро, а Маркус… Ну что «Маркус»? Он тоже сделал свой выбор. Милая маленькая Джейн, равно как и брат той, Алек, поначалу будили в нём отголоски смутной боли, напоминая об их с Дидимой детстве, но сердце его быстро успокоилось. Сейчас Аро относился к близнецам ровно, лишь изредка выделяя из массы клановых талантов. Он сел на постель, бедром коснувшись руки Амелии, и стал рассматривать лицо, уже тронутое обращением. Пока то ещё было искажено болью, но уже становились заметны признаки, присущие всем бессмертным. Исчезли трещинки на губах; кожа стала ровнее и бледнее. Его Амелия неуловимо менялась, но все ещё оставалась собой. Аро почувствовал прилив желания: Ещё не время. Но пальцы уже тянулись дотронуться. Он провёл от виска вниз, по шее, ощущая каждый миллиметр чужой нежной кожи. Кожи женщины, которая уже скоро — Очень скоро, — будет послушна его рукам, словно разогретый воск. С каждой секундой выдержка покидала его. Оставаться бесстрастным правителем становилось всё сложнее. Амелия будила в нём одновременно и высокие инстинкты — защищать, оберегать, — и самые низменные желания: подчинить, сломать, завладеть безраздельно. Аро не выдержал, проиграл сам себе, наклонился с твёрдым намерением хоть чуточку познать свою женщину. Оперся об изголовье и страстно приник ко всё ещё тёплым губам. И ощутил во рту Амелии вкус её же крови. Язык обожгло, рука стальной вампирской хваткой сжала изголовье. Амелия не пошевелилась, даже не приоткрыла глаза, лишь что-то глухо пробурчала. Аро тут же оторвался от столь сладких губ. Расширенными глазами он всматривался в бледное лицо на подушке. Она завладела мной без единого осознанного усилия. Без единого движения. Даже без взгляда. Даже пребывая без сознания. Это плохо. Это очень плохо! И это уже сейчас, ещё даже не завершив обращения. Что же будет потом? — ответа у него не было, здесь и сейчас Аро смотрел на Амелию и понимал: — Близится час моей гибели и её триумфа. Она ещё не знает, что держит в руках желание и страсть самого великого вампира из ныне живущих. Справится ли? Или испугается? Или возгордится, приняв как данность? Не выдержав напряжения многочисленных мыслей, он порывисто встал и, на вампирской скорости преодолев комнату, бросил последний взгляд на Амелию, стараясь не дать выход рвущимся наружу чувствам: В следующий раз я увижу её уже бессмертной. Аро вышел и тихо затворил за собой дверь. Необратимый процесс был почти завершён.

***

Через пару мгновений он уже стоял напротив двери в покои жены. Но той не оказалось на месте. Это могло означать только одно: Сульпиция снова навещала Луциана. Наверняка проверяет, покормили ли его. Снова будет беспокоиться, что его одежда промокла от сырости, — Аро усмехнулся. — Бедная королева разрывается между долгом и чувствами. Быстрым шагом он направился в подземелья. Теперь у него был план. Всё было до безумия просто.

***

Тихо скрипнула тяжёлая, обитая листовой сталью дверь, и в нос ударил запах свежей крови, перебивший даже затхлость, обычно присущую этому месту. Бесшумный шаг вперед, и Аро открылась картина, от которой стало немного не по себе: его жена, склонившаяся над измождённым Луцианом. Длинное, по-королевски роскошное платье было испачкано, но сейчас, очевидно, всегда аккуратную Сульпицию это не волновало. Белоснежным платком та заботливо стирала с лица возлюбленного капельки крови, что остались от недавней трапезы. А тот, запрокинув голову, смотрел полными обожания глазами. И да, распущенные волосы Луциана были слегка влажными от сырости. — Сульпиция, сегодняшний день не был днём кормления. Ты ослушалась меня, — в голосе Аро зазвучал металл. Влюблённые обернулись. Сульпиция тут же поднялась и нерешительно взглянула на Аро. Пальцы крепко сжали пальцы Луциана. У того же в глазах страха не было. Недоверие, решимость и даже злость, но ни единого намёка на панику или удивление. Луциан был храбр и, по всей видимости, был готов пасть ради своей избранницы. Только кому это нужно? Сульпиция ответила робко: — Но ты же говорил, что каждые две недели… Мы же договорись. Но Аро был намерен давить, чтобы извлечь максимум выгоды для себя из уязвимости супруги. А потому произнёс, капризно кривя губы: — Это слишком часто для того, кто совсем не тратит энергию. Чем он тут занят? — и смерив пренебрежительным взглядом своего пленника добавил: — Считает крыс? Луциан дëрнулся, глаза стали тёмными. Аро усмехнулся: — Только шевельнись в мою сторону, и тебе снесут голову. Это прекрасно знали все присутствующие. — Аро, прошу тебя, не надо, — тихий голос Сульпиции рассеял тишину темницы. — Я соблюдаю правила. — Ты дала ему еду в неположенное время, — заявил Аро, упиваясь собственной наглостью: «неположенным» время стало буквально только что. — Но Луциана не покормили в прошлый раз, — предприняла Сульпиция слабую попытку отстоять собственную правоту, даже понимая, что это бесполезно. — Это не имеет значения, — широко улыбнулся он, предоставляя собеседнице возможность наблюдать, как пламя единственного факела бликует на его зубах. Резко звякнула цепь. Сульпиция тотчас обернулась на звук. — Аро! Веди разговор со мной, а не с покорной тебе женщиной! — рыкнул Луциан. Глаза того полыхнули в полумраке алыми огнями, выдавая готовность обладателя немедленно ринуться в бой. Но Аро не удостоил того даже словом: Зачем? Жалкий. Бесполезный. Сейчас Луциан был полностью обездвижен и беспомощен. А значит — жалок. А в целом тот был, на взгляд Аро как правителя, — бесполезен. Луциан не был лоялен. Поэтому, даже если бы удалось найти в клане место для способностей того, риск перевешивал выгоду. И неважно, стал бы тот плести заговоры или же тихо-мирно жил с Сульпицией. Аро видел риск, и это видение задавало тон всему его отношению к возлюбленному жены. Очевидно — бывшей. Луциан был полезен только в одном качестве: как рычаг давления на Сульпицию. Вот так Аро и был намерен того использовать. В конце концов, в том и состоит талант мудрого правителя — использовать с выгодой всё, что бросает к его ногам жизнь. — Я пришел не спорить. Я пришёл предложить вам сделку, — следующие слова Аро выделил голосом: — Моя жена… Цепь Луциана снова зазвенела. Аро удовлетворённо ухмыльнулся и продолжил: — …получит свободу, воспитав новую королеву. Он даже предположить не мог, насколько сказанное покажется правильными. В груди что-то словно натянулось в предвкушении ещё очень далёкой встречи с этой новой Амелией, с королевой. На Сульпицию же его слова оказали небывалый эффект: та резко выпрямилась и напряглась, будто собиралась наброситься и вытрясти из Аро позволение немедленно приступить к выполнению своей доли обязательств. Как же ей не терпится заполучить кочевника в своё безраздельное пользование. Как мне Амелию, полагаю. Аро знал, на сколь многое может пойти его жена ради достижения собственных целей, но не напрягся ни единым мускулом. Ему нечего было опасаться, ведь его требования были вполне выполнимы. В конце концов, для женщины, которая сама провела у подножия трона мужа много веков, в воспитании преемницы не могло быть ничего особенно сложного. Сульпиции понадобятся только время и терпение. Оставалось надеяться, что Амелия не настолько глупа, чтобы противиться обучению. Стоило бы обсудить детали. И можно будет расслабиться и наблюдать за стараниями Сульпиции, — в том, что та будет стараться, Аро не сомневался. — Уверен, она прекрасно поняла, что Луциану не представится другого шанса обрести свободу. Для него выход из этого подземелья один — только тот, что обозначил я. Впрочем, — он снова усмехнулся про себя на этих словах: — выбор есть всегда. Сложив руки на груди, Аро вперил взгляд в пару напротив и продолжил: — Сульпиция, мы с тобой разведёмся, когда я решу, что твоя работа окончена, а заместительница готова. Тогда же — и только тогда! — Луциан будет свободен. Вы останетесь в клане, будете находиться при мне. И я надеюсь, вы оба понимаете, что это будет делом не одного года. Тем более первый моя избранница будет вынуждена обучаться, как другие новообращённые. Я не желаю для неё каких-либо особых условий. Я даже не намерен пока рассказывать ей, какова в дальнейшем будет её судьба. Тишина всё длилась и длилась. Аро наблюдал, как влюблённые словно переговаривались взглядами, и смаковал их смятение будто тонкое яство. — Я согласна, — осторожно ответила Сульпиция. Иного он и не ожидал. — Отлично, моя дорогая, — Аро проигнорировал очередное звяканье цепи Луциана, очевидно недовольного подобным обращением. — Вскоре и начнёшь. Учти, все должны думать, что Амелия просто твоя новая фрейлина. И ни слова Афинодоре! Иначе!.. Иначе он, — последовал кивок в сторону Луциана, — не увидит тебя больше. — И Аро быстро вышел вон, перед этим поманив Сульпицию за собой. Стоило сразу расставить точки над «i».

***

Сульпиция торопливо вышла вслед за ним из камеры, шумно захлопнула дверь и уставилась выжидательно. Тишина долго не продлилась, Аро не видел смысла тянуть: — Сульпиция, ты должна досконально понимать свою задачу. Сделай Амелию не просто королевой — научи её быть тобой. Чтобы мы с ней могли жить так, как жили мы с тобой до появления Луциана. Ты понимаешь, что я имею в виду? Он приблизился и приподнял пальцем точёный подбородок жены, заглядывая в глаза. — Понимаю. Как скажешь, Аро, — ответила та вкрадчиво. Взгляд Сульпиции дёрнулся в сторону двери в камеру Луциана. Аро тоже понимал чужое волнение. — Ты будешь с ним, я обещаю. Но для наступления момента вашего счастливого воссоединения, — позволил он себе немного сарказма, — я должен увидеть Амелию зрелой личностью, понимающей свои обязанности и готовой… готовой быть со мной. Сульпиция опустила веки в молчаливом знаке согласия. Аро, не отпуская чужой подбородок, нежно убрал за ухо локон, выбившийся из причёски жены, и прошептал: — Ты должна идеально огранить этот неведомый алмаз. Должна сделать бесценным бриллиантом, которым я смогу наслаждаться вечно. Пальцы его сжались, послышался тихий треск подбородка Сульпиции. Та нервно сглотнула, явно напуганная. Аро почувствовал удовлетворение: Жена должна быть послушна воле мужа. Вот и Амелия должна стать такой. — Сделай это. Иначе я её убью. И Луциана вслед за ней, — сказал он, прежде чем исчезнуть в темноте наполненных сыростью коридоров.

***

Сульпиция рвано выдохнула и привалилась к стене. Аро всегда хорошо умел запугивать. Невзначай или желая чего-либо добиться, но получалось у того всегда отменно. Конечно, тот не тронул бы её, но… За века, что она разделила с Аро, Сульпиция научилась различать настроения мужа. И сейчас она видела, что Аро был раздражён и, кажется, сам опасался. Она понимала, кто являлся причиной смятения всегда идеально холодного и рассудительного владыки вампиров. И тем более непривычно и пугающе было видеть происходящее. Она вздрогнула: Я не должна допустить ни единой ошибки, иначе Луциан погибнет из-за какой-то малолетки.

***

Амелия была погружена в воспоминания. Воспоминаний было много. Те сплелись в неаккуратный клубок, что крутился перед глазами, показывая то один клочок прошлого, то другой, но хотя бы отвлекая от боли. Этот наплыв кусочков прожитого был закатом короткого дня её жизни, что вот-вот должна была сменить вечная ночь бессмертия. Амелия почти стала вампиром.

*

Вот она стоит под дождем почти полностью промокшая. Ей холодно, дрожь гуляет по телу, но чувствует она себя так необычно… Словно знает, что грядёт поворот в её судьбе. Какой-то импозантный незнакомец рядом. Тот явно удивлён, смотрит на неё так, будто чему-то не верит: голова чуть наклонена вбок; взгляд бездонных глаз пронзает насквозь. Чужие глаза алые, того самого ужасного цвета. Это пугает. Это очень пугает.

*

Вот её мать. Постарела и подурнела. То ли время более беспощадно к красавицам, нежели к обычным людям; то ли внешность отражает душевный недуг. — Почему?! Почему ты уезжаешь?! Почему ты бросаешь меня? — истерит мать, словно не понимая, — Да действительно не понимая, — насколько невыносимо Амелии находиться с той рядом даже один лишний день. — Ты не поймёшь, — шепчет она. — Но ты бросаешь меня! Не смей, слышишь? Не смей уезжать! Ты отвратительная дочь! — Да. Потому что ты отвратительная мать, — Амелия уже почти плачет, не имея сил выслушивать надуманные обиды. — Неправда. Неправда! Я была отличной матерью. Это ты всегда была мразью. Всегда! С самых первых дней. Ты — моя величайшая ошибка! Омерзение. Именно это чувствует Амелия по отношению к женщине, произведшей её на свет. Это их последняя встреча перед её отъездом в Вольтерру.

*

Амелия впервые влюблена. Приятное, незнакомое раньше чувство, от которого хочется парить в воздухе. Объект незрелой подростковой страсти — взрослый мужчина, новый учитель истории в её старшей школе. А вот она узнала, что её избранник женат. Как же горько рыдала Амелия тогда, даже мысленно не смея посягнуть на чужое.

*

Клубок воспоминаний крутился, демонстрируя старое и новое вперемешку, вскрывая давно забытое и упиханное в глубокие тёмные подвалы памяти. Показывая Амелии прошлое, которое она отчаянно пыталась забыть. И забыла. Забыла так крепко, что даже Аро не смог прочитать в её человеческой памяти почти ничего, кроме отголосков чувств и ощущений.

*

Вот совсем маленькая Амелия любуется новым домом своего отца. Небольшой дворик утопает в зелени и цветах. Уютный маленький дом из красного кирпича. Красиво, ей нравится. Недавний развод поставил точку в непростой истории отношений её родителей, но она ни о чём не догадывается, слишком мала. Амелия просто соскучилась по отцу и предвкушает встречу. Вот она вбегает в дом, куда уже довольно давно вошла мать, оставив её качаться на качели в саду: — Папочка! Папочка, какая хорошая качелька! Мне очень понравилось! Папочка?.. Мааам?.. Что… — Амелия, забудь всё, что ты здесь видела. Просто забудь! Я… я приказываю! Дрожащий голос матери и перепачканные руки и платье. Залитый чем-то тёмно-красным, лаково блестящим пол. Рубашка отца, волосы отца, распахнутые глаза отца… Неподвижный, молчаливый. И всюду это красное нечто. Амелии страшно. Амелии очень страшно. И она забывает. В конце концов, маленькие девочки должны слушаться мам, а если мама говорит забыть… Это последняя встреча с отцом, где тот так и не произносит ни слова, не играет с Амелией, так и не встаёт с пола. Больше её отца не видел никто.

*

Вот Амелия впервые заграницей. Италия. Здесь безумно красиво и необычно: холмы и просторы. Природа навевает такое ощущение свободы, что хочется раствориться в… Да в чём угодно. В ветре, в траве, в небе — только бы остаться и быть здесь целую вечность. Вечность… Разве такое возможно?

*

— Мамочка, а Санта-Клаус принесёт мне подарок? Да? Я же была послушной девочкой. — Нет.

*

— Лотти, познакомься, это твоя сестрёнка. Её зовут Амелия, — радостный голос отца. И тут же недовольный — матери: — Хватит сюсюкать. Ты забываешь, что, кроме дочерей у тебя есть и жена.

*

Хаос воспоминаний: кусочки того, что Амелия никогда не вспоминала, и даже того, что и запомнить-то вряд ли могла. Как например, отражение её, тихого младенца, в отцовских глазах. Это было последним, что она увидела перед навалившейся на неё всепоглощающей тьмой.

***

Амелия пришла в себя, резко вынырнув в этот мир с финальным спазмом агонии. Минута, вторая, третья. Вставать не хотелось. Она ещё не забыла недавние муки и не желала двигаться, чтобы не испытать что-либо подобное. Но чувствовала она себя на удивление хорошо. Ничего не затекло, не ныло, не чесалось. Было так легко, словно она была не человеком, лежащим на кровати, а парящим облаком. После нескончаемой боли и судорог ощущать подобное было буквально благословением свыше. Наконец Амелия открыла глаза. Как ей и помнилось, она лежала в постели, и рядом — никого. Она осторожно осмотрелась. Над головой был лёгкий кружевной полог. Но странным показалось не это, — Мало ли какие у людей вкусы? Кому-то нравится средневековье, — а то, что она смогла разглядеть все подробности переплетения нитей и даже неисчислимые ворсинки. Амелия смотрела и понимала, что почему-то не возникает потребности моргнуть, смочить глазное яблоко. Она зажмурилась, снова открыла глаза и села. Это произошло непривычно быстро, словно бы даже… Мгновенно? Но смутное удивление исчезло, не успев оформиться, потому что её взгляду открылась огромная комната. Стены, увешанные тяжёлыми темными гобеленами. Украшенный лепниной потолок, что показался ей настоящим произведением искусства. Всё это выглядело слишком необычно. Амелия даже подумала, что она спит и видит сон, но всё же присмотрелась повнимательнее: Где это я? Невольно зацепившись взглядом за гнутую ножку изящного столика, она бездумно рассматривали узор древесины, в то же время копаясь в своей обновлённой идеальной памяти. Она теперь помнила всё, всю свою жизнь. И то, что вспоминать не хотела бы ни при каких обстоятельствах. Но с этим она решила разобраться позже, а пока всё же постараться понять, что с ней случилось до того, как она очнулась в совершенно незнакомой комнате, явно накачанная ЛСД. Ну а почему ещё я так хорошо вижу? Говорят, под «кислотой» мир ужасно яркий и чёткий. Ярким мир не был, в комнате было сумрачно, если не сказать — темно, но видела Амелия всё до мельчайших деталей. Она вспомнила, как бежала: Вначале вокруг был парк, потом — домà, а потом был поцелуй. Тот маньяк из парка поймал меня второй раз, опять попытался задушить, но потом почему-то сжал в объятиях и поцеловал. Поцеловал так неистово и страстно… Она помнила, что растерялась, а незнакомец… Он посмотрел мне прямо в глаза. И… После этого Амелия не помнила ничего, лишь дикую необузданную боль, что пронзала всё тело. Что это было? Кто это был? Амелия потёрла лицо ладонями, вздохнула и уставилась на собственные руки. Мысли в голове ворочались медленно, словно нехотя. Она поняла, что даже в царящем вокруг мраке запросто различила линии на ладонях. Кожа, кстати, почему-то стала заметно бледнее. Она задрала рукав, потом перёд кофточки: Да, мне не показалось. Но Амелия точно помнила, что всегда была недовольна своей смуглостью: Как так? Непонятно. Это, что ли, тоже эффект от наркотиков? Или я сплю? Странный тонкий аромат коснулся ноздрей, и она повела носом. Пахло приятно, хоть и слегка резковато для её чертовски обострëнного обоняния. Я прекрасно вижу в темноте, отлично чувствую запахи, слышу даже мельчайшие отдаленные шорохи. И почему бы это? Со мной что-то произошло? Нет, пожалуй я сплю. Или под наркотой? В любом случае всё это было очень странно. Амелия попыталась встать, и тут что-то пошло не так. Стоило только приложить усилие, чтобы оторвать тело от кровати, как её лоб соприкоснулся с противоположной стеной. От удивления она широко распахнула глаза и резко обернулась, оглядываясь на кровать. Кровать стояла на прежнем месте, теперь — ярдах в одиннадцати от Амелии. Я же только что там сидела. Что за нафиг?! Мне не могло показаться. Я ведь не сошла с ума, правда? Это точно наркота. И тут вдруг, словно реакция на шок, в горле зародился неприятный зуд. В сравнении с тем, как идеально ощущалось сейчас её тело, этот дискомфорт мог бы быть смешным, если бы быстро не стал достаточно болезненным. Амелия пыталась хоть как-то проанализировать случившееся, но противный зуд не утихал и сильно отвлекал. Она не сдержалась и застонала.

***

Откуда-то со стороны двери послышался шёпот: — Вскоре станет полегче, Амелия. Она всё ещё стояла у стены, телом выше пояса повернувшись почти на девяносто градусов назад, не ощущая никакого дискомфорта от неестественного напряжения мышц. Амелия развернулась в сторону говорившего, стараясь двигаться медленно. На удивление, всё получилось. Она вперилась взглядом в тень у двери. Тень была высокой и широкоплечей, явно мужской. — Я рад, что ты пережила обращение. Теперь нам предстоит более близкое знакомство. «Обра…» что? — Амелия прочистила горло. Боль слегка притупилась. — Кто Вы? — спросила она и тут же замолчала, — Это мой голос? Нет! Это чей-то чужой. Такой чистый и мелодичный. Нет, этот голос никак не мог принадлежать ей. Она помнила свой. Пока она не узнавала себя и задавалась вопросами, тень подобралась на несколько шагов ближе, и теперь перед ней стоял тот самый мужчина из парка, но уже без пальто, облаченный в классический черный костюм. Амелия, даже не успев как следует испугаться, в очередной раз отметила про себя необычайную внешнюю привлекательность незнакомца — Или уже стоит называть его старым знакомым? — и тут же, застеснявшись собственных неуместных мыслей, опустила взгляд. В поле зрения попали чужие ноги: чёрные кожаные туфли без единой царапинки, будто только что вытащенные из коробки. Он стоял перед ней, весь такой идеальный, словно сошедшая со страниц глянцевых журналов модель. Боже, о чём я вообще думаю? Какие туфли? Лучше бы думала: кто этот мужик, зачем он меня сюда приволок и что собирается со мной сделать. И куда «сюда»? Где я вообще? Что я забыла в этой странной комнате? И что он имеет в виду под обращением? Амелия передëрнула плечами и на пару шагов отступила назад. Инстинкт самосохранения требовал, чтобы она умчалась от такого красивого, но такого страшного незнакомца и спряталась как можно дальше. Мужчина улыбнулся, но улыбка вышла какой-то неприятной, про такие говорят «змеиная». Они встретились взглядами, и ей стало ещё страшнее: Алые глаза. Ненавижу алый! Теперь она даже понимала, почему всегда не любила этот цвет. — Ты помнишь меня? Пожалуй, лучше будет сказать, что не помню. И она покачала головой. — Ну что ж, Амелия. В таком случае я хотел бы познакомиться заново. — И тот шагнул к ней. Секунду она стояла на месте, но потом начала пятиться, сохраняя расстояние между ними. Он знает моё имя. Изо всего произошедшего, почему-то именно этот факт раздражал сильнее всего. Его шаг вперед, её — назад. И ещё два таких разных, но одновременных шага. Третья пара шагов, четвертая… Я так запуталась. Я вообще ничего не понимаю. Может, это какой-нибудь психологический эксперимент? Просто на лабораторию эта комната как-то не тянет, чтобы эксперимент был научным. А вот психологи… Они все слегка того. Им такие интерьеры организовать — в самый раз. Для большего шока испытуемых. И ЛСД — это тоже как раз для психологов. Что-нибудь типа: наркоманы в средние века. Ну или какая-нибудь имитация путешествий во времени. А? Ну пожалуйста, пусть так и окажется. Но вот Амелия упёрлась в стену. Тупик, — она в испуге зажмурилась. — Вот он сейчас подойдёт, и что? А у меня глаза закрыты. Опасности стоит смотреть в лицо. Не хочу. Ноздри уловили чужой запах: Яркая смесь: кожа и что-то… что-то ещё. Не понимаю. Было что-то в запахе незнакомца, что Амелия никак не могла распознать даже своим обострившимся обонянием. И это «что-то» подействовало на неё очень странно. Она начала возбуждаться. Чуть запрокинув голову, она позволила затылку коснуться стены, и вдруг… Чужие губы коснулись её шеи. Ошарашенная Амелия распахнула глаза, но незнакомец так нежно и трепетно водили губами по её коже, что она не нашла в себе силы воспротивиться. Определённо, его запах меня раскрепостил, — ещё мелькнула у неё мысль перед тем, как она полностью сдалась.

***

Будто мало было того, что девчонка влекла Аро одним фактом своего существования, так теперь ещё и запах той изменился, стал глубже. Этот аромат манил, будил в нем какие-то примитивные инстинкты, заставляя желать эту Амелию с какой-то первобытной страстью. Так отчаянно и быстро он ещё никогда не падал в пучину телесной жажды. Аро прекратил терзать поцелуями-укусами девичью шейку лишь на миг, чтобы разорвать нелепую кофточку вместе с бельём, выпуская из плена бюстгальтера роскошный бюст. Груди упруго подпрыгнул, высвобождаясь; соски мазнули по лацканам пиджака. Запах её женственности стал сильнее, окутывая их обоих словно туманом. Он задышал глубже, наполняя легкие обычно ненужным, но просто необходимым сейчас воздухом. Аромат Амелии был слаще запаха крови. Чувства Аро в данный момент были окрашены ярче, чем когда-либо. Пытался ли он противостоять? Уже нет. Нет, Аро просто с разбегу бросился в пучину. А Амелия — Такая покорная, нежная, мягкая, — позволила делать с ней всё, что ему хотелось. И с каждой секундой он хотел большего. Тысячелетиями закалённая выдержка отказала, просто исчезла, оставив его наедине с желанием сделать эту женщину своей. Прямо сейчас. Желание резало, словно острые пики, рвущиеся на волю из его нутра. Зачем медлить? Зачем оттягивать неизбежное? Я ведь всё равно всегда получаю то, что захочу. Он всем телом прижал Амелию к стене, поднял её руки вверх и зафиксировал одной своей. Разорвал поцелуй и чуть склонил голову. Он смотрел на её соски, венчавшие красивые налитые груди, и не мог оторвать плотоядный взгляд. Она по человеческой привычке неровно вдыхала ненужный вампирам воздух, грудная клетка поднималась и опускалась, и от этого двигалась и грудь. Аро упивался своей Амелией, одним только видом: А что же будет, когда… — Ты моя, — прошептал он, глядя в удивлённые глаза напротив. — Моя, — и его шёпот потонул в собственном эхе. Амелия непонимающе смотрела ставшими ожидаемо красными глазами. Смотрела на него, в него, прямо в душу, которой, как Аро всегда считал, у вампиров нет. Он видел, понимал, знал: Всё изменилось. Я изменился. Да, страсть и желание играли главные роли в его поведении, но за этим стояли куда более глубокие эмоции. Он оказался не в силах избежать… А она всё смотрела на него.