Искупительная жертва

…раздеться и закончить с этим цирком. Бюрократический кошмар посреди черных полотнищ, которыми задрапировали окна, вместо верхнего света — десятки канделябров. В робком пламене свечей становится душно, и треск огня немного бьет по нервам — нетерпение душит всех собравшихся. Роб Уолш впитывает неловкую тишину молча: что ему говорить среди всей этой озабоченной молодежи? Только старина Айлендз из здесь присутствующих годится ему в ровесники, для всех же остальных все превращается постепенно в аттракцион невиданного блядства. Нет, дорогие мои — так он сказал бы, да кто спросит. Невиданное блядство — это распродавать по запчастям свою преданность общему делу. Пока Хью Айлендз (взгляните на эту постную рожу, вон он, во главе Стола, и все вы знаете его, дамы и господа) кивал со скорбным видом и закатывал глаза великомучеником, который всех поймет и примет, он орал на Артура. Артур, его близкий друг и сослуживец, добрый его приятель — оказался ссыклом, еще и порядком обосравшимся. «Я не могу впутывать в это Ангелину», — талдычил он упрямо. Ну так Ангелина покрепче тебя была, придурок — он так и сказал. И какого хера ты вовсе решил прикрываться женой? — Не ужели ты, придурок, думаешь, что удивил бы хоть кого-нибудь из здесь присутствующих дыркой в своей жопе? — спросил он тогда напрямую. — Думаешь, в этой дырке твое благородство? Или оно застряло в горле — хуем надо выколачивать? Речь идет о судьбе страны, а ты забиваешься под юбку жены? Как тебе вовсе в голову пришло, что кто-то предложит ее в качестве Искупительной жертвы?! Но Артур именно в тот день показал, что его честь и впрямь зашита в жопу. Роб нагрубил ему, облаял и еще двадцать лет после этого кроме как по делу с ним не разговаривал. Уже после смерти Артура Роб раскаялся и понял, в чем была настоящая причина: не в верных товарищах за Круглым столом. Дать разок в жопу во имя общего блага — невелика потеря, Артур бы и не заметил. Ну так, артритом бы на следующий день помаялся, поясницу погрел бы у камина: он ведь уже тогда был не очень крепок здоровьем. Дело было в нем. И Роб, которого после Войны было очень сложно чем-то удивить, перестал винить старого товарища. Дело было в вампире. Только в нем. Артур, Артур, покачивая ногой, думает Роб, ты много где в жизни проебывался. Ты хуево пилотировал самолеты и всегда убивал нацистских пилотов-разведчиков, вместо того, чтобы просто резануть их разок по яйцам и доставить в ставку. Ты рвался в ебучую Польшу, спасать всех евреев мира, вместо того, чтобы спасать родину — человеколюбие вперед патриотизма, белобрысый ты дурак. Ты даже жену себе выбрал не сам — это Ангелина подобрала тебя, когда ты уже шагнул одной ногой в старость, до времени, слишком скорбный, чтобы жить радужной жизнью, которая только-только расцветает после сорока. Но ты правильно воспитал дочь — сына невозможно было бы воспитать вернее. Это отчуждение от собственного тела хорошо знакомо нам с тобой — ведь это парень из нашей роты спикировал сверху на тяжелый бомбардировщик. С заклинившей катапультой, без шансов на спасение — кто цепляется за тело? Только слабаки, которые живут от толчка до тарелки, смотри не перепутай, что жрать, а чем гадить. Для него, лорда Роберта Гавейна Уолша, было очевидно, что есть цели выше, священнее собственной жизни. Иначе в войнах не побеждают. И девчонка держится отлично посреди всего того абсурда, в который превращается действо. Бога ради, на кой черт было в самом деле начинать с обсуждения бюджета? Виагра для импотента: невозможно перейти к оргии без предварительного стимулирования простаты цифрами. Рассеянные, растерянные, жалкие — вот кучка избранных мира всего, которых старина Хью обрабатывал поодиночке, рассказывал правила, внушал необходимость и важность происходящего. Роб, которому он тоже начал все это затирать, расхохотался при нем в голос и, когда уже просмеялся, сообщил, что как-нибудь без помощи другого мужика определится, важна ли ему красивая голая девица или нет. Разумеется, он думал немного по-другому, но лучше уж пусть Хью его лечит за пошлость, мракобесный и недопустимый взгляд на личность сэра Хеллсинг. На деле же Хью не без мрачности думал, что высказал мысли большей части присутствующих: мол, это все прекрасно, бюджеты, самолеты, количество отстрелянных голов, но мы все видим, леди Хеллсинг, что вы слишком туго застегнуты сегодня, слишком опрятно одеты. Трепет овечки, которую приносят в жертву — достаточно ли кудрявая у меня шерсть, достаточно ли позолочены мои рога, ах, а что насчет выбритой для жреца задницы — не слишком ли я обделалась от страха? У них буквально потеют очки, лысины и усы, так тяжело они дышат, глядя на нее, раздевая ее взглядами. Их рты говорят по привычке о субсидировании, грантах и дотациях, их глаза превращают это все в странную проституцию. Словно это не они настаивали на обычном заседании перед священнодействием, будто им нужно превратить обычную работу в привычный подкуп. Их глаза говорят малышке Интегре: все, что сейчас произойдет — это в обмен на наши привилегии, на нашу верность и наши голоса за любые твои движения. Они не могли позволить себе благородный жест без внутреннего, десятилетиями въедавшегося в их кости бюрократического блядства. Роб Уолш гадает, скольким из них после вечернего чая отсасывает секретарша. Что, нет, почтенные сэры? Ну, тогда это объясняет ваш трепет и потные ручонки, словно вам снова тринадцать и самая красивая дочка повара, в обмен на пять фунтов, впервые задирает перед вами юбку, но не дает потрогать того, что под ней скрыто. Когда повисает неуютная тишина, он понимает, что все вопросы обсуждены, все взятки выданы. Все подношения выданы Интегре Хеллсинг авансом, и теперь они ждут товара, но не смеют поднять глаз. Роб уже знает, что в будущем ему предстоит не единожды соврать о том, что он сам не испытывал никакого волнения в этот момент — испытывал, и еще как. Но это — совсем другое. Все равно что у тех диких японцев, к которым его однажды зашвырнула судьбы. Один из них, хер по имени Такеда, швырнул в их сторону этот свой короткий кинжал и сообщил, что он тупой, что им трудно будет разрезать даже мягкую тыкву. Но этот самый Такеда готов будет их помиловать. Он не станет вырезать ремни из их спин, не кастрирует их кипятком и не скормит их живьем собакам, если хотя бы у одного из них найдется достаточно мужества, чтобы этим самым тупым клинком вспороть себе живот. Роб тогда застыл от ужаса, как и все его сослуживцы. Но ему не предстояло бы сидеть за этим столом, если бы один парень, Гарет, не взял в руки эту самую тупую железку — проще было бы зарезаться бамбуковой палкой. И тогда, пятьдесят лет назад, Роб с замиранием сердца смотрел, как рядовой Гарет с бесстрастным лицом пошел дальше простой человеческой храбрости, перешагнул через все мирское паскудство ради товарищей. Не сводя своего просветленного взгляда с хера по имени Такеда, он сперва долго кромсал свой живот, пытаясь найти в нем то мягкое место, в котором кроется жизнь. Меч чуть не гнулся, крошился о его ребра после неудачных попыток, входил под углом и косо, с тем тошнотворным, жутким звуком, с которым захлебывается кровью овца. Он не издал ни звука, лоб его не покрылся потом — он смог все-таки вогнать клинок куда-то глубоко в свое нутро и долго, душераздирающе вел этим ножом через свой живот. Прекрасность этого действа омрачал лишь лютый, непереносимый запах дерьма из его растерзанных кишок, дерьмо это капало и впитывалось в белоснежный песок. В отличие от всех них, Гарет стоял на своих ногах, и рухнул наземь, лишь когда Такеда отрубил ему голову. Такеда не сдержал бы свое обещание и перерезал бы их, как ягнят, это как пить дать, ему плевать было на любое благородство. Но Гарет — он знал что-то, он чувствовал. Пока он долго, мучительно кромсал себя, он выиграл не кровь, но минуты. Налетевшие буквально вслед за этим янки разбомбили хера Такеду в песок, а они — они остались живы, чтобы помнить его светлый взгляд. А теперь он сам — он почти как тот пузатый урод с косыми глазенками. Он первым подает голос: — Начинайте, — потому что ей все-таки нужна была протянутая рука помощи. Генерал-майор Уолш знает десятки тысяч преступлений против плоти. Он видел и бордели в Польше, куда насильно загоняли евреек, и такие же бордели, еще страшнее, в китайской Манчжурии. Он по несчастливой случайности оказался рядом с Майданеком в момент, когда там «описывали имущество». Он видел столько калек, столько понесенных во имя высшей Справедливости жертв, что ему хочется сказать все присутствующим: побойтесь Бога, вы это полагаете чем-то важным? Чем-то существенным для вашей жизни? Так готовы молиться на свою пипиську, так страшно к ней привязаны? Самое малое, что мы должны сделать для этой юной леди: сесть по струночке, задержать дыхание и кончить так, будто нам всем по двенадцать и мы впервые в жизни поняли, что это за прелесть, когда пальцем щекочешь себе яйчишки во время дрочки. Поэтому ему кажется, что сэр Хеллсинг смотрит на него с облегчением, даже с благодарностью. Он первый стаскивает и отшвыривает в сторону перчатки, отодвигает кресло подальше, насколько это возможно, он первый кладет руки на стол, как положено по обряду, широко растопырив мизинцы — так, чтобы их касались его соседи по Столу. Все они упорно не замечали на протяжении всего вечера огромную уродливую Печать, начертанную на столе кровью — это вне всякого сомнения. Обряд этот, как объяснил Хью Айлендз, не любит и не терпит пустословия. В нем не будет ни коды, ни заклинаний, ни магических фраз-символов. Как и все произведенное Хеллсингами, он жаждет, требует действа. И сэр Хеллсинг, не глядя, как все они поспешно повторяют за Робом, зачем-то поправляет галстук, прежде чем принимается его развязывать. Легкая, тонкая фигурка, она оказывается на столе так естественно, будто одним легким шагом. Лицо ее в полумраке дрожит от набежавших на него теней, но кажется бесстрастным. Суетливая тишина, в которой кто-то тяжко дышит, кто-то нервно хихикает, а кто-то от перенапряжения умудряется перднуть, окутывает их, постепенно гасит любые звуки кроме шороха ее одежд. Роб думает про себя, что такая атмосферка кому угодно добавила бы баллов, но сэр Хеллсинг — она в самом деле безупречна. И дело не в ее идеальной, смолистой наготе, к которой липнут взгляды, не в пухе светлых волос в ее паху, не в том, как покрываются гусиной кожей ее высокие упругие груди и тонкая, натянутая от напряжения шея. Невозможно не смотреть на красоту величественного подвига. Одежда скользит по ее телу вниз, и в какую-то секунду Робу кажется, что ее занесенная рука (она выпутывается из лифчика) копирует ту знаменитую, зовущую на подвиг скульптуру. Крутобедрая, расправившая плечи, сильная, безукоризненно отважная — вот она, в полумраке свечей, вытянувшаяся во весь рост до звона, гордо вскинувшая голову, прикрывшая глаза на секунду, чтобы каждый мог разглядеть ее со всех сторон. Она медленно поворачивается, будто не зная, с кого ей начинать, губы ее чуть шевелятся, поблескивают в темноте, и Роб думает, что это считалочка, чтобы определиться. Не теряет чувства юмора даже в такой ситуации — молодчина, вся в отца! Если бы ей было от этого легче, роб сказал бы вслух: «Приступайте, сэр, и приятного вам вечера», — но теперь, когда все началось, он должен молчать. Возможно, в знак благодарности она делает первый шаг именно к нему, но в последний момент передумывает, вспомнив, что у своевольной и привыкшей к традициям магии есть свой Мерлин, и в повороте ее головы он видит знак, что ему быть вторым после Хью Айлендза — не привыкать. Им всем положено молчать, и многие кусают губы. Полумрак позволяет им дорисовывать в своем воображении мысли на ее молчаливом сосредоточенном лице. Роб видит, как те, что сидят дальше от Хью, тянут в его сторону шеи, облизывают вспотевшую верхнюю губу, силятся рассмотреть детали. Как она откидывает свои длинные, тускло мерцающие волосы, через одно плечо. Как нерешительно кладет руки на подлокотники кресла, не решаясь начинать. Как от этого движения ее груди тяжело, прелестно оттягиваются вниз, точно налитые соком груши. Как она спрашивает без слов, одним взглядом — как джентльмену будет удобнее, ведь… Им всем положено замереть. Застыть, не двигаться, ничем не помогать. Любое движение разорвет круг, Искупительная жертва приносится ею же. К жару свеч в комнате примешивается жар ее тела. Роб чувствует, как горят от стыда ее щеки. Ему, сидящему напротив Хью Айлендза, виден крутой изгиб ее спины, когда она наклоняется ниже. Ему виден болезненный залом ее шеи, когда она опускается на колени. И еще ему виден стыд, который выплескивается на щеки невозмутимому Хью Айлендзу, ведь теперь всем и каждому будет известно, что из всех методов удовлетворения он предпочитает хороший и крепкий отсос, в его-то возрасте! Все они, сидящие рядом с ним, вытягивающие шеи, насколько позволяет магия и круг из сомкнутых мизинцев, причащаются его тайны и понимают, что скоро им предстоит сдать и свои маленькие фетиши, они стремятся запомнить чужие, обрастая постыдным компроматом. Роб видит, что у тех, кто сидит рядом с креслом Хью, горят даже усы. Они смотрят на то, что, возможно, предстоит испытать каждому из них — если они на это намекнут. Лишь в момент, когда щелкает пряжка, когда раздаются первые звуки, Роб понимает, что видеть — наверное, даже менее возбуждающее их зрелище. Те, кто сидит дальше, поспешно закрывает глаза, чтобы слышать. Это влажное, гортанное, волглое движение, тяжелое дыхание через нос, липкий, постыдный шлепок губ, когда они доходят до головки — и снова тяжелое дыхание. иногда она давится — то ли от неумения, то ли по другим причинам. Роб буквально видит, о чем фантазируют те, кто сидит подальше, начиная неуютно, нетерпеливо ерзать. Натянутая головкой щека, длинный, волнительно острый на кончике язык, мелькающие в прикусе зубы, но главное — покорность самой позы. Опущенный взгляд, стыдливый румянец на щеках, раздутых за работой. Подрагивающие на основании члена кончики пальцев, бережно, неловко его придерживающие. Роб слышит шарканье подошв по полу, слышит скрип кресел под теми, кто изнывает от нетерпения, слышит, как она влажно, липко переступает вспотевшими коленями и стопами по полу, как ее дыхание и неловкий стон, выдающий что-то сродни боли, вибрацией передается по сомкнутым мизинцам каждому из них. Видит — и думает, до чего человек примитивное и простое существо. Сэр Хеллсинг вздыхает и давится, кажется даже, что-то шепчет (или ее дыхание перекликается с треском свечи), и то, что они в этом шепоте для себя вообразили, заводит многих из них. Стекающий по вискам пот. Дрожащие руки его соседей. Он видит, как некоторые из них под звуки, под картины воображаемые и реальные, поглаживают кончиками средних пальцев стол, как ласкали бы пальцами свою подружку между ног, о не могут себе этого позволить. Накаленная атмосфера созерцания, ее распахнутая для всех красота и мнимая слабость — все это доводит сэра Айлендза, которого пожирают глазами ничуть не менее жарко, чем ее, до разрядки. Быстро, возможно даже, что позорно для него. Сэр Хеллсинг отстраняется в последний момент — на груди ее остаются следы. Так и положено по обряду. Первая жатва собрана. Она разворачивается — медленно, ничем не выдавая своего беспокойства или бегства, как и положено в окружении хищников. Похотливых, потных, едва себя сдерживающих. Губы ее распухли, на подбородке слюна, которую она утирает машинально, тыльной стороной ладони, на секунду будто пытаясь прикрыться. Роб Уолш с трудом сдерживается от одобрительного кивка: жертва, принесенная пусть и не кровью, как-то даже облагородила ее, вознесла над толпой мужланов, которые видят в ней всего лишь прелестное гибкое тело. Так же узкоглазый хер Такеда смотрел на вывалившуюся требуху Гарета, видя в ней не залог чести, не жертву, принесенную во благо слабым и немощным, что такую жертву принести не могут, но всего лишь требуху. Она вновь оказывается на столе, не озаботившись состоянием расстегнутых и приспущенных с престарелого обвислого зада Хью Айлендза штанов. Небрежным движением стопы она затирает первую букву в коде на Печати: за спиной Открывающего Печать распахивается первый на встрече алый глаз. Далее она шагает к нему, к Робу, будто притягиваемая его одобрением. Если бы Роб мог говорить, он сказал бы: сэр, я не могу ручаться за других, но могу сказать за себя. Я тот, кто всегда будет на стороне вашей силы в этой комнате. Я тот, кому вы можете доверять, потому что если я и выстрелю вам в спину, то лишь потому, что этого потребует Родина, а не какая-то там придурочная мораль импотентов, которым предстоит надрачивать на сегодняшнюю встречу всю их жалкую жизнь. Взглядом он пытается намекнуть, как ей побыстрее с ним расправиться. Удивительно, как эта девчонка, столь молодая и такая неопытная в этих делах, быстро все понимает. Она опускается на пол — девичьим, нежным движением, сперва опустив на пол одну ногу, а потом аккуратно оттолкнувшись от края стола, чтобы встать рядом с ним, наклониться и быстро расстегнуть его ширинку. А потом, устроившись своими нежными, мягко смявшимися ягодицами на самом его краю, подтягивает одно колено к груди. И тянет к его паху эту самую ножку, прелестную, точно выточенную под подобные дела. Он опускает взгляд, чтобы видеть, как ее холодные, влажные пальчики быстро ощупывают его уже вставший член. Как они крепко, чуть неловко сжимают его головку. И как возвращаются к самому началу этого будоражащего пути. Взглядом он обещает, что все это закончится…