Искупительная жертва

…бесконечно долго. Невыносимо, отвратительно долго. Сэр Ланселот не может стиснуть подлокотники, не может выскочить из комнаты. Запах ее пота — так близко. Жар ее тела обманчиво прелестен, он совсем рядом с ним, когда она опускается на колени. Сэр Ланселот в смятении: он жаждет момента, когда она опустится на изрядно стертые колени и перед ним. Он ненавидит этот момент. Нечто подобное он представлял себе тысячу раз, глядя на леди Хеллсинг на заседаниях — отбросьте бога ради всю эту рыцарскую чушь! В первую очередь она — прелестная девушка, молодая, трепетно прекрасная, которую судьба усадила в нелепо широкие латы, вручила в руки меч и заставила им размахивать! Сэр Ланселот был поражен, увидев ее впервые. Все четыре месяца, что он провел, заседая по левую руку от нее, через три места, он не мог отвести от нее взгляда. Стройная, гибкая, острая на язык, божественно красивая — точно девушка с картин Гибсона, что за нелепая прихоть судьбы швырнула ее в подобное место? Он мог понять свою судьбу — на его роду было написано принести себя в жертву Британии, как приносили ее из поколения в поколение члены его семьи, облаченные властью и… да, несметными, если хотите, богатствами. Но девушка? Во главе такой организации — девушка? Но теперь (о Боже, Боже!) почти все стало понятно для него, стало ясно. Если раньше он мог найти в ее верховенстве что-то мистическое, потустороннее, завязанное на крови и магии, то теперь он видел, что женщина, которой он готов был посвятить всю свою жизнь — всего лишь развратная шлюха! Развратная шлюха, упивающаяся собственным положением! Сэр Хью напел ему, пораженному самим предложением заняться чем-то настолько отвратительным, паскудным, будто никогда прежде ничего подобного они не проводили. Какой сладкой могла бы быть эта ложь, если бы она выглядела хоть на каплю невинной, хоть на одну слезинку раскаявшейся! Сэр Ланселот смотрел и не верил, не верил ни единому слову. По очереди, в одной ей понятном порядке она обходит этих мужей, старцев и совсем еще молодых. Она избегает его, точно нарочно хочет подойти к нему последнему, когда каждый из них уже кончит ей на лицо и грудь. Она отвратительно изобретательна, и знание это можно было приобрести лишь на практике! Он смотрит на нее, задыхаясь от гнева и накатывающих слез. Он смотрит на ее распухшие губы, на сладострастную усмешку, на затуманенный от похоти взгляд. Раз за разом она отсасывает и отдрачивает этим мерзким старикам, и он слышит, как она стонет во время этого, как горло ее, расширяясь и впуская в себя столько членов подряд, мурлычет и просит, умоляет — еще и еще. Он видит, как ловки ее пальцы, казавшиеся такими тонкими, такими прелестными в перчатках — как они тискают, сжимают эти обвислые уродливые мошонки, эти кривые члены, исходящие смазкой, как нежно поглаживают раскрывшиеся щели на головках. Он буквально слышит ее чуть хриплый голос, которым она спрашивает: «Теперь поставки одобрены, не так ли, сэр?» — она мурлычет им, вылизывая, отсасывая, жадно впиваясь губами в эти члены. Он готов поклясться, что она делает это не ради поставок, о нет! Так ей велит ее гнусная, распутная природа. Кто знает, чего ей стоит удерживаться, чтобы не начать ласкать себя на этом самом столе, перед всеми ними. Один из стариков, явно по старой привычке, просит ее сесть на край стола и хорошенько раздвинуть ноги, раздвинуть все пальцами, чтобы рассмотреть ее, эту потасканную, грязную шлюху. Сэра Ланселота мутит от мысли, сколько в казармах «Хеллсинга» солдат, с которыми она успела переспать. Он в ужасе представляет себе все те болезни, от триппера до СПИДа, которыми она может его наградить. Он видит эти ее пальцы, которыми она раздвигает свои складки (он уверен, что руки ее станут после этого мокрыми по локоть). И его натурально тошнит, когда он представляет, как фамильное обручальное кольцо может оказаться на этом пальце! Кольцо его прапрабабушки! Каким же он был глупцом! Тысячу раз он набирался смелости, чтобы сделать ей предложение. Он выбирал слова, предугадывал все, что она может ответит. В самом деле, мисс Хеллсинг, моя милая, сколько можно такому нежному цветку томиться в гранитной шкатулке? Вы — украшение Круглого стола, но разве это герцогская диадема? Я могу надеть ее на вашу голову. Вы с нею сможете затмить любую женщину в любом салоне — об руку со мной. Довольно вам прозябать в этом склепе без понимающего, чуткого мужчины, без того, кто сможет удовлетворить любые ваши капризы и прихоти. Отдайте эту должность кому угодно, любому своему дальнему родственнику, не поверю, что у графини их не может быть! Как много раз он протягивал ей руку, придерживал дверь на выходе с собраний, сколько раз слушал остроты в свой адрес! О, теперь он понимал, почему и с чем это связано! С каждым жаждущим и страждущим перед ним сэр Ланселот чувствовал, как любовь его убывает, по капле просачивается вместе с их семенем в пол имения Хеллсингов. Эта дьявольская чувственность, с которой она отдавалась ритуалу, эта ее показная неприступность — она набивала себе цену перед тем, как и его пригласить в свои покои. Когда ей понадобилось бы что-то от него, какие-то его связи, влияние, звонки или деньги — она сама напала бы на него, как на этих несчастных стариков! Он видит, как она хватает их за члены, трясет их, выжимая до капли, подставляя для этого красный, восхитительно припухший язык — так же она крутит ими и в реально жизни, за этим столом. Теперь он ясно представлял себе, как на каждом заседании она осторожно высвобождает ногу из туфли и дотягивается ею до ширинки этого треклятого сэра Уолша! Как после каждого заседания, когда сэр Айлендз просит ее остаться на «небольшой личный разговор», она сосет у него член до изнеможения их обоих, выдаивает его до полного удовлетворения. Как она трется своими упругими ягодицами о крепкий стояк графа Гахериса, позволяя ему после крепко, до визга, отыметь себя в задницу, потому что по крепкому квадратному лицу, по нахальной челюсти сэра Мордреда видно, что его интересует именно это ее отверстие. Ее груди, ее пальцы, он уверен, что даже впадина ее подмышки — все это многажды ею использовано в обольщении и использовании таких же глупцов, как он сам. Быть может, для него было заготовлено лишь облизывание пальцев ее ног — вот что, оказывается, заводит достопочтенного сэра Галахада, чей ловкий и в речах язык так старательно скользит между ее пальцами, пока сама она возвышается над этим собранием. Ей это нравится. Он видит в том, как она перепархивает от одного к другому — она словно вымаливает у них еще. Больше ваших запретных фантазий на глазах друг у друга. Распалите меня и себя достаточно, не повторяйтесь, мои мальчики, чтобы вам было, о чем фантазировать. Так и происходит: если сэр Айлендз и сэр Уолш, первые в этой веренице разврата, были совсем просты в своих предпочтениях, то перед сэром Галахадом свершается нечто совсем непотребное. С ужасом, который переходит почти в панику, смотрит он, как эта отвратительная женщина, встав высоко на цыпочки, буквально всем телом вытянувшись вверх, с трудом балансируя, цепко ухватившись за край стола — подставляет свои бедра к жадно распахнутому рту сэра Галахэда. Она елозит вокруг него, насаживается на его жадно вытянутый напряженный язык, с которого слюна льется ему на брюки. Она буквально трахает себя им, и делает это именно в тот момент, когда оказывается напротив него. Ее груди мягко колышутся в такт этому движению. Лицо искажено похотью. Пальцы скрючены. Мегера, Медуза Горгона, упивающаяся стараниями несчастного сэра! Тот утробно урчит, чавкая, бормоча что-то, шлепая своим лопатообразным языком по скользким складкам, пробует ее, толкает вперед губами, он будто засасывает ее складки и задыхается от вожделения. Кажется, она к нему даже не прикасается — да и не нужно. Сэр Галахад всегда первый на одобрении самых безумных ее прожектов. Первый, кто подписывает документы. И в будущем они оба посмеются, когда она будет сидеть у него на лице и тереться своей бесстыжей промежностью о его лицо — о, им будет, о чем вспомнить, этим отвратительным развратникам! И она смотрит на него. Смотрит, подначивая, предрекая, что именно он — следующий. Она, которую он воображал невестой в подвенечном платье! Она, о теле которой он позволял себе фантазировать лишь благоговейно! Изящная ножка, с которой он будет снимать подвязку, но не более! Она, на которую ему теперь и взглянуть-то тошно — он не сможет, просто не сможет возбудиться на это непотребство. На это лицо, залитое слезами во время глубокого минета! На это тело, которое отмечено столькими, будто привокзальная стена, будто… Ах, она идет к нему, буквально перепархивая по столу через очередную стертую букву. Сэр Ланселот чувствует, как ему становится дурно — но дурнота эта, он уверен, вызвана лишь духотой, жарой и… И он решается. Раз она такая стерва, такая шлюха — пусть ее, он запомнит. Но пока есть такая возможность — он воспользуется ею так, чтобы это было не слишком противно. Никто из тех, кто был до него, не пользовал ее меж грудей, хотя эти аппетитные, изрядно обкончанные его коллегами округлости буквально молили об этом. И он, окончательно расслабившись, позволяет своему сердцу и мечтам окончательно разбиться, а ей — крепко, но мягко стиснуть его член между этими грудями. Она не смотрит…