Костяника

не сбрасывай трубку только забавы ради. ты мне, если честно, снишься уже полгода. я начинаю замечать песни о любви по радио, а ведь раньше слышал только прогноз погоды. ты ушел, а я молча стоял и продолжал улыбаться, пока твоё имя билось в височной доле. знаешь, мне хотелось сломать себе пальцы, за то, что они тогда отпустили твои ладони. Аня Захарова

      Встретились они тогда зимой на свадьбе, уже после регистрации, в доме деда Саши. Две их семьи, да еще пара родственников — сестра тети Оли, прабабушка Колина, пара друзей с работы жениха. Знакомились. Сергей и впрямь оказался солидным мужчиной, правильным. Бобылем всю жизнь провел и отогревался теперь в лучах нерастраченной женской нежности тети Олиной, зрелой ее любви и заботе. Дед Саша зятя принял радушно, но с напутствием, как и полагается, немного со стариковской суровостью.       Стол огромный во всю веранду, шум, поздравления, цветы везде. Костя как вошел с порога, мельком чмокнул тетю Олю, букет отдал и забегал глазами...       — Наверху он, ждет тебя, — подсказала она, и Костик понесся сломя голову через ступеньки, спотыкаясь, на второй этаж, влетел прямо в руки, в грудь словно бетонную, в медвежьи объятия. Колька поподбрасывал его над полом, потер кулаком по темечку, ероша гладкие волосы, и сам тут же получил в живот хука.       Вниз спустились буквально на пятнадцать минут и обратно заперлись в Колькиной комнате. Никто не тревожил — оно и понятно, столько не виделись, столько всего рассказать надо, в стольком покаяться. Колька показывал фотографии военного городка, его части, друзей, что появились на службе, рассказывал про все подробно, про перспективы свои, про планы, про маму и Сергея, про деда, что совсем сдал в последние полгода, потом татухи показывал, много уже, все руки почти и на груди одна.       — А эта вот о тебе, — смущенно улыбаясь, показал он на выбитую симпатичную ягодку на предплечье. — Я правда очень скучал о тебе там и вообще...       Костик зарделся, отвернулся к окну, подумал, что вот если б хоть чуть-чуть ему смелости, то вот сейчас... Он вернулся на диван, поудобнее свернулся калачиком и слушал дальше о Сибири, о жизни Коли в тех краях, о широкой полосе лесов и морозе, что не чета нашим. Колин голос звучал и звучал, лился тихим ручьем, и Костик, наконец-то расслабившись, отпустил себя и незаметно уснул, а Коля все говорил и говорил уже ему спящему, что-то о его руках, о реке, о поезде, о письмах и смотрел, смотрел, смотрел...       За ночь нападало снега, что дверь пришлось открывать с нажимом и дорожки расчищать, чтоб до машины дойти. Мягкий снег, пушистый, лепкий. Встали все поздно, почти к полудню. Помогали с уборкой, с посудой, с обедом. Родители Костика после кофейка попрощались, еще раз поздравили и уехали, Костик остался еще до вечера. Муж тети Оли обещал его привезти позже, «Заодно и в Ашан по пути заехать успеем», — сказал Сергей, на том и порешили.       Дед Саша хотел было баню затопить, но все отговорили, мол, времени уже нет — Кольке следующим утром обратно уезжать, Сергей на работу выходит, Костик домой едет, так что некому париться. Дед расстроился, махнул рукой. «Не мужики, а гуси лапчатые», — ворчал он, уходя смотреть телевизор.       Костик вышел во двор. Солнце катилось к горизонту, воздух морозный, блестящий. Бум, и в шапку ему прилетел снежок, сбив ее набок... и еще один, и еще, он едва скрылся за старой горкой, набрал полные ладони снега и с криком выбежал, обстреливая Кольку всего, куда смог попасть. Тот изловчился, обежал кругом и сзади напрыгнул, извалял всего Костика в сугробе. Перчатки тот не надел, руки покраснели, мокрые и заиндевелые уже.       — Стой, — задержал его на полдвижении Коля. Взял его руки в свои и сжал, растер пальцы, подул на них теплым ртом, едва не касаясь губами. У Костика закатились глаза, ресницы вздрогнули на мгновение. — На вот, — сунул ему свои большие перчатки Колян. — Вечно ты мерзнешь.       Потом строили крепость. Большую, с лопатами, чуть ли не в свой рост. К ним и Сергей присоединился, и мама Колина. Разделились на две команды. Коля с мамой против Костика с Сергеем. Кричали, резвились, снег скомканный летел как гранаты. Сергей метко выстреливал, Костик мазал часто. Мама спустя полчаса игры пошла ужин греть, Сергей шмыгнул за ней. Костик обстреливал Кольку, но попадал редко, тот только уворачивался, лис, но сам не нападал, и когда Костик растерял бдительность, ломанулся на таран, пробил стену его укрепления боком, ввалился в ледяное убежище и, завалив очумевшего Костика в сугроб, стал ему за шиворот снег пихать, сдерживая своим весом. Костя визжал и смеялся, отбивался как мог, лягался, вдарил в живот, изогнулся и, перевернув того на спину, сел верхом победоносно.       — Ну, что скажешь, товарищ офицер? — ехидничал он, надавливая Коле коленом на грудь. Волосы его из-под шапки торчали длинными антенками, румянец был алый, глаза горели азартом, куртка распахнута. Коля замер под ним, перестав сопротивляться, не взбрыкивал, смотрел синевой тоскливой и слишком взрослой вдруг.       — Кость... — тихо позвал он, и его рука долго, словно в замедленной съемке стала тянуться к лицу Кости. Тот перестал смеяться, взгляд испуганно потемнел и смотрел на тянущуюся к нему руку...       — Мальчики, кушать! — вышла на крыльцо тетя Оля, и Колька, дернувшись, завалил Костика набок в снег, закидал и тут же вытянул обратно. — Пойдем, а то заболеешь еще, — улыбнулся он.       Прощались долго. Вроде столько говорили, говорили, а так ничего и не успели толком. Коля встал у машины, улыбнулся, мигнул ямочками.       — Напишешь мне, Ягодкин? — ткнул он Костика легонько кулаком в плечо.       — Я все еще твоя тяночка? — отшутился тот и похлопал глазами как в мультике.       — Только ты, — рассмеялся Колька и захлопнул дверцу машины. — Увидимся, — постучал он по стеклу, и машина поехала. Костик обернулся и увидел, что Колька, как в детстве, бежит за машиной и машет шапкой с оранжевым пумпоном.       Костик вернулся в город в раздрае. Наполненным и пустым, возбужденным и тихим. Он поехал к Русу, взволнованный, хмельной, всклокоченный, и набросился на него с порога будто голодный. Первый раз он захотел взять его сам. Заласкал, занежил, зацеловал всего, растягивал долго, с упоением, входил бережно, медленно, толкнул животом в постель, лицом в подушку, мазнул губами по загривку, нашептал нежностей, обхватил крепко сильные бедра и въехал на всю длину, рыча и кусая губы, забывшись в этом узком жаре, в диком блаженстве тугого тела. Он толкался в Руса и шептал, срываясь и покрываясь соленой испариной:       — Хороший мой, нежный, мой сильный, такой красивый... Хорошо в тебе, хорошо... Ты мой, мой... Как же я буду без тебя? Как? Как без тебя я... Хорошо, блядь, как хорошо... — он рухнул на напряженную спину Руса, вжался в него и, чуть скатившись, тут же уснул, даже не выходя из его тела, уплыл в синеватую негу, обнял облако своей мечты, далекой и стуженой... а проснулся один. Во рту было горько и вязко, одежда мятой кучей у кровати. Прошлепал до кухни, на столе записка: «Не приходи больше». Ключи там же и оставил, поверх листа бумаги.       Начались сборы, тренировки каждый день. Холод воды, запах хлорки, запах резины, запах из автомата «Нескафе».       Он писал сообщения каждый день, делал смешные фотки, снимал город, универ, общагу, все, что видел, все, что его окружало, отсылал свою жизнь в смс, сдабривая шутками, комментариями, смешными картинками. Из клуба как-то нетрезво набрал и пьяно смеялся в трубку под низкий бит:              — Тяночка гуляет, — ржал он в телефон и слушал, жмурясь от удовольствия, мягкий урчащий смех.        - Осторожнее там, Ягода, смотри не заброди. - Костик пьяно фырчал, обнимая одной рукой крепкого парня в кожаной сбруе. — Я верная, — икнул он и сбросил. Вдогонку получил смс: «Пьянь и гуляка», — и смайлик с рогами.       Весной он взял первенство города, потом Москвы, потом пришел вторым по России. Пол сессии получил автоматом за заслуги перед родным университетом, остальное сдал на «отлично». В общаге сменился сосед, прежнего отчислили, и к Костику подселили скромного ботаника с факультета по бильярду.       — А такой есть? — удивленно приподнял он бровь, но они сдружились. Оба любили учиться и свои дисциплины. Костик на лето искал работу, хотел потом попробовать совмещать. Деньги не то чтоб были сильно нужны, но и сидеть на шее отца было уже стремно. Тренер обещал подыскать место в детском бассейне для школоты, пока на сезон, а там как пойдет.       На лето Костик переехал к родителям. Те готовились к дачному переезду, в основном бабушка, конечно, а папа с мамой планировали отпуск. Купили на середину июля билеты и бронь, и все дела в Испанию, хотели и Костика с собою взять, но тот ни в какую! Он уже к тому времени точно знал, что в июле как раз у Кольки тоже будет десять дней отпуска, и он ни за что не хотел упустить его. Вместо Кости взяли с собой бабушку, хотя та и причитала за свои огурчики, цветочки и, мол, куда я, дура старая, поеду?! Костик обещал сгонять на дачу приглядеть-полить если что. Время тянулось ужасно медленно, и Костик весь извелся. Они писали друг другу уже по пять-шесть сообщений в день. Планировали что будут делать в Колин приезд. Тот хотел первые два дня с мамой, конечно, провести, а потом приехать в город, к Косте. И тот весь издергался. Продумал программу, все расспрашивал, что бы Коля хотел посмотреть, где побывать. Везде все узнавал, строил маршруты, но вышло все, конечно же, не по плану.       Когда Коля приехал, его ждал королевский сюрприз — Сергей, новоиспеченный муж мамы и вроде как «папа», смешно конечно, но хотел все же расположения сына добиться. Колька-то и так был к нему со всей душой, а тот взял и к его приезду ему машину купил. Не новую, но хорошую, еще ого-го, аккуратную, чистенькую черную фольцважку. Колька чуть дара речи не лишился. Он и мечтать не мечтал о таком. Водить он умел, и права были уже — на службе без этого никак, но чтоб своя!       Вот и вышло, что приехал в город Колян на машине, и вместо культурной программы, что вроде оба согласованно запланировали, они, как дураки, катались. Просто так по городу, по ночной трассе. Тарились в «Мак-авто» и ехали на залив, там музыка, народ гуляет, мелкие паруса яхт вдали белеют, и ночь короткая, воздух пряный, чайки. Сидели на песке, смотрели в сизую даль, и Костик задыхался счастьем, не думал вообще в эти дни ни о чем, ни о ком. Просто гулять, ехать и ехать в его машине, кидаться картошкой, слушать смех, трепать волосы, играть вечером в монополию, подолгу смотреть, как он спит рядом, и иногда даже касаться, страшно и тайно замирая, мускулистых плеч, а утром слышать, как он идет в душ, как варит кофе, тайком бегает иногда курить и потом долго полощет рот, чтоб Костька не учуял.       В музей они все-таки тоже сходили, точнее, на колоннаду Исакия. И это стала любимая фотография Кости, он ее потом даже распечатал. Небо, темное, пасмурное, низкое, серые колонны, крыши, Нева, а на переднем плане Колька и его ямочки, Костик откинул голову ему на плечо и тоже улыбаясь смотрел в камеру, а Коля смотрел на него. И ветер, и все такое синее...       Как-то вечером они проезжали мимо стрип-клуба, и Костик хихикая спросил:       — Слушай! А может, тебе надо, ну, в стриптиз сходить или еще чего такого? М?       Колян прыснул колой, которую пил,       — Спасибо, добрый человек, — прокашлялся он. — Меня уже водили и на стриптиз, и на то-се...       Руки на руле небрежно стукнули пальцами, качнулись татуировки на предплечьях и бицепсах.       — То есть ты больше не в запасе? — приподнял бровь Костя и люциферно улыбнулся.       — Нет, — отмахнулся Колян.       — И как оно? — щипнул его за колено Костик.       — Как-как, ё-моё, Кос, ты что, сам не знаешь?       — Я-то знаю, — смеялся тот.       — Ну вот и я теперь знаю, — флегматично ответил Коля.       — Значит, не стал ждать ту самую? — ехидничал Костик.       Коля чуть сощурился, разворачиваясь на светофоре и провернув руль вправо.       — Дождешься тут, — выдал он в итоге и стал парковаться у их подъезда.       Как и обещали бабушке, на шестой день пришлось ехать на дачу. Патиссончики сами себя не польют. Лето хоть и дождливое вышло, а вечерами было даже прохладно порой, но все равно, чтоб бабушку не расстраивать. Выехали поздно, пока продукты покупали, пока спорили на кассе кому платить, приехали уже затемно. Костик разбирал сумки, шустрил по дому, а Коля сразу взялся за растопку. Дом стылый, не прогретый, внутри холоднее, чем снаружи на улице. Пахнуло сосновой щепой, затрещали полешки, Костик чай сделал и сверху из своей комнаты одеял натащил вниз к камину. Там и остались, возле огня теплее всего, накидали подушек, пледов, прямо на полу расставили купленные по дороге салатики готовые, пару пачек чипсов и несколько банок темного пива. Блики огня лизали руки Коли, и рисунки на его теле словно оживали, кожа казалась темнее и словно сияла изнутри — Костик залюбовался. Они так долго гуляли днем, что его морило в сон, но он не хотел закрывать глаза, хотел смотреть на эти руки, на длинную шею, на шрам на виске, на узкие губы. Костик положил руку под щеку и, не сводя глаз с друга, стал мысленно прокручивать прошедшие дни — счастливые, легкие, Его дни, полные Им до краев.       — Кос, — Коля лег рядом и зеркально повторил его позу. — Хорошо, что сегодня сюда поехали. Я собирался завтра к маме... А сегодня... — он замолчал, вглядываясь в лицо Кости, по которому плясали блики и легкая улыбка, немного сонная и светлая. — Я еще не говорил никому, тебе вот первому хочу, — в его глазах мелькнуло что-то тревожное, нежное и одновременно неотвратимое. Костя приподнялся на локте, чувствуя спиной жар от камина, а лицом горящий взгляд Коли. — Я уезжаю в Сирию, — как камень упали слова в холодные лазурные воды души Кости. Он шатнулся, его губы приоткрылись в немом крике.       — Нет, — выдавил он сам себе, не Коле. — Нет, ты не поедешь, это нельзя... Это... Нет! — он сел прямо и уставился в пол, не понимая ни слова, ни буквы. НЕТ! НЕТ! НЕТ!       — Это моя работа, Кость. Я контрактник, нас отправляют первыми, — Коля подвинулся ближе и взял друга за руку. — Не пугайся так, там ничего страшного, мы не едем в пекло...       — В пекло?!! — вдруг закричал Костя и выдернул свою ладонь из теплых пальцев. — Ты рехнулся?! — глаза его метали молнии, губы дрожали, искаженные злостью. — Ты хоть себя слышишь? Ничего страшного?! Это война, Коля! Это не твои сборы и картошка. Ты понимаешь, что там стреляют, взрывают, режут, берут в плен, уродуют. Там хер знает где, хуй знает кто, и ты говоришь — ничего страшного?!       Коля сжал кулак, из которого только что выскользнула Костина ладонь.       — Не кричи, — глухо сказал он. — Я все это знаю, — он отвернулся к огню. — Я военный, Кос, это не изменишь, это мой долг перед страной.       — Какой, к черту, долг?! Ты совсем ебанулся? — шипел Костя и больно толкнул Колю в плечо. — «Таков наш век, слепых ведут безумцы!»* Это не твоя страна, это край света, это... это... — он задохнулся своей яростью, глупостью Кольки, этими идиотскими его словами. Долг, честь, страна, патриотизм — форма безумия, пусть и довольно распространенного. Гребаные пески, палящее солнце, чужие люди, культура... Зачем? Зачем это все им? Им? Его Кольке? Зачем, зачем?       — У меня обязательства, — продолжал глухо долдонить тот. — Я подписал соглашение. Это моя профессия, — он протянул руку и потряс друга за плечо. — Слышь, Кость, слышишь. Я не могу не ехать, но... — он придвинулся впритык, — я хочу, чтоб ты не тревожился, не боялся. Мы будем просто что-то охранять, не больше, никаких сражений и всего такого. Просто поддерживать мир. Кость, туда нельзя писать, и звонить я, наверное, не смогу часто, но... Кость, послушай, — тот не поднимал взгляда от пола, не мог шевельнуться, его просто парализовало, все тело налилось ледяным свинцом, кислород не поступал в легкие, было ощущение что он умер, вот здесь, сейчас, рядом с ним у камина, что еще десять минут назад сулил покой, тепло и радость.       — Мне страшно, — процедил он и ткнулся в плечо Кольки.       — Понимаю. — улыбнулся тот и обнял. — Мне тоже немного, — честно признался он и погладил волосы Костика. — Все будет хорошо.       — Ты не можешь этого знать, — дрогнул голос Кости. — С горы ты видишь только гору, за нее не заглянуть, — в глазах пекло. Все счастье, все что грело его все эти дни, рассыпалось золой. — Давай я тебе ногу сломаю, — сквозь всхлип рассмеялся он. И обнимающее его тело тоже задрожало горьким весельем.       — Ягодкин, ты маньяк, — Коля сжал его так крепко, сжал и не отпускал долго, покачивая в своих руках, уткнувшись губами в висок, и если б не чертова бездна, разделяющая во все времена миллионы влюбленных во всем мире, Костик подумал бы, что это самый прекрасный момент в его жизни.       А потом Колька уехал, вначале в свою часть, а потом в Сирию, уехал и пропал — ни звонка, ни письма, ни весточки. Бездна над головой Кости сомкнулась. * "Король Лир" - У. Шекспир