Костяника

эта тоска по твоим ключицам гарротой стискивает хребет. я снова ищу твою тень в автобусах/поездах, уходящих в депо. дорогой если я снова припрусь к тебе, ради всего святого — стреляй в упор. я тебя ведь не заслужил. у меня проблемы и кавардак, повезёт тому, кто будет тебя обнимать сонного/грустного/злого да, я знаю, что ты хороший а я бестолочь и мудак. можно я ещё раз тебя тихонечко поцелую? и пускай у тебя от меня ничего не екает в груди, пусть между нами не было ни одного поцелуя за все эти месяцы. я здесь пью виски, глотаю валокордин, но без тебя, я бы давно повесился. Аня Захарова

      Тихие шлепки по воде. Звуки машин. Особый воздух середины осени, между холодом и мзгой, звонкий ветер как иглы и гвозди. Шуршание летящего вдоль тротуара пакета. Все звуки усилены. Рокот стоков, болезненное отхаркивание мокроты, взрывной хохот и кашель, лысые шины по шоссе. Все такое измельченное, резкое, как единственная капля чернил посреди белого листа.       Целый день по двенадцать часов Костик стоял возле стойки бара в своем бежевом переднике, бессмысленно пялясь в стеклянную дверь напротив, на снующих за нею людей с поднятыми воротниками, раскрытыми зонтами, крикливых и тихих, счастливых и разбитых. Стоял как оловянный солдатик до момента, когда нужно было идти к очередному столику, надев на лицо приятную улыбку любезной услужливости. Место, созданное специально для него. Гавань равнодушия, постамент одиночества в толпе вечно голодных безумцев с ноутбуками, книгами, телефонами, цветами, блокнотами. Они прятали свои лица в неважном чем-то, прикрывая свое смущение бессмысленным созерцанием букв, строк, рисунков, вида из окна. Никогда наедине с собой, там ведь страшно. Костику не было страшно. Он стоял целый день с полотенцем в руке и ручкой в кармашке, а внутри жила пустота, ее не стоило бояться, она совсем не страшная, ведь пустота — это ничто. Ничто, как и сам Костик. А себя бояться абсурдно. Бесстрастие до самоустранения — вот его жизнь теперь.       Мертвые солнечные лучи, редкая сытость, щеки немного впали, делая его вид изможденно тонким, почти поэтичным в связке длинных волос и высокого роста. Венчики тусклых шипов его глаз блуждали по лицам, по домам, по машинам, не останавливаясь ни на чем, не задерживая взгляда, не ища понимания и сочувствия. Люди такие люди — чужое им ни к чему. Немного схуднул — просто осень. Дрожишь все время — скоро дадут отопление. Все время молчишь — сноб. А рана в глазах, а рана в тебе, рана на пол-лица — это не рана, это твой красный, поганый рот, что произнес ТЕ слова.       Он застрял в том дне, он не мог поменять пластинку, он рыдал без конца, не роняя ни слез, ни слов. Он бы выл по ночам, имей он голос, он бы ждал, если б сердце еще грохотало в груди, он бы стер себе зубы об стену темницы, что стала ему как родная, он бы грыз эту паперть души и душил бы себя без остатка, он хотел бы разбиться и резать ладонь, выпуская тоску и созвездия букв, он был прав, он был прав, все сделано по уму, так чего же ты хочешь, истерик и ноль?       «Позвони, позвони мне пожалуйста, я кретин, я мудак, я не стою твоих ресниц. Позвони и прости, вышли горсткою фраз мне прощенье и воздух. Ты один меня знаешь, ты один мог спасти... Отпусти, отпусти, отпусти и прости. Позвони же, к чертям все, что было тогда. Позвони и скажи, что всегда, навсегда будешь рядом со мною, с полоумным кретином. Я все вижу, я помню, твои губы... малина», — Костик исступленно водил карандашом по обратно стороне чека. Он никогда не думал, что сможет написать стихи, что есть в нем такая потребность вылить себя на бумагу, но молчание убивало. Работа, эти люди, дом, его постель — все глодало его изнутри и снаружи, и нужен был выход, хоть какой-то лаз, куда он мог бы хоть иногда сливать, словно сцеживать яд с кончика языка, всю свою тоску и отчаянье. Он самоиронично, не перечитывая, выбрасывал, комкал эти глупые лирические потуги, он смеялся своей малодушной инфантильности и каждый раз обещал себе больше никогда не писать, не выставлять себя идиотом, пусть никто и не знал, но он сам же себя искромсал этой блажью, этими сопливыми бреднями...       Но разве можно было страдать сильнее?       Коля после того дня двое суток провел на работе, вгрызался в нее с остервенением бешеного пса, распугал своим смурным видом всех заводских ребят, что приняли его в коллектив и даже не насмешничали и не гнобили, что, мол, блатной, а ведь могли бы. И то верно, без году неделя, от горшка вершок, и туда же — начальник. Но Коля вел себя так скромно и просто, так по-свойски и так переживал за все и всех, так старался, что даже по первости намечавшиеся злопыхатели свернули курс на благодушие. Ребята все в основном были молодые, паяли схемы, разрабатывали новые механизмы, цех небольшой, чистый, просторный офис наверху. Колька занял самый маленький кабинет возле кабинетов инженеров. В нем-то он и провел несколько дней кряду, вгрызаясь в гранит новых наук для себя, но дело в этот раз шло из рук вон плохо, мысли его были далеки от работы, хоть он и очень старался перекрыть их честным трудом. От рубашки уже стало пахнуть совсем не свежестью, а волосы, да и весь его вид был помятый и серый. На третьи сутки Коля все же отправился домой.       Собственная машина ввергла его в уныние. Он любил быть за рулем, любил скорость и мельтешение дороги, но в этот раз почувствовал себя внутри салона как в темнице, словно он тоже был свидетелем его горя и этим фактом выводил Колю из себя. Сколько же раз Костька сидел на этом месте по правую руку и болтал без умолку или, напротив, задумчиво молчал, вытягивая неудобно ноги вперед, прикрывал глаза, делал погромче радио, слыша песню, что нравилась, и тихо подпевал себе под нос или в раскрытую форточку. Все внутри сжималось до атома, стоило лишь представить его четкий профиль, устремленный вперед.       Коля поехал домой, затарился по пути до ушей и, заперевшись в своей комнате, стыдно бухал больше суток. Он не выходил из комнаты днем, не открывал дверь на уговоры матери, не слушал, что там ему говорили с той стороны дед и Сергей. Крадучись, шатаясь он спустился вниз только ночью, чтоб быстро набрать еды, но она не пошла впрок. Его долго, сильно тошнило, мучительно кружилась голова в перерывах, а потом его тело вновь сотрясалось страшными спазмами рвоты. Хорошо бы с этой дрянью и мерзостью выблевать из себя все, абсолютно все, но чем сильнее он погружался в боль физическую, тем острее болел душой. Проснувшись и оглядев мутным глазом картину распада, он решил, что этот выход не для него — не спасало опьянение, не облегчало сердце, не забивало тоску.       Было стыдно спускаться вниз, но он молча, под тревожным взглядом матери, позавтракал, сходил в душ, убрался кое-как в комнате. Голова болела страшно, тело будто раздвоилось, и нижняя его часть была словно ватной, а верхняя чугунной.       Чуть расходившись к обеду, Коля вышел во двор и, покурив на крыльце, пошел к дровнику, где вовсю орудовал топором Сергей. Середина октября — нужно было готовить дрова к зиме, покупных вечно не хватало, и Сергей привез с соседней лесопилки огромных березовых чурок за копье, которые колол теперь на заднем дворе. Зыркнул на Кольку с прищуром, так, что тому снова стало по-гадкому совестно за свое поведение — вот же ж отблагодарил пасынок за все добро, нажрался как свинья последняя. Колька взял дедов топор из сарая и стал рядом с Сергеем колоть круглые чурки. Вялое тело вначале сопротивлялось такому занятию, но через двадцать минут безостановочного махания топором мышцы разогнались, к лицу прилил жар, к спине прилипла футболка. Коля бил топором по дереву, и щепки летели во все стороны, рубил с силой, с плеча, вкладывая в каждый замах всю свою обиду и злость.       — Полегче, — строго сказал Сергей и присел передохнуть на один из неразрубленных пеньков. Коля чуть попустился и стал бить аккуратнее. — Коль, у тебя что-то случилось? — спокойно спросил Сергей.       — Нормально все, — запыхавшись выдохнул Коля, раскалывая очередную полешку.       — Это очень заметно, что нормально... — развел руками Сергей, а Колька скривился: не любил он откровенничать, но и желание выговориться жгло изнутри, и он с размаху всадил лезвие в дерево, да так его там и оставил, обтер рукавом лицо и присел напротив Сергея.       — Ты давай шуруй в баню сейчас, — кивнул ему в сторону сруба тот.       — Нахрена? — вскинулся Колька.       — Поговори мне еще, — отсек его Сергей и встал с пенька. — Иди, говорю, я сейчас подойду, — и сам повернул домой.       Коля посидел с минуту, отдыхая, и пошел в баню. Ее еще дед строил, на совесть. Правда пользовались ей теперь редко, в доме давно был душ и все, что нужно, и большую часть времени банька пустовала, используемая не по назначению, больше как склад для старых вещей, тех, что и выбросить жалко, и дома хранить не с руки.       Коля вошел в предбанник и сел на лавку, застеленную матрасом. Внутри пахло сырым деревом и ветошью. Лампочка тускло осенила потолок и замигала, но включилась. Коля откинулся головой на стену и прикрыл глаза. Воспоминания детства бурным потоком накрыли его целиком. Вот они с Коськой в двух тазах сидят друг напротив друга голые и красные и просят деда больше не лупить их веником, а вот чуть старше они заперлись тут внутри, чтоб посмотреть первый взрослый журнал, смеялись тогда до икоты. И после, почти взрослые, пили первую банку пива на двоих, а потом долго отплевывались, удивляясь, зачем это люди делают, невкусно же...       Дверь распахнулась, и вошел Сергей. В руке у него была небольшая прозрачная бутылка с чем-то золотистым внутри и пакет орешков. Он сел на соседнюю лавку и откупорил пробку.       — На вот, попробуй, — вдохнув из горлышка с наслаждением аромат, протянул он бутылку Коле. — Сам делал. Тебе сейчас хорошо пойдет, то, что нужно с похмела.       Коля недоверчиво взял предложенный напиток и тоже понюхал — яблоки, ягоды, мед, спирт, запах приятный. На вкус оказалось почти как лимонад, но в голову немного дало. Коля закусил орешком и закурил.       — Ну говори, что стряслось, — отпив из горла свой напиток, спросил Сергей. — Да не юли, я не терплю этого. И так мать перепугал, а она и без того на полголовы седая стала после твоих военных подвигов. — Колька потупился. Знал он, что нехорошо сделал, и впрямь перепугал весь дом, олень, и дед, и мать всегда за него сильно тревожились, как-никак один он у них. — Натворил чего, что ль? — вытягивал из него Сергей. — На работе или с деньгами? Проигрался? — Колька вымученно улыбнулся и отрицательно покачал головой. — Ну а кто вас знает молодых, поколение икс, блин. Так что стряслось-то? — Сергей легонько пнул его ногой по голени.       — В общем... — Колька замялся — как такое расскажешь? — хлебнул еще настойки и выпалил: — В общем, не любит меня тот, кого я люблю. Видеть не хочет, гонит от себя, не нравлюсь, и все тут, — он отхлебнул еще разок и почувствовал, как в горле встал треклятый ком. Разреветься еще не хватало!       — Не налегай, — забрал у него бутылку Сергей и, помолчав, спросил: — И все?       — Угу, — покивал Коля и опустил голову. Конечно, кому-то все это покажется глупым, делов-то — разбитое сердце...       — Значит, бортанули тебя, — подытожил Сергей. — А ты... ну, ухаживал?       Колька рассмеялся громко, иронично.       — Ухаживал, ухаживал. Можно сказать, всю жизнь обхаживал.       — А она что же?       — Не она это, дядь Сереж, это Костька наш, — грустно покаялся Коля, решив, что гори оно все синим пламенем, больнее ему уже точно не будет.       — О как! — аж привстал Сергей со скамьи, но тут же сел обратно. — Эт ты в армии, что ль, пристрастился?       — Да какой там... — отмахнулся Коля. — Я его только и любил всегда. Не было ничего никогда ни с ним, ни с кем другим. Не нужен мне никто, а я ему не нужен.       — А ты говорил ему... ну, что ты этот...       — Можно и так сказать, — скривился Коля.       — А он? Он тоже... такой? — Коля кивнул и протянул руку за настойкой.       — М-да... Чудны дела твои… — протянул ему бутылку Сергей и с полминуты молчал. — Значит, гонит тебя? А почему? Не сказал?       — Сказал, — процедил Колька почти зло, вспоминать те слова было тошно. — Не нравлюсь, говорит. Но... — Коля замолчал на полслове и поморщился.       — Что «но»? — вкрадчиво спросил Сергей.       — Но он... Он так вел себя, — выдохнул Колька, — так ждал меня, писал, звонил. Я надеялся... Я, когда приехал, сразу и признался, и он ответил, целовал меня. Он... — Колька покраснел и запнулся, но все же договорил, — он хотел меня точно. И потом, потом тоже прижимался так... И на мой день рождения тоже был такой... А в итоге послал куда подальше, — Коля говорил сбивчиво, сумбурно и снова закурил, хотя уже чувствовал, что к горлу подступает прогорклая желчь от никотина.       — Ясно, — серьезно произнес Сергей. — Скажи, а ты о чувствах своих говорил ему? Ну, сказал, прости за банальность, что любишь его, что давно любишь, что хочешь быть с ним?       Колька помотал головой:       — Так нет, не говорил. Я надеялся, что и так все ясно.       — Надеялся он... — Сергей хмыкнул и хлопнул себя по колену. — Надеяться, брат, мало, надо быть уверенным. Говорить, добиваться. А как добиваться? А лаской, теплотой, отогревать, лелеять, не давить, не идти напролом, но беречь, ухаживать, доверять и довериться самому. Это, знаешь ли, сложно. Это тебе не обжимашки в машине... тут с сердцем надо, с умом. Костик парень не простой, сразу видно, есть в нем что-то такое... — Сергей повел рукой в воздухе. — Раз отвечал и ждал, и писал, значит, не безразличен ты ему точно, но, видимо, что-то еще есть, что-то, чего ты не учитываешь и по молодости лет да по пылкости не сумел почувствовать за гормонами-то.       Колька вскинулся, и так аж заскулило все внутри, обволокло добром и надеждой. Он ведь никогда не знал мужского плеча отцовского рядом. Дед, конечно, учил, все делал, но дед другое поколение совсем, другой закалки — суровый, прямой, строгий. А порой так нужно было простой сердечности, но не мягкой маминой, а совета мужского, отеческого, поддержки. Колька дернулся и пересел на скамью к Сергею, преданно так в глаза посмотрел, по-мальчишески совсем. — Так что делать-то, дядь Сереж? — по-детски спросил он, и Сергей, широко улыбаясь, потрепал его по волосам.       — Добиваться, что ж еще! Не сдаваться. Если это и впрямь твой человек, если чувствуешь его сердцем, то будете вместе, все преодолеете, выстоите. Терпения только наберись. Я знаешь сколько месяцев маму твою уговаривал, обхаживал... Тут, брат, дело тонкое, суеты и лихачества не терпит. Ты ж мужик у меня, ну! — он хлопнул Кольку по плечу и прижал к себе. — Не кисни и на бухло не налегай, от него дрянь одна в башку лезет. Хорошо все будет, это я тебе говорю, — похлопал он его по спине.       Так и вышло, что Костик, блуждая в своей тьме, молился неизвестным равнодушным богам, чтобы Коля ему написал, изводил себя, свое тело и разум, строчил стихи и длинные письма в стол и даже не предполагал, что будет обязан своей радостью простому мужику Сергею Белову, когда ему среди ночи пришло сообщение:        «Успокоился? Поговорим? Я соскучился, Ягодкин».       И той ночью взошло солнце, яркое, золотое, выкатилось оно из груди Костика, и он понял, что молитвы его были приняты.