Костяника

Не осталось ни сил, ни ощущения боли. Тоской изъедена душа, как личинками моли. Всё катится в пропасть, причем уже не в первый раз, И равен нулю смысл дружеских фраз. Всё кому-то подарено, потеряно, продано, И сердце, кровью облитое, за ужином подано. Осталась только грязь на дне карманов одежды И какое-то чувство, что-то вроде надежды. Время тихо уходит, и наивная ложь К запястью левой руки примеряет свой нож. Надежда была и осталась напрасной, Она капает на пол липкой жидкостью красной. Ты изначально один. Но даже если есть друг, Он не увидит всех бед на ладони твоих рук. Он за тебя не станет смелым, если ты оторопел, И за тебя сказать не сможет то, что ты сказать хотел. Он может только помочь, если что-то не так, Когда глаза твои застелет безысходностью мрак, Когда слезы ровно делят на три части лицо, И не осталось надежды на себя самого... Дельфин

      Коля проснулся первым и долго смотрел на спящее чудо в своей постели. «Ты мое чудо, мое чудо...» — пело его сердце, и он, как не хотел тревожить сон Костика, все же не сдержался и отвел с его лба прядь волос, легкое светлое перышко. В груди защемило от переполнявшей его нежности, он готов был взорваться от любви и необъятного счастья. За окном занимался рассвет, серенькое утро мельтешило за стеклом острым снежком, он налипал на оконную раму небольшим сугробом, и на душе было так пьяно, так тихо, так хорошо. Коля осторожно выскользнул из кровати и бесшумно вышел на свою почти пустую кухню, поставил чайник и пошел в ванную. Умываясь, он посмотрел на свое отражение в зеркале и зажмурился, замер с зубной щеткой в руке — лицо его словно преобразилось, он видел, видел своими глазами, что весь лучится, светится, что не может перестать улыбаться, будто его без конца щекочут. Все внутри так искрило и взрывалось, что Колька, фырча и уже вслух смеясь, сунул голову под холодную воду, чтоб хоть немного успокоить бурлящие в нем чувства. Он натянул на голое тело спортивные штаны и сварил кофе, налил его в новую синюю чашку, добавил два куска сахара, как любил Костик, и вернулся в комнату в облачке тонкоструйного аромата арабики.       И вновь на пороге он не смог сдержать это чувство, эту переполненность. Он встал в дверях спальни и смотрел, и смотрел, не веря своим глазам. Серые бетонные стены, обшарпанное окно, косой ветреный снег за стеклом, пустая комната с одной-единственной постелью в углу, такой неуместно новенькой и пышнопуховой, и там, в этом мягком облаке из одеял и подушек, раскинувшись в середине, сопел Костик — волосы растрепаны, пятка торчит с краю, тонкое расслабленное лицо, едва укрытые одеялом бедра, голая спина и на ней звездная карта, судьбоносные бархатные светила. Коля прижал руку к груди. Все, что он чувствовал сейчас, все, что видел — эта пустая, необжитая пока комната и Костик в его постели... все это самое простое, самое настоящее, самое сокровенное счастье.       Колька блаженно уставился на торчащую круглую пятку Костика, и у него по рукам пробежали мурашки — так хотелось зацеловать его всего, занежить, заласкать, целовать, целовать до исступления, так хотелось, что даже стало больно в груди. Он сделал один шаг, но казалось, что тысячи, миллионы шагов от самого своего рождения до этого момента, к этой смешной, родной, розовой пятке. Он не удержался и перед тем, как нырнуть под одеяло, поцеловал ее в самую середину, ласково даже прикусив. Нога Костика тут же дернулась, и Коля как питон вполз в кокон из одеяла, пробираясь словно в темном жарком туннеле через длинные ноги к бедрам и спине, уткнулся, выныривая наружу, в лопатки и стал целовать их, осыпать кожу поцелуями, хмелея в секунду от ее аромата и сонной теплоты. Костик, конечно, проснулся и, еще не совсем сбросив дрему, сладко потянулся и развернулся к Коле лицом, приоткрывая глаза. Он улыбнулся навстречу сотне маленьких, летящих в него поцелуев. Коля, словно зачарованный, покрывал его щеки, губы, нос, глаза утренней безбрежной нежностью, и Костик отвечал так же судорожно, так же нежно-рвано, тыкался в его лицо, терся щеками о чуть колючие щеки, и голова кружилась, руки ожили и налились ласковостью, истомой.       Коля остановился на мгновение и посмотрел Костику в глаза, окунул в свою синеву так близко, до ржаных крапинок зрачка. Он взял в ладони его лицо, нежно огладил скулы большими пальцами и прошептал тихо-тихо:       — Я люблю тебя.       И Костик почувствовал, как огромный, страшный, колючий ком внутри него взорвался. Он разодрал осколочно-режущими иглами его сердце, его темную душу, и терпеть не было сил. Это было невыносимо, невыносимо! Забрезжило солью под веками... Годами, годами он мечтал об этом моменте, вот именно этом, точно таком — сонные поцелуи, утро, тепло нежных ладоней на щеках и шепот, сводящий с ума, невозможный... «Люблю, люблю...»       — Постой, — сдавлено, будто очнувшись, скрипнул его голос, лицо все еще было подставлено под Колины губы, что блуждали по нему и шептали невыносимые слова. — Постой, Коленька, постой... — дрожа, умолял Костик, зная, уже точно зная, что через минуту все кончится, и сердце его било ребра, сжималось в ужасе и тоске. — Коля... Коля... — безостановочно звал он, призывал остановиться, но сам же из последних сил хватался за этот миг, последний, последний миг их любви. — Коленька... Коля... Коленька... Я должен... — слова потонули в страстном поцелуе, в сплетенных пальцах, в жарких языках, в огне головокружительной бури. Почти задыхаясь, Костик все же отстранился, зажато сел в самом углу дивана, прислоняясь голой спиной к бетонной стене. Коля держал его за руку и счастливо, сыто улыбался, его грудь ходила ходуном, а во взгляде читалась такая страсть, что Костик отвел глаза. Коля ласково поглаживал фаланги его пальцев и разве что не урчал, придвигаясь чуть ближе и соприкасаясь коленями.       — Я сделал тебе кофе, — улыбаясь сказал он.       Костик растерянно помотал головой.       — Спасибо... Я... — он шумно выдохнул и, беря себя в руки, посмотрел Коле прямо в глаза. — Ты должен кое-что узнать обо мне, — дрожа, пробормотал он, стараясь не трястись от переполнявшего его страха, но выходило плохо. — Я... Я... — он сглотнул последний сдерживающий ужас ком и, опустив голову, сказал: — Я ВИЧ-положительный.       В тишине, что образовалась вокруг, Костик слышал набат своего трусливого сердца, слышал, как бьет колкий снег в стекло, как шумит за окном Обводный канал, как рушится его жизнь... Пальцы Коли по-прежнему еще гладили по инерции его ладонь, но глаза уже наполнились свинцом, тем знакомым Костику до боли, брезгливым ужасом осознания услышанного.       — Давно? — глухо спросил Коля, и пальцы его разжались, выпуская из рук ладонь Кости.       — Больше года, — болезненно поморщился тот в ответ.       — А как... — Коля потряс головой, будто желая вытряхнуть из нее эти слова, забыть все, очнуться. — Как ты... Как? — внятного предложения не выходило, но Костик и так знал, что тот пытается узнать, это был обычный вопрос. Костя вымученно улыбнулся и посмотрел в хмурое окно.       — Хотел бы я сейчас соврать, сказать, что это ошибка врача, что это роковое стечение обстоятельств, но... — он замолчал, пытаясь сглотнуть проклятый ком слез, что душили его гарротой. — Но правда в том, что я неосторожный, поехавший кретин, одно время думающий только своим членом. Я виноват во всем, что со мной произошло, сам, я все заслужил, все изгадил своими руками...       — Замолчи, — грубо прервал его Коля, — я не хочу знать. Не хочу ничего знать об... Не хочу. — он встал с постели и стал одеваться. Костик смотрел на него из своего угла и не произнес больше ни слова. Что он мог сказать еще, как оправдаться, как объяснить себя прошлого, себя не надеющегося, себя павшего и упивающегося пустотой. Коля не метался, не дергался, он спокойно, методично одевался, молча, и лишь глаза его жили, заполненные до предела отчаяньем. — Мне надо прогуляться, — сказал он, вжикнув молнией куртки. Он даже не посмотрел на Костика, вмиг одетый и собранный, ставший совсем далеким, не чужим, нет, но неприступным как скала, как камень, как тысячелетняя глыба льда, что дрейфует одна в бесконечном океане.       — Коля, — голос Костика сорвался, ему самому было от себя тошно, от этой плаксивой жалостливой ноты прозвучавшей сейчас, — Коль, я... Я никогда не подвергал тебя опасности. Никогда!       Тот посмотрел на него таким взглядом, что Костик тут же замолчал, роняя на полуслове все же пролившиеся слезы. Он уже видел такой взгляд, так на него смотрел первые дни отец — разочарование, досада, замешанная на страхе и гадливости. Но даже взор отца не ранил его больше, чем взгляд Коли сейчас. Синевы больше не было в его глазах, только серое серебро презрения.       Дверь захлопнулась, и Костик отпустил себя. Он кричал, кричал так громко, что сорвал голос до хрипоты, он скреб пальцами холодный бетон, в прямом смысле лез на стену, захлебываясь так долго сдерживаемыми слезами и болью, гневом и желанием сдохнуть, сдохнуть прямо сейчас!       Конечно, он не стал дожидаться возвращения Коли, он не мог себе представить, что бы тот почувствовал, вернувшись домой и застав его на прежнем месте. Нет, он не желал таких мучений другу, ни к чему такие терзания ему. Костик умылся, выпил остывший кофе, неспешно собрался, не боясь, что Коля вернется сейчас. Он был уверен, что тот будет отсутствовать долго, давая понять, чтобы Костик ушел. Да ему не нужны подсказки, он понимает, конечно, понимает. Сердобольно он собрал все постельное белье и бросил в машинку — кому охота спать на простынях после него. И тщательно вымыл за собою кружку и чайную ложечку. Покидая дом Коли, еще раз обошел всю квартиру. Костя прощался и с улыбкой думал о том, глядя на вчерашние их неразобранные покупки, как хорошо и уютно тут будет когда-нибудь, как будет все тепло и по-колькиному разноляпо, но мило и по-домашнему. Хоть бы он был счастлив, ну пожалуйста, пусть когда-нибудь его Колька будет счастлив, он не заслужил этот ад, совсем не заслужил.       Следующие дни уходящего уже года стали самыми худшими в жизни Кости. Он взял на работе отгулы и, запершись в своей комнате, часами сидел и раскачивался как китайский болванчик, вжав голову в колени и стиснув в руке телефон. Он знал, что надеяться не на что, но не мог расцепить пальцы, будто намертво впившиеся в экран. Такого отчаянья и стыда он не испытывал никогда, такого всепоглощающего страха. Даже тогда, в те первые роковые дни, когда он узнал свой диагноз, и жизнь его поделилась на до и после, даже тогда было не так.       Пройдя всех врачей, сдав анализы и выслушав по итогу свой приговор, он вышел тогда из больницы, все еще не понимая происходящего, не осознавая до конца случившегося. Ведь он был здоров, он не чувствовал себя больным, все было хорошо. Он наивно отмахнулся от дикой правды и несколько недель просто не думал об этом. Все это не с ним, все это не по-настоящему, этот кошмар не может случиться с Костиком, только не с ним! Все это какой-то бред, сумасшедший сон, и вот он скоро проснется, и все будет как раньше... Но как раньше больше не было.       Первая его встреча с реальностью произошла спустя месяц после полученных дурных новостей. У Костика заболел зуб, и он пошел к стоматологу. В платную клинику, конечно, он уже давно не ходил в бюджетные поликлиники, минуя очереди и толкотню. Врач, что обследовал его и диагностировал, тот, что припечатал его ужасными тремя буквами и прописал курс лечения, тот же врач сказал ему, что Костя теперь обязан сообщать во всех медучреждениях свой статус ВИЧ-положительного. Это этическая норма и закон, и Костик, памятуя об этом, сразу же уведомил зубного врача о своем состоянии. Это был первый, но, как потом выяснилось, не последний раз, когда ему отказали в обслуживании. Стоматолог не взялся лечить его тогда, и еще четыре клиники после отказали Косте в приеме, после чего он вынужден был все же обратиться в государственную поликлинику, где его, конечно, взяли, но он никогда уже больше не забывал то выражение лица врача, который лечил его зуб.       Работу в детском бассейне он тогда тоже сразу почти потерял. Никто не сказал ему ничего напрямую, не уволил из-за его нового положения, но это было и не нужно, ему так сократили часы и постоянно так придирались, что он ушел сам и без подсказок.       После всех этих не радужных событий Костик пошел в городской СПИД-центр, он стал ходить на их семинары, на собрания и узнавать о том, что его ждет, как теперь будет протекать его жизнь, с чем он может столкнуться и куда обращаться за помощью. Истории из жизни других и статистика дискриминаций были неутешительны. Люди в массе своей были непросвещенными в области этого заболевания, для всех ВИЧ-статус был по факту связан с чем-то грязным, запретным, пугающим. Костик все больше стал ощущать, понимать себя изгоем. Он не без боли наблюдал, как мама, выплакав все глаза, стала чаще стирать белье, сменила чистящие средства на более мощные, как с животной опаской расспрашивала она его о самочувствии и обнимала словно вазу из стекла, но Костя понимал, что это отчасти не из-за страха за него, а из-за страха заразиться. Он был заразный, опасный, он был заклеймен пожизненно. Родители любили его и старались не выказывать этой робкой осторожности, но все же...       В СПИД-центре на семинарах и тренингах Костика уверяли, обнадеживали, говорили, что теперь его болезнь не приговор совсем, что миллионы ВИЧ-плюс людей живут полной жизнью, работают, любят, занимаются сексом, наслаждаются жизнью, заводят детей и прекрасно себя чувствуют. Терапия, лекарства, здоровый образ жизни — все это в комплексе дает возможность таким, как он, прожить полноценную и, что главное, долгую жизнь, ни в чем себя особо не ущемляя. Костик слушал, он верил, он даже успокоился и принял это свое новое состояние, но все равно... все равно жизнь его поменялась.       Ему в один момент пришлось обзвонить всех своих бывших партнеров... и это был настоящий ад. Столько ненависти и угроз он не слышал никогда, было мерзко и жутко, но он понимал, что заслужил это, заслужил каждое слово. Особенно старался его морально избить Руслан, он кричал проклятья так долго и изощренно, что Костик горел в этом пламени еще потом долгие дни и даже побаивался выходить на улицу один, опасаясь исполнения всех тех страшных кар, что пророчил ему воплотить в жизнь Руслан при встрече.       Отец совсем отдалился от Кости. Он смотрел на него теперь с жалостью и разочарованием, не трепал его больше по плечу, не обнимал, гордо приподнимая над полом, не звал вместе смотреть футбол, все чаще сторонясь. Костик знал, что тот не боялся его болезни, а просто действительно разочарован. Костя всегда был его отрадой, его главной ставкой, его чемпионом, отличником, опорой к старости, поводом похвастаться достижениями и успехами, а теперь... Да, пусть никто больше не знал, даже бабуле не стали говорить, опасаясь за ее сердце и нервы, но все же как внутренне гордиться сыном-гомиком, да еще и спидозным?! О, это слово! Костик слышал его много-много раз от тех, кто узнавал о его болезни. Это было слово-хлыст, слово-тавро, слово, которое он и сам порой повторял, зло скалясь в отражение в зеркале. Спидозный, мерзкий, вонючий педик, гомик, шлюха... все он.       Все это он услышал о себе, когда вернулся после каникул в университет. Оказалось, что медбрат, который работал в кабинете врача при бассейне, был родственником кого-то из его сокурсников. Он поделился информацией будто из благих соображений — мол, вот Ягодкина лучше избегай... Что знают двое — то знают все. Костик не вынес и двух недель. Нет, его не трогали, напротив, от него шарахались, как от чумы — выходили из лифта, жались к перилам на лестнице, в раздевалке просто демонстративно сбивались в кучу подальше от его шкафчика и всего, чего он касался. Дошло до того, что с ним отказывались плавать в одном бассейне, а куратор курса вежливо попросил приносить с собой в столовую отдельные приборы. Вот тогда-то Костик и понял, наконец-то осознал, что ждет его на протяжении всей его жизни! Одиночество, стыд, оскорбления, угрозы и постоянное чувство собственной никчемности, отщепенства — он больше не часть общества! Он тот, с кем не хотят здороваться за руку, тот, после которого протирают поручни, тот, на кого смотрят как на язву, тот, кого презирают. Он взял академический отпуск, но выходил из родного университета с четкой мыслью, что учеба его закончена, равно как и карьера.       Тренер ободрял его, говорил, что не все потеряно. Он, пожалуй, единственный, кто отнесся к нему тогда по-человечески, он уверял Костика, что если тот будет соблюдать предписания, и его физическая подготовка будет оставаться должной, то ничто не мешает такому таланту штурмовать Олимп, даже привел какие-то известные примеры из мира спорта, когда ВИЧ-плюс спортсмены продолжали профессиональную карьеру и даже становились мировыми чемпионами. На прощание тренер обнял его крепко и радушно, и Костик был так благодарен ему за это, даже не за слова поддержки, а именно за эти объятия, ведь теперь прикосновения для него стали роскошью.       Он нашел простую работу, где не требовалось его признаний, он, как мог, наладил жизнь с родителями, стараясь реже попадаться им на глаза, он исполнял все указания врача, принимал курс таблеток, был осторожен и по настоянию патронов из СПИД-центра старался не вешать нос. В те дни ему помогало еще и то, что все мысли его были большую часть времени заняты Колей, он ждал Кольку с войны, он молился за него, не за себя, он всем сердцем желал обменять свою никчемную жизнь на жизнь друга, только это его и держало в рассудке, только это и отводило от края депрессии и бездны отчаянья. Это была другая бездна, другая боль, другое страдание, полное любви и ожидания, полное горьких слов в подушку: «Вернись! Вернись! Господи, меня возьми, не его, меня! Для меня и так все кончено, так возьми меня, не его!»       И это спасало, спасало тогда...       А теперь... Не осталось ничего. Ничего, что делало бы его жизнь ценной, ничего, что заставляло бороться и стоять, пусть криво и косо, шатаясь, но стоять всем ветрам и бедам назло. Он сгорбившись сидел в своей кровати с выключенным светом, он не принимал пищу и помощь, не вспоминал о семье, о болезни, о себе. Словно погрузившись в транс, он качался из стороны в сторону и сжимал телефон в руке. Проклятая надежда, проклятая, проклятая! Он все еще чего-то ждал. Ждал день, ждал два, ждал три... Тридцать первого декабря мать не выдержала и вызвала скорую, но те быстро уехали, сделав Костику укол успокоительного.       Он проснулся уже в новом году под тихие шаги за дверью и тревожный шепот отца, под усталые, пьяные крики с улицы все еще отмечающих гуляк. Под подушкой лежал камнем телефон. Темный экран мигнул, Костик зажмурился от света и от боли. Ничего. Ничего не было. Даже сухого поздравления, даже простого «привет», даже последнего «прощай», даже болезненного «не хочу тебя видеть». Ничего. Ничего. Ничего не было!!! Ничего не осталось.       Казалось, что он не мог больше плакать... но слезы заструились по щекам как весенняя капель, больше ничего не было в его жизни, только эти слезы и пустота.       А где-то под Гатчиной Сергей Белов выбежал в одной рубашке на улицу, в мокрый снег и холод прямо в тапочках. Он оттаскивал в сизых сумерках едва начавшегося утра Кольку от его машины, но тот был пьян и силен как бык, он вырывался, толкнул отчима в сугроб и, хлопнув дверцей, вдарил по газам, не глядя назад на кричащую из окна мать, на бегущего уже босиком следом Сергея. Голова шла кругом, он врубил «Apashe», и мотор ревел вместе с диким ором, рвущимся из пьяной, огненной глотки Кольки. Он вырулил на трассу и погнал за сто двадцать по пустой дороге. Сто сорок — и все замельтешило вокруг. В голове была цветная вата, на щеках влага, и боль, боль, столько боли... неужели можно вытерпеть столько боли разом?! Он давил на педаль и орал, что есть мочи желая, чтобы все это вышло из него, блядь, через рот, через глаза, через поры кожи! Только не думать, не думать, не помнить его, его, ЕГО!!!       — А-А-А-А-А!!! — орал Колян и дергал руль, сильнее вжимая педаль в пол — сто восемьдесят... Машина вильнула, и Коля вцепился в кожаный обод, выравниваясь. А снег падал и падал, и лед все скользил и скользил, прокручивая резину сильнее, чем нужно. Мимо просвистела машина, прогудев встречной сигналкой, и за секунду исчезла в белой пелене. Колька дернулся от резкого звука и пошел в занос. Он успел съехать к обочине и стал тормозить, услышал визг по дороге, стук своего сердца — и мгновенное отрезвление, такой шум в ушах, грудь сдавило, резкий толчок, он ударился об руль и еще успел почувствовать влагу на виске, медленно ползущую к скулам, прежде чем погрузился в темноту.