август посреди октября

– Юхён, – зовёт Бора, откинувшись на спинку кресла и разглядывая белый потолок. Звук гитарных струн затихает. Юхён в вопросе выгибает бровь: – Что? – Насчёт твоих вампиров… – неохотно начинает Бора. – Они же обладают, ну, всякими сверхъестественными способностями? У Юхён застывает на лице выражение что-то среднее между замешательством и ликованием. Бора тяжело вздыхает, начав ковырять пальцами мягкий синий подлокотник, смущённая своим же вопросом. Взгляд подруги её не обвинял, не потешался даже, что вся упёртая Бора заговорила про тех, кого считала чушью. Но Бора чувствовала себя совершенно глупой; и злой на одну единственную девушку, из-за которой подобные вопросы вообще сходили с её губ. – И к чему ты это? – осторожно интересуется Юхён, откладывая обклеенную наклейками и вырезанными из журналов картинками гитару. – Просто, – она нарочито бесстрастно пожимает плечами. Приняв за правду, Юхён, понимая, что Бора лжёт, задумывается. – Ну. Смотря каких вампиров рассматривать. В более ранних книгах – это форменные монстры. В современности уже аристократичные, бессмертные существа. Тебе что-то определённое узнать нужно? Бора приглушённо угукает. И как-то запоздало осознаёт, какую дурацкую ситуацию создала. Юхён сидит напротив, на своей кровати, выжидающе смотрит, и Бора не дозволяет щекам покрыться румянцу, чтоб выдать волнение. Ей не нужны новые расспросы от любопытной Юхён. Но Бору никак не отпустят несуразные подозрения. Юхён слишком часто твердила вампир, вампир, вампир, вампир. И в какой-то момент, Шиён начинает казаться Боре не просто странной, чокнутой чудачкой, а взаправду странной, неестественной для мира вокруг. Шиён внушает страх. К этому – неправильный трепет; сбитое дыхание, трясущиеся руки и эта нестерпимая, болезненная тяжесть внизу живота. Не может же быть нормальным, что Бору к ней тянет настолько сильно. – Вампиры умеют внушать мысли? – несмело говорит она, бросая на Юхён беглые взгляды. – Или заставлять видеть одни и те же сны? Юхён не задумываясь отвечает: – Да. По крайней мере, довольно часто эту способность приписывают киношным вампирам. И… Её прерывает выплывшая из дверного проёма и кухни Минджи, неся в руках, едва удерживая и балансируя, три дымящихся кружки с чаем. Она, заслышав последние несколько слов, возмущённо фырчит: – Вы опять наговариваете на Шиён? – Причём тут она? – Бора полурычит, хмурится и вызывает от Минджи удивлённый, недоумённый вздох. Слышать её имя, это мягкое, тихое, прерывистое и по-зимнему царапающее глотку Шиён, было как удар. Бора позабыла, что должна не показывать эмоции. В самом деле: они с Шиён толком не знакомы, но Бора от любого о ней напоминания ершится, гневается, всклокоченная множеством чувств. – Между вами что-то произошло? – обеспокоенно, мягко говорит Минджи, усаживаясь на кровать и выставляя кружки на небольшой столик, притащенный из кухни. – Нет. – Тогда почему ты так реагируешь? – Она меня укусила, ты что, уже забыла? Минджи замолкает, потянувшись, чтобы подцепить кружку. Бора понимает без слов: девушка ей не верит. Возможно, Бора не поверила бы сама себе. Потому что у Шиён в университете совсем не дурная репутация, о чём Бора узнала днями наблюдая воровато за ней. И Шиён выглядит слишком чистой, чтоб с дуру и по пьяни приставать к людям. Шиён будто искусно играет с людьми, притворяясь доброй, улыбчивой и милой, чтоб наедине с Борой сжигать темнотой ночных глаз и пускать мурашки зазывно звучащим бархатным голосом.        В голове вспыхивает вид шиёнова испуганного лица. И Бора мигом – теряет любые предположения на её счёт. Это начинает сводить с ума.        Как и то, как обеспокоенно на неё глядит Минджи, водя длинным пальцем с таким же длинным маникюром по краю белой с апельсинами кружке: у Юхён вся посуда детская и милая. Минджи, шумно втянув носом воздух, говорит аккуратно, боясь обидеть: – Может, вам с ней поговорить? Все недомолвки решить. А то… это слишком неправильно, что ты её просто так ненавидишь. – Минджи, всё нормально, – Бора на неё не смотрит, сжимается, кривится и все свои внутренние загоны желает оставить там же, внутри. Юхён толкает Минджи плечом об плечо и нарочито безмятежным голосом разрезает напряжённую атмосферу: – Хватит её мучить. Бора сама решит. – Но… Ах, ладно. Извини, что лезу не в своё дело. На миг загрустившую девушку Юхён звонко целует в щёку, к себе на коленки кладёт гитару и весело что-то бренчит, пока Бора благодарно подруге слабо улыбается, согревая тело горячим чаем. С Юхён Бора общается со старшей школы: они удачно поступили в один университет, удачно продолжили общаться, крепче, глубже и удачно понимают друг друга без слов. Юхён знает, когда можно поддразнить, знает, когда правильнее дать Боре тишину и передышку. Но Минджи – нет. С Минджи они общаются малых три месяца, и Бора к ней относится как к девушке своей лучшей подруги. Никак иначе. Поэтому Бора молчит, что давно с Шиён поговорила, молчит, что Шиён не попыталась отрицать – что на Хэллоуинской вечеринке была она. Молчит, что ненавидит её не просто так. Молчит, что на самом деле вовсе её не ненавидит.        \        И когда ночью ей привычно снится эта до безумия красивая девушка, которая красными испачканными в разводах крови губами спускается до живота, острыми клыками оставляя порезы, и когда Бора подрывается на кровати, вспотевшая, красная, тщетно пытаясь восстановить дыхание или хотя бы замутнённый придуманными поцелуями разум, она не знает, в какую правду предпочла бы верить. В ту, где Шиён взаправду вампир. Или в ту, где Бора невольно и как-то неизбежно в Шиён по-глупому влюбилась, отчаянно ища во всём оправдания своим выматывающим и адски горячим мокрым снам, и тому, каким бешенным в груди колотится сердце от шиёновой то насмешливой, то нежной улыбки.        \        Ближе к сессии, Минджи собирает их компанию в знакомом, небольшом, пахнущем ванильными ароматизированными свечами и терпким коньяком баре неподалёку от центра. Их компания – не компания Боры. Это друзья Минджи, с которыми она знакомит Юхён, и Бора возле как неуместная картинка, крутится, вертится, ощущает неловкость и что-то тяжёлое, колючее около груди, когда осознаёт в который раз своё безутешное одиночество. Боре без разницы, где напиваться. После третьего стакана чего-то горького и на запах цитрусового Бора искренне смеётся, рассыпается на бесконечные смешные истории, отгоняет тревоги и видит в минджиных друзьях – своих. К четвёртому стакану она вовсе забывает, как недавно поцапалась с Минджи, забывает, что Минджи напрочь ей не верит, выставляя дурой, и липнет к девушке, ей на ухо смеётся и ловит на себе затянутый дымкой опьянения юхёнов облегчённый взгляд. К пятому стакану Бора будто посреди бушующего океана: пред глазами серо, дымно, под ногами волны, и руки не натыкаются на твёрдую поверхность. И она разваливается на диване, где-то в углу, как из-под воды того же океана вполуха слушает чужие разговоры, усиленно стараясь вспомнить имена минджиных-своих друзей, но запомнить получилось только смешно говорящую с ломанным акцентом китаянку, у которой волосы яркие-яркие, запоминающиеся красным цветом. Бора в блаженстве прикрывает глаза. Подносит к губам шестой стакан – и тогда слышит сбоку шумные, радостные копошение. С неохотой ищет взглядом источник ажиотажа. И проливает на себя цитрусового запаха алкоголь, не совладав с тремором рук. – Хэй, – у Шиён на лице постоянная безмятежная улыбка. Она стоит, возле стола, глубоко запихнув руки в карманы чёрной куртки, усматривая по очереди людей напротив. Натыкается на Бору, что забилась в самый угол. Её безмятежная улыбка меняется на почти радостную, но немножко тусклую. Блять. – Это Шиён, – Минджи оказывается рядом, положив на шиёнову спину ладонь. – Мы учимся в одном университете. Её встречают одобрительным гулом, от которого Шиён – нет, Боре показалось, – слегка смущается, также смущённо, глуповато улыбнувшись. – Я не знала, что Минджи её позвала, – шепчет Боре озадаченная и сонная от количества выпитого Юхён. – Мне от этого не легче. Она не спускает с Шиён глаз. И поражается, удивляется, до этого невыносимого громкого в груди сердцебиения от того, как разительно отличается девушка перед ней от привычного её вида. Бора её будто совсем не узнаёт: на Шиён простая, намного проще, чем обычно, одежда, и чёрные ночью волосы небрежно растрепались по плечам, а острые глаза кажутся мягкими и такими правильно по-студенчески смущёнными от множества оказанного ей внимания. У Боры кружится голова. Опьянение усугубляет всё; Бора теряет над собой контроль, забыв, как близко Шиён сейчас, что может заметить беззастенчивый пылающий жгучим летом взгляд на себе. И посмотреть в ответ. Ответного взгляда Бора не вынесет. Она суетливо подпрыгивает, вскакивает на месте, тревожа Юхён и девушку, имя которой Бора не запомнила, и, схватив не успевшую сесть на место Минджи за локоть, тащит её подальше ото всех, ощущая между лопаток заинтересованный шиёнов взгляд. – Зачем ты её позвала? – негромко шипит Бора. Минджи недовольно выдергивает локоть из захвата и гулко выдыхает: – Я не собираюсь перед тобой оправдываться. Я позвала её не из-за тебя, Бора. – Тогда, блять, не нужно было звать меня! Чёрт… – Позвала тебя Юхён. И проблемы с Шиён – твои проблемы. Поэтому не кричи на меня. Бора открывает рот, но, подумав, закрывает. Из-за осуждающего, чуть наполненного неприязнью минджинова взгляда – гнев, минутой вспыхнувший внутри, на время утихает и пьяной, особенно пьяной, Бора послушно кивает, зная, что Минджи не виновата в её к Шиён сокрушительных чувствах. Она лишь сжимает ладони в кулаки. – Пойду к бару, – тихонько бросает Бора куда-то в сторону и, шатаясь, разворачивается, на миг поймав чёрный блеск цепких глаз. Мурашки ползут от затылка по позвоночнику. Низ живота скручивает болезненной негой. Прекрати, хватит, хватит на меня смотреть. Бора заказывает виски, залпом осушает стакан, чтоб побыстрее вытурить намертво засевшие о ней мысли. Туман в голове становится гуще, непроглядней. И Бора не встаёт с высокого круглого стула, упершись локтями в стол, через пропадающее слова различая во всеобщем шуме вечера субботы нужные голоса. Ни разу не различает бархатный, зазывно ласкающий слух голос. Поселяется надежда, что Шиён испарилась: по волшебству или по мольбе. До того, как рядом кто-то громко падает на стоящий близко такой же круглый стул, обдавая отвыкший нос от чужих духов запахом стылой зимы, итальянского остывшего от солнца неба и чего-то, от чего сердце в груди становится загнанным испуганным зверем. Боре не требуется вбок повернуть голову – она понимает всё, просто почувствовав неестественный даже для поздней осени холод. – Мы можем поговорить? – несмело, совсем внезапно робко хрипит Шиён, глядя на Бору через свисающие на лоб растрёпанные чёрные волосы. Бора нарочито грубо, недовольно фыркает, поднося ко рту стакан всё так же на девушку не обернувшись: – Я пока что слишком трезва для разговора с тобой. Шиён принимает сказанное за обещание. – Хорошо. Я подожду. Чем вызывает в Боре повторный фырк, натянутый, пресный, удивлённо-неверующий. Шиён странная, чудная, неправильная для привычного боринова мира чарующая странностью, чудностью, той самой космической, внеземной красотой. И тем. И тем, как мягко улыбается, поглядывая вбок смешливым, озорным, ребяческим без насмешки взглядом, подпирая рукою своё бледное лунное лицо. Бора чувствует, как её стягивают плетённые тугие верёвки. Задевают сердце. Она теряет дыхание, покой, ёрзает на месте, никак не сглатывая комок в горле. И, кажется, трезвеет: Шиён будто сваливает на макушку лёд и воду, осень, зиму. Или наоборот пьянеет до невозвратного. Под кожей жжёт; зимой. Режущим ступни примятым свежим снегом. Бора не может надышаться её запахом. Бора не может терпеть это дошедшее до болезненной пульсации влечение к сидящей в нескольких сантиметрах высокой девушке и, чудом не подавившись, осушает наполненный доверху стакан, резко на стуле развернувшись к Шиён, встретившись с едва поражённым взглядом своим решительно-пьяно настроенным. – Пойдём. Шиён растягивает красные помадой губы в хитрой, волчьей ухмылке. – Куда? – Без разницы. На ватных ногах Бора спрыгивает со стула и находит своей рукой руку шиёнову, хватает, скрепляет, тянет на себя, за собой, утаскивая куда-то подальше от любопытных взглядов. Шиён поддаётся. Молча, покорно, довольно семенит следом. Бора держит её ледяную и сухую ладонь своей влажной, горячей, знойной и старается об этом не думать. Но предательское трепетное чувство щекочет где-то под рёбрами. Бора заворачивает к туалету, отталкивает дверь. Не открывается. Шиён позади смеётся низким тембром. – Сука, – гневно шипит Бора и несчастную дверь пинает. – Ты взаправду меня хотела увести в туалет в паршивом баре, Бора? В смеющемся шиёновом голосе слышны надуманно сердитые нотки. – Есть предложения получше? – она разворачивается на пятках, нос к носу встречается с Шиён и неосознанно её холодную и изящную ладонь сильнее сжимает в своей, чтоб сдержать порыв тотчас девушку поцеловать. – Выйдем на улицу, – Шиён наклоняется ближе и шепчет, не обдавая даже зимним, мятным, студёным дыханием. Бора удачно – пропускает это мимо сознания. – Ты вся очень красная. Нужно остыть. Шиён поднимает свободную руку, будто желая коснуться щеки, но в последнюю секунду останавливается, застыв с нечитаемым, потемневшим выражением лица. Бора заглушает разочарованный стон. Она тянет Шиён вновь за собой, думая, что её неправильная холодность – как спасение в душном баре. И сама Шиён оказывается нежданным спасением во всём.        \        Как искажённое повторение Бора курит возле влажной кирпичной стены недалеко от входа в бар под ночным беззвёздным небом, а Шиён, привалившись плечом об ту же стену, глядит из-под полуприкрытых век, молча, подозрительно молча скользит тонувшими во тьме глазами то по бориной руке, по тлеющему огню сигареты, то по чужим губам. – Не пялься, – шикает Бора. – Тебе можно, а мне нет? – негромко говорит Шиён невыносимым своим полусмеющимся голосом. Бора поворачивается на неё угрюмо: щурит глаза, в тонкую линию смыкает губы, готовясь встретить те самые насмешливо подёрнутые глаза. Но Шиён напротив неуклюже мнёт в бледных ладонях края куртки и длинного клетчатого шарфа. Раздражение испаряется. Вместо приходит недоумение, с которым Бора не научилась свыкаться. Что с Шиён не так? Осенний, почти сменяющийся на зимний ветер холодит распалённые щёки, и тут, на улице, с запахом прошедшего дождя, когда шиёновы духи не врезаются в нос, Бора трезвеет. И потому жмётся, мнётся, сомневается. Не может, как минутой ранее, запросто схватить Шиён за руку и притянуть к себе. Но Шиён будто напрашивается, придвигается ближе, заглядывает в глаза, облизывает мерцающие алым во тьме губы и давит, давит собой, аурой, чем-то, что никак не разобрать. Бора прикусывает зубами фильтр сигареты и рефлекторно фыркает: – Бесишь. – Мне извиниться? – Просто заткнись. Шиён усмехается, но мягко, беззлобно, а Бора про себя протяжно стонет, ощущая, как тяжело даётся стоять на ногах. – Но я бы правда хотела извиниться. По-нормальному. – А ты так можешь разве? По-нормальному? Кажется, Шиён обижается. Бора не чувствует ликование, пусть бы хотела. – Не будь грубой. – Это ты первой на меня напала. – Я и хочу за это извиниться. Дым от сигареты с кашлем вырывается изо рта. Бора маскируется за смехом, сиплым и режущим уши, и ловит на шиёновом лице снисхождение. В её искреннее желание извиниться совсем не верится. – Тебя Минджи подговорила? – едва сдерживая злость Бора отворачивается. Пусть шиёнов вид поглощён полутьмой, пусть её видно едва, очертаниями, Бора и так – в её блестящих звёздами и ночью глазах читает множество эмоций, выводящих из себя.        Шиён будет бесить Бору вечность, или же до того – как Бора Шиён наконец поцелует.        – Что? Нет, – она хмурится. – Я… Ну… Шиён опускает в пол взгляд, натягивая шарф. Смущается. Она снова смущена. – Тогда с чего ты решила быть покладистой? – голос её ровный и грозный секунду и срывается на дрожь, не совладав с волнением и прошедшей трепетной дрожью от ступней до загривка. Шиён очень очаровательна. Шиён очень притягивает Бору. А Бора. Бора до трясучки это ненавидит. Потому что крохотной улыбкой эта странная девушка творит с бориным телом то, отчего выворачиваются наружу внутренности. Но противиться Шиён она не хочет. – Взыграло чувство совести? – с полушуткой предлагает Шиён и осекается об борин взгляд. – Прекращай, – устало выдыхает Бора, тушит сигарету об стену, и окурок выпадает из ослабевших от чувств и опьянения пальцев. Шиён за ней внимательно следит. Молчит с несколько секунд. – Прости, – говорит она тихо и глухо. – Проехали. Бора машет на неё рукой, отталкивается, намереваясь вернуться в бар. Шиён хватает Бору за запястье, разворачивая к себе. Хватка её крепкая. Ледяная. Бора с губ спускает возмущённый хрип и поднимает на девушку взгляд – Шиён стоит в миллиметрах, на расстоянии таком, что в тусклом свете неоновой вывески вновь видны её редкие родинки, какие-то потухшие, но чёрный, затягивающие зрачки. И серьёзно настроенный взгляд. – На той вечеринке я перепила, – суетливо начинает оправдываться Шиён. – Ничего почти не помню… Не встреть потом тебя, вовсе бы подумала, что привиделось. Но оказалось нет. Я… – Переусердствовала с ролью вампира? – издеваясь, шепчет Бора. Шиён, засомневавшись, кратко кивает и пускает длинные пальцы ниже по запястью, дотрагиваясь мягкой ладони. – И на тебе были пластиковые клыки? – уже более честно, как-то отчаянно, чтоб вконец убедиться в своей теории бормочет Бора. Шиён опять кивает. И взгляд свой, тот серьёзный, опускает пониже, и на губы, и на шею, и в ноги, и потом возвращает вверх, тушуется, стесняется. – Серьёзно? – Да. Всё было, как ты говоришь, – дрожа, подтверждает Шиён.        Лгунья.        Бора понимает, что начавшая подрагивать – не от холода; по крайне мере не от того, что снаружи, – девушка нагло, но хаотично, несмело врёт. Бора не копает глубже. Бора принимает ту придуманную ею правду, которую воспринимать проще. Бора не выдергивает из её ледяного захвата свою горящую августовским знойным солнцем руку. Она срывается на неохотный шёпот, сломанный, тише шелестения опавших листьев: – И что? Почему вела себя как скотина? – Хотела, чтобы ты от меня отцепилась. Твой взгляд эти недели… Он мне сильно досаждал. – Теперь что-то изменилось? – она звучит, словно обвиняет. Но голова кружится. Мелко, как рябь. Мешает воспринимать реальность. Бора винит во всём выпитый неразумно быстро алкоголь. – Теперь, я… – она будто вдыхает, выдыхает, но дыхание её не ощущается. Будто глотает воздух, как рыба. Будто ей воздух – не родной; и живёт она без него. Шиён наклоняется ближе. Ещё чуть и столкнётся с бориным носом. – Теперь я не хочу, чтобы ты от меня отцепилась, – говорит она и сжимает чужую ладонь. Предательское сердце пропускает удар. – И что с этого? И Бора вслед не может дышать, воздух тоже становится чужеродным, кислотой, режет лёгкие. Шиён слишком приятно пахнет. – Ну, – Шиён хрипло хихикает, мажет ожидаемо холодным носом по щеке. Бору бьёт дрожь. Она застывает на месте, не отталкивает, и какие-либо умные мысли испаряются, оставляя гудящую пустоту. Шиён отстраняется – чтоб суметь заглянуть в суетливо бегающие глаза. И шепчет, утробно, просяще, пуская мурашки по заледеневшему позвоночнику: – Ты пока что слишком трезва, чтобы меня поцеловать?        Как оказывается – нет.        Бора хватается за её длинный шарф, тянет на себя и врезается губами в по-зимнему холодные красные губы, не удерживая довольного, бесстыдно громкого стона. Она пробует шиёнову помаду языком, оставив на нижней губе влажную метку. И выдыхает, горячо, протяжно. Сладкая. Тогда Шиён срывается. Её длинные пальцы смыкаются на тонкой под слоями осенней одежды талии, давят до приятной боли и толкают назад, припечатывая к стене. Шиён нависает сверху. Близко, жарко, душно, парадоксально морозно, и её поцелуи холодят губы, разжигая безбожным огнём кожу. Бора цепляется за шиёновы плечи, подтягивается, просится, влажно целует, кусается, давит на затылок ладонью, прижимая к себе, вжимая в себя, и путая пальцы в сухих от ветра ночных волосах. Шиён держит за талию, скользит ниже, мнёт через шероховатую ткань мягкие, очень горячие бедра. Шиён очень вкусно и цитрусово целуется. Бережно, отстраняясь, дразня лёгкими касаниями в уголки губ. И когда Бора возмущённо рычит, обхватывая пальцами её подбородок, Шиён смеётся, спускаясь ниже по шее, мокро целуя челюсть. И, зарываясь носом куда-то в ключицы, через нерасстёгнутую рубашку даря поцелуи в сгиб шеи, замечает: – От тебя воняет спиртом. Бора несдержанно полустонет, закинув голову на стену. – Сейчас я снимать одежду не собираюсь. Шиён поднимается, не забыв оставить поцелуй под ухом, и в миллиметре от бориных губ: – Тогда потом? Бора чувствует, как внутри у неё что-то ломается. – Замолчи. Куснув Шиён за нижнюю губу, Бора затыкает её болтливый рот неряшливым поцелуем. Беспорядочно водит по её лицу трясущимися пальцами – по острым скулам, векам, бровям, ресницам, и под конец стискивает её щеки в двух своих ладонях, не позволяя больше отстраниться. Даже с закрытыми глазами Бора знает, что Шиён в своей манере волчье, сыто улыбается. И она теряется, пропадает, вязнет, умирает, когда Шиён ледяными, чертовски холодными пальцами залезает под рубашку, дотрагиваясь чувствительной кожи поясницы. Бора вздрагивает. Нечаянно кусает за кончик языка. – Прости, – тут же суетливо извиняется Шиён и руки поспешно убирает. – Нет, нет. Всё нормально, – на удушающем выдохе тараторит Бора. – Верни. Шиён колеблется секунду. Но не решается. Она отходит на полушаг, уводя лицо заранее в сторону от ненасытных бориных губ, и, и впрямь извиняясь, проводит пальцами по чужой щеке. Ласково и трепетно. И Бора не знает, как на такое реагировать. Поэтому застывает, медленно, неохотно разлепляя сонливые веки. Шиён перед ней стоит помятой, оробелой, с неловко улыбкой на красных – очень вкусных, слишком, слишком – губах. И холодных. Как середина самой суровой зимы. – Ты уже замерзла, – тускло говорит она, будто виновато, будто провинившись, с неподдельной грустью во взгляде. И Бора – как и в прошлый раз – чересчур пьяна, чтоб понять причину её поведения, поймать что-то очевидное, петляющее в воздухе. Бора просто хочет вновь прильнуть к её губам. А не чувствовать, как в груди заныло сердце от шиёновых посеревших и тоскливых глаз. – Давай вернёмся в бар. – Нет, – фыркает Бора, попытавшись притянуть Шиён к себе за шарф. Шиён ловко убирает от себя её руки, две ладони берёт в одну, и против воли тащит подальше от кирпичной стены. Бора слабо сопротивляется – тело ей не поддаётся, кажется безвольным. Когда Шиён вталкивает её обратно в бар, Бора, надувшись и расперившись, как крошечная белая пташка, гордо вздёргивает подбородок, направившись к выпивке и бросив напоследок хихикавшей блекло, через силу Шиён язвительное: – Не надейся, что я после такого даже пьяной тебя поцелую.        Бора знает, что лжёт.        Но Шиён осекается в своём смехе, грустнеет сильнее, понуро уставившись куда-то в стену. И Бора ненавидит себя – потому что от этого шиёнова несчастного выражения лица она и сама становится несчастной.        \        Сны после того вечера Бора не помнит, и только наутро, мучаясь с головной болью и сухостью першения в горле, она безотчётно трогает пальцами опухшие, покрасневшие от поцелуев губы и не может понять. Ночью нещадно кусала губы, чтоб восполнить недостаточные ощущения, или пришедшие вместе с мигренью воспоминания были явью. Телефон горит всплывающими сообщениями от Юхён.       

Ты на вчерашней вечеринке целовалась с Шиён? Вас видели вместе… Отдых удался, как я понимаю, лол.

       Бора зарывается в одеяло, свернувшись в дрожащий клубок. Из-под краев одеяла видны красные кончики ушей. Первая мысль, когда воспоминания обретают явный оттенок реальности, а не пьяной выдумки, и Бора терпит промёрзлый ветер, дожидаясь автобус: Хочу снова её поцеловать.