август посреди октября

Когда до сессии остаётся скоротечная неделя и хореография, по мнению Боры, не доведена до идеала, и когда голова её, Боры, забита не учёбой, не предстоящими каникулами, делая каждый день рассеянным, путающим во всё и сразу, Бора закрывается в той же аудитории на третьем этаже, широкой, белой, со множеством зеркал, с запахом хвойного освежителя. Гахён уехала в общежитие несколькими часами ранее: она устала, вымоталась, убедилась, что выучила на сегодня большую часть, и, смято попрощавшись, ускользнула, оставив Бору наедине… Наедине с мнимыми отпечатками чужих красных зимних губ и с ощущением итальянских духов на пальцах. Бора сбивается с такта, чаще, чем может себе позволить. Тишина – давит на уши и восприятие, вынуждая слышать того, чего в зале нет. Смех, бархатный голос, приглушенно звучащий сладкий стон. Медленно, но Бора сходит с ума и никак не может – не хочет – это остановить. Шиён взаправду странная, пугающая, непонятная, вместе с тем несправедливо красивая, манящая, забравшаяся глубоко в душу, и Бора тщетно убеждает себя, что больше к ней не приблизится. Последние дни они не виделись: не пересекались в университете, мельком Бора не ловила её взгляд, её тёмные, бережно завязанные наверх волосы в толпе студентов и ощущала внутри безудержную, невнятно откуда взявшуюся тоску. В тот пьяный вечер ей было рядом с Шиён слишком хорошо. Несмотря на злосчастные ледяные мурашки по позвоночнику от взгляда неестественно потемневших карих глаз. Бора застывает посреди зала, уткнувшись в собственные ладони, и молит, что: «Определись уже, наконец. Определись с тем, что ты хочешь». Сделав несколько глубоких вдохов, она медленно отрывает лицо от рук и цепляется взглядом за отражение в зеркале позади себя. – Что ты тут делаешь? – полурыча, Бора резко оборачивается, складывая на груди руки. – Ты красиво танцуешь, – голос Шиён тихий и бархатный, мягкий, беззлобный. Она, привалившись плечом к стене, глядит на Бору с улыбкой, рассматривая её вид во всех деталях. И Бора это ощущает. Ощущает, как внимательно Шиён скользит по отрытым широкой майкой предплечьям, плечам, острым ключицам, вспотевшей шее. И видит, как она почти незаметно прикусила внутреннюю сторону щеки, возвращая на губы подрагивающую улыбку. – Повторяю: что ты тут делаешь? – Бора старается звучать твёрдо. Но от того, как рассматривает Шиён, тело – реагирует совсем ожидаемо. Ледяной взгляд острых глаз сжигает огнём, горит от подбородка до низа живота. Боре тесно в грудной клетке. К этому пожару приходит раздражающая ко всему радость, что Шиён стоит напротив, рядом, что Бора снова с ней повстречалась. – Я пришла пригласить тебя, на… – она запинается и продолжает, чуть засмущавшись: – На ранний ужин. Ты, наверное, голодна? Бора удивлённо фыркает. Ведёт плечами, двигается с места, старыми кедами шаркая по блестящему полу, чтоб выключить музыку и отойти подальше от проникновенного шиёнова взгляда.        Иначе Бора сама засмущается.        Бора стоит к Шиён спиной и видит её через отражение в зеркалах. – Не голодна. Желудок Боры заурчал. Шиён приглушённо прыскает. – Я не голодна, – уверенней, покраснев, заявляет Бора. Шиён на её слова утешающе усмехается, склонив голову. – Ты так и не приняла мои извинения. Да? – Ах, ты о тех, про которые я ничего не помню, потому что была пьяна? Шиён дует губы. Бора через зеркало на них смотрит и очень хочет поцеловать. – Ты вредная, – бормочет Шиён. – Меньше меня беси, и вредной не буду. – Постараюсь, – она кивает. – Так что? Пойдём? Извинительный ранний ужин? У Боры беззвучно вырывается вопрос: Как долго ты будешь извиняться? Потому что поначалу Шиён смеялась насмешкой на борину наобум взятую просьбу извиниться, а теперь сама бегает будто брошенным щенком, с надеждой пялится в спину, между лопаток, так выжигающе и ощутимо, и выпрашивает, выпрашивает. Боре бы, по правильному, спросить обо всём в лоб, а не витиеватым полуфлиртом и сарказмом вытягивать из неё правду. Но правда, грубая, пугающая, чем-то Бору отталкивающая, могла стать тем – что наотрез заставит от Шиён оказаться. Но не от снов, чувств, ощущений холодным пламенем, горячим льдом, стуком бешеного, первым сошедшего с ума сердца, тяги к красным припухлым вкусом горьких цитрусов губам. Боре страшно узнать правду. Бора без того Шиён боится. Бора вместе с этим в Шиён безрассудно влюблена. – Хорошо, – медленно, недовольно говорит Бора. Разворачивается к девушке позади. Шиён по-волчьи довольно, полурадостно улыбается, откинув голову на косяк двери и сверху вниз одаривая Бору нечитаемым, тягостно-долгим взглядом.        Её резкие перемены в настроении надоедают.        Бора закатывает глаза, отсоединяет от колонок телефон и пихает его в карман спортивных штанов. – Только дай мне сначала переодеться.        \        В середине декабря к шести вечера улицу затапливают тёмные, густые, чем-то напоминающие смог сумерки. Бора тычется замерзшим носом в свой вязаный бежевый шарф, поглядывая в шиёнову сторону – она идёт рядом, на безопасном расстоянии, и её длинный шарф, за который не так давно пьяной хваталась Бора, обмотан скорее для факта, чем для нужды. Шиён не вздрагивает от пронизывающего ветра. И её острые скулы не обветриваются им же, ветром, оставаясь светящей белизной без зимней красноты. Шиён с декабрьской тьмой сливается. Бора думает, что горазда во тьме её потерять. От шиёнова рта не исходят облака пара. Бора толкает её локтем в руку. – Долго ещё? – Замерзла? – щурясь, смеётся она, и наклоняет голову, чтоб посмотреть в борины глаза. Идти с Шиён по оживлённой сеульской улице, что развешена мерцающими гирляндами для скорого празднования нового года, очень непривычно и странно. – Плохо переношу холод, – глуше говорит Бора, прячась по нос в шарф. Шиён протяжно угукает, задумчиво смотря на дорогу. – Пришли. Она останавливается около непримечательного вида закусочной с красной блёклой вывеской и украшенными огнями узкими окнами. Бора не сдерживает нервный смешок. – Серьёзно? – она вполоборота поглядывает на спокойно стоящую девушку. – Ты меня сюда вела? – Тебе что-то не нравится? – также спокойно говорит Шиён, открывая для Боры дверь. Лицо обдаёт приятным теплом. – Неподходящее место для первого свидания. Бора, тихо засмеявшись, проходит мимо застывшей в смущении Шиён, что спрятала лицо в ткани куртки на плече. – Еда тут вкусная, – придя в себя, обиженно шепчет Шиён и закрывает дверь, следуя за Борой. Они усаживаются подальше от других, в углу, у стены и небольшого окошка с видом на сумрачную, спешащую и серую улицу. Шиён снимает куртку. Бора, оказавшись рядом, ненароком чует запах её духов. Внизу живота сворачивается узел, ноги подкашиваются. Бора падает на скрипящий кожей диванчик напротив Шиён и своё пальто снять не спешит. – Всё ещё не отогрелась? – с полушуткой замечает Шиён, но Бора замечает другое: что шутка не отражается в глазах. У Шиён они с того вечера в баре неправильно погрустневшие. – Заказывай еду уже, – фырчит Бора. – Я голодна. Шиён слушается, уходит, не спрашивает о предпочтениях, будто знает, что ответ Боры непременно будет: «Ты меня сюда привела, вот и выбери на свой вкус». Бора неволей поглядывает вбок, заглядывается, зачаровывается, кусает почти до крови без того саднящие губы и никак не насмотрится. В повседневных, так непривычных для Боры делах, Шиён кажется в несколько раз прекрасней, чем была до: она спешно что-то говорит о заказе, выглядит серьёзной, такой чужой и всё равно близкой, на фоне снуют ненужные люди, загораживают, и Бора, не отдав себе отчёта, беззастенчиво наслаждается переливом холодного потолочного света на бледной шиёновой бронзовой коже. Её страх неспеша развеивается. Шиён неподалёку выглядит уж очень реалистичной, настоящей, по-человечески обычной, и из-за этого у Боры щемит, болит, тянет в груди, у сердца, и эти чувства поглощают с головой, без шанса выбраться. – Тут намного больше людей, чем обычно, – Шиён, вернувшись, одаривает Бору раздражающе понимающим взглядом и садится на диванчик. – Местечко-то какое-то староватое. Бора не решается перевести на Шиён взгляд. Уводит, рассматривает мерцающие через стекло фонари, собственные ладони, чистый стол, салфетки. Потому что знает: Шиён смотрит, не стесняется, не сомневается, а смотрит прямо, не насмехаясь, но улыбаясь, невесело, а как-то по-другому. Шиён шумно откидывается на спинку дивана. – Я сюда часто захаживала, когда только переехала. Недорого и вкусно. – Переехала? – вопрос вырывается сам. – Ага. Приехала учиться. Мне всегда нравился Сеул.        И к Боре только сейчас приходит осознание, что она ничегошеньки о Шиён на самом деле не знает. Но уже. Но уже бесповоротно влюбилась.        Боре нужно хоть как-то скрыть свою растерянность. Она выпаливает: – Я думала, ты дочка богатеньких родителей. Шиён смеётся. – Я создаю такое впечатление? Вот так сюрприз… – У тебя пугающий взгляд. – Да неужели. – Уж поверь. – Как ты можешь такое утверждать, если даже не смотришь на меня? Бора резко втягивает носом воздух и ежится. Эта девушка… Она вскидывает наверх голову, встречаясь со взглядом повеселевших шиёновых глаз. – Так лучше? – цедит Бора. – Намного. Шиён ей мягко улыбается. Не пугающе. И взгляд её – не пугающий. По-прежнему зимний, но не колкий, как если бы Бора куталась в плед, наблюдая за неспешным снегопадом. Это сбивает с толку. Когда им приносят заказ, ставят на стол гриль и кружку пива, Бора про себя довольно усмехается. – Зачту в твою пользу, – от запаха еды Бора расслабляется и уже не хочет бросаться острыми фразочками. Она блаженно делает долгий глоток, громко довольно выдыхает и ловит точно такое же довольное выражение лица напротив. Тепло от гриля отогревает ладони. Бора снимает пальто, осторожно кладёт рядом и неизменно ощущает вороватый, будто ненамеренный взгляд на себе. – Уже не считаешь это плохой идеей для первого свидания? – Шиён озорно щурится, подперев рукой голову. Нечаянно выпавшие из причёски тёмные пряди свисают на лоб. Вид её – слегка разнеженный, глаза от яркого света чарующе-карие, насыщенные, как солнечный Меркурий, но вконец не избавляют от бориных подозрений. На время – Бора о них забывает. Точно так же, как вынуждает себя не пялиться на Шиён. – Бывали и получше, – она пожимает плечами, закидывая в рот кисло-сладкую лапшу. Шиён обиженно хмыкает. Делает глоток кофе. Бора переводит на её руки, в тонких золотых кольцах, замытый от пара готовящегося мяса взгляд. – Ты не будешь есть? – А? Ну… – она взаправду теряется. – Я не очень хочу. – Питаешься одним кофе? Многозначно улыбнувшись, Шиён кончиком языка слизывает каплю с нижней губы. Бора едва не давится мясом. – Он так и не отстирался. Твой кофе. – Я буду должна тебе новый свитер? – Шиён кусает острыми зубами трубочку. У Боры вновь зудит внизу живота. Невыносимая. – Обойдусь. – Жаль. Мне показалось, это неплохая идея для второго свидания. На этот раз Бора уже давится пивом. Обляпывает губы. Рассержено фыркнув, она вытирает рот тыльной стороной ладони и глядит нахмурившись на с каждой секундой становящуюся все веселее девушку. И резко чеканит, чтоб её задеть: – Получше идей не нашлось? – Хочешь проверить мою фантазию? Бора хочет её затолкать куда-нибудь в место наедине и заткнуть стонами. – Дай мне в тишине поесть. Она позволяет: но вместо разговора давит своим влиянием. Напряжение между ними минута за минутой перешагивает черту дозволенного. Безмолвие разрезает тихий звук уведомления. Бора вытаскивает из кармана телефон под неуходящее шиёново наблюдение, и, прочитав сообщение, раздосадовано – к удивлению для себя – выдыхает. – Мне нужно идти, – она вытирает рот и руки салфеткой. Еда, заказанная Шиён на двоих, съедена меньше, чем на половину. – Так скоро? – в её голос просачивается едва заметная грусть. – Гах… Моя подруга написала, что ей нужна помощь. У нас скоро показательное выступление, сессия, всё такое, поэтому… Шиён одним взглядом просит Бору остаться на подольше. И Бора, глупая, безрассудная, для Шиён чересчур податливая и впрямь ощущает, как готова остаться, наплевать на просьбу, на обязанности, продолжить сидеть в неясно как ставшей уютной недосказанности, сидеть в закусочной, болтать о дурацких неважных вещах, наблюдая за чужими эмоциями. Но Бора, пока что, не пропала в чувствах настолько. Она пишет Гахён сухое: «Скоро буду», и тянется за пальто, опуская голову, избегая повторного шиёнова взгляда, которого, возможно, уже не вытерпит. – В следующий раз… – нечаянно начинает Бора и не замолкает, не осекается, а только потише говорит: – Посидим подольше. Ладно? Внезапная мягкость в её прежде язвительном тоне заставляет Шиён согласно кивнуть. – Я тебя провожу. Шиён встаёт и собирается следом. Бора не может ей отказать.        \        На автобусной остановке от полной, беспроглядной тьмы спасает исключительно слабый фонарь неподалёку и тусклые отблески зажжённых в квартирах многоэтажек ламп. Бора находит в себе непреодолимое желание отыскать замерзшей ладонью ладонь Шиён и переплести пальцы, подтянуть ближе, вдохнуть её запах, заполнить лёгкие, унести домой. Бора занимает руки сигаретой. Чиркает зажигалкой, затягивается, многословно молчит. Не выдерживает гнетущей тишины; хриплым от холода голосом говорит: – Ты не куришь? – Нет. Не хочу испортить голос. Он у тебя и так очень низкий. – И почему тогда попросила сигарету? Ну, тогда. На Хэллоуин. Шиён уводит вбок голову, и Боре не нужно видеть её лица, чтобы знать – как шиёновы эмоции исказились в виденном ранее страхе. – Ну, я была пьяна. Не слишком помню. Бора выдыхает дым. Вновь думает: Лгунья. И вновь ничего вслух не произносит. – Ты же на музыкальном учишься? – За всё время наблюдения за мной ты этого не узнала? – Шиён усмехается. Бора цокает языком, усматривает номер подъезжающего автобуса. Не тот. Поворачивается к Шиён. – Я узнала много чего другого. – Например? – У тебя не так уж много друзей. Если вовсе есть. От Шиён раздаётся натянутый, пресный смех. – Это грубо, Бора-я. – Поэтому Минджи пригласила тебя к нам, да? Чтобы ты не была одна. Шиён неуютно ёжится в плечах, и Бора знает, что не стоило спрашивать о таком, когда им впервые удалось по-нормальному, без ссор, без оскорблений друг с другом поговорить. Но Бора не может остановиться, Бора очень хочет узнать Шиён поближе, получше, чтоб выветрилось окончательно это нелепое, прилипшее намертво к образу вампир. Но Шиён будто намеренно провоцирует. Темнит, ведёт себя подозрительно, боязливо вздрагивает о всяких упоминаниях неясного прошлого и плохо, очень плохо врёт. Будто скрывать вовсе не хочет. Хочет – чтобы Бора всё поняла. Поняла её. Шиён носком ботинка пинает камень и суёт ладони в карманы. Нехотя говорит, ниже, чем предыдущую реплику, до мурашек пронизывающе, обжигая холодом: – В незнакомом городе, начиная всё с самого начала, трудно завести близких знакомых. Я не… Не слишком общительная. Бора забывает стряхнуть пепел и почти обжигается. В полутьме впервые довелось углядеть настоящую, неподдельную, всю из себя насмешливую и флиртующую, странную, чудаковатую, сумасбродную Шиён. У Боры заболело сердце. Шиён глубоко внутри очень грустная и одинокая. Намного сильнее, чем то может представить обычный человек. Бора выбрасывает сигарету, порывисто тянется наощупь в сторону, нашаривает скользкий от ткани шиёнов локоть и тянет на себя. Шиён безвольно поддаётся, наверное, вовсе забыв, с кем и где она стоит. Вспоминает, когда сквозь её чересчур холодные даже для зимы пальцы просачиваются тёплые – даже для зимы – чужие, короткие и мягкие пальцы, сжимают, крепко, сильно, сочувственно и как-то совершенно Боре не свойственно, но свойственно её знойному внутри спасающему лету. – Ты чего… – вырывается от Шиён обескураженным и тихим шёпотом. Бора шмыгает носом и как ни в чём не бывало полуулыбается дрожащими губами: – Тут темно. А ты вся такая бледная, что держась за тебя, я не потеряюсь. Шиён в ответ сжимает её ладонь. Приезжает нужный автобус. Моргает фарами. Бора с секунду на него пялится, наблюдая, как через двери неспешно заползают люди, и чувствует, как не хочет шиёнову ледяную ладонь отпускать. – Это твой, – зачем-то говорит Шиён. Бора молчит, хрустя гравием под подошвой кроссовок поворачивается, становясь лицом к лицу. Она не даёт Шиён шанса что-то спросить. Второй рукой наматывает на пальцы длинный шарф, прикасаясь к холодной куртке, под которой прячется в несколько раз холоднее тело, и приподнимается на носочках, губами ловя приоткрытые в немом вопросе шиёновы красные и вкусные губы. Шиён зажмуривает глаза и вжимается в Бору как-то отчаянно, голодно, издав глухой полувсхлип. – Ты и впрямь очень холодная, – не отстраняясь, невозмутимо шепчет Бора и целует Шиён снова. Она готова пропустить автобус. Она готова проигнорировать гахёново сообщение. Она не готова – отпустить из сознания ту болезную и краткую дрожь Шиён от слов, от касаний, от поцелуя. Но Бора отпускает. И не пропускает автобус. И не игнорирует гахёново сообщение.        Всё это по-прежнему – очень тяжело и непонятно, и чувства к Шиён схожи с лесным пожаром, а Бора не хочет так бездумно сгореть.        – Я пошла, – в губы шепчет она, обдаёт горячим дыханием, согревающим их обеих. Когда Бора на полшага отходит, Шиён неосознанно тянется к ней вперёд, но себя одергивает, застывая на месте, под светом фонаря. Давит из себя прощальную улыбку и слова: – Увидимся в университете. Бора успевает запрыгнуть в начавший трогаться автобус и обессиленно падает на первое попавшееся свободное сиденье, безотчётно приложив пальцы к немеющим от зимней стужи губам. Из окна во тьме Бора не находит Шиён взглядом.        \        И вернувшись в общежитие, поговорив с Гахён, Бора усталой, измотанной, иссушенной падает в кровать, укрывается одеялом, прячась от мира, и её находят те самые, но новые, намного выводящие на эмоции сны. Где Шиён в её шею тычется привычно холодными мягкими губами, хватается длинными, бледными, слабыми пальцами за плечи, руки, спину, жмётся ближе, до нехватки кислорода, и шепчет, шепчет бессвязно, хрипло, бархатно, почти пропадая в громком и испуганном борином дыхании просящее:        «– Можно мне тебя укусить?».