август посреди октября

На паре какой-то скучной и ненужной дисциплины, но без которой Бора не сдаст нормально сессию, жалостливый взгляд юхёновых под круглыми линзами очков глаз начинает нервировать. – Что? – шёпотом, грубым, раздражённым, бросает она, посматривая на подругу. – Когда ты всё расскажешь? – бормочет Юхён, пусть их голоса с задних столов в огромной, заполненной аудитории услышать невозможно. – Не сегодня. – Бора-а-а, – хнычет Юхён и роняет на сложенные руки голову, рассыпая свои светлые волосы по столу. – Я скоро взорвусь от любопытства! Ты мне ни слова, что случилось у вас с Шиён, не сказала и… – Не мешай мне, – чеканит она. – Я не хочу завалить из-за тебя сессию.        Или из-за навязчивых, бесконечных мыслей об одной девушке в моей голове.        Юхён, возмущённо вздохнув, замолкает, но продолжает пилить жалобным взглядом. Бора сдаётся. Отбрасывает ручку, понимая, что конспект напоминает неразборчивый детский, ленивый почерк. Она говорит, тихо, тускло, шёпотом, несмело раскрывая запрятанное глубоко внутри: – Я не знаю, Юхён. Не знаю, что случилось между нами. И не знаю… что к ней чувствую. Я совсем запуталась. Бора прячет лицо в сомкнутых ладонях и добавляет: – Она сводит меня с ума. Юхён подползает ближе, крепит пальцы в тугой хватке на ткани свитера у локтя и просит Бору разомкнуть руки, и говорит такой вымученной полушуткой, что становится дурно: – Ты же не зарыдаешь посреди пары? У Боры под глазами сухо. Её шея не забытыми воспоминаниями влажная от собственной горячей крови. Бора отмахивается от ладоней Юхён, зачёсывает назад распущенные волосы, пахнущие чужой зимой, и надломано усмехается, не в слезах, в чём-то более грустном. – Я не настолько отчаялась, чтобы из-за Шиён разрыдаться. Юхён кивает. – Ты просто в неё влюбилась. – Я нет. – Тогда она тебе нравится? – Она мне точно не нравится. – Не врешь? – Юхён полушутя и несерьёзно заглядывает в глаза, беззлобно издевается. – Она меня бесит. Но и… Неважно. Не хочу на паре об этом говорить. Бора второй раз толкает Юхён от себя. Но уже с улыбкой. Накрывает облегчение. Разговор с Юхён с самых ранних годов их дружбы успокаивал. – Почему ты такая довольная? – фырчит смущённая Бора. Юхён опирается о кулак щекой и мечтательно вглядывается куда-то на первые ряды столов. Бора глядит туда же – и, почувствовав, как забилось чаще сердце, видит знакомую чёрную макушку и открытую шею с тонкими линиями тату. Голос Юхён звучит ласковым и так по-нужному добрым: – Это хорошо, что у тебя появилась та, кому ты сможешь подарить всю любовь. Тебе вечно такого человека не хватало.        \        Бора натыкается на Шиён в коридоре по пути в зал для практики. Шиён приветственно улыбается, неуклюже прячет за спиной ладони, не зная, протянуть, обнять или убрать подальше, её волосы, мокрые от дождя, некрасиво прилипли к красивому лицу, и Бора, встав на два с половиной от неё шага, выдыхает, пред этим равно вздохнув, тихое, первое: – Пойдём. Она тянется, хватает руку Шиён своей рукою, поворачивается, не обращая внимания на насмешливые позади вопросы: «Что? Куда же ты ведешь меня, Бора?», – и толкает дверь пустой аудитории, запихивая их обеих внутрь. Шиён понимающе смотрит сверху вниз, прислонившись к двери. Бора щёлкает замком и льнёт ближе. – Тебе нужно прекратить вот так красть меня, – полушёпотом говорит Шиён, нехотя улыбается и невесомо проводит ладонью по бориным волосам, смахивая со лба непрошенные пряди. – Что-то не хочется. Бора хватает чужое холодное от дождя и зимы лицо, сдавливает щёки пальцами и, мгновенье посмотрев в потемневшие от полумрака аудитории глаза, целует в красные губы. Она тянется выше, поближе, ещё, ещё, и Шиён для удобства наклоняется. Отвечает на поцелуй. Трогает осторожно пальцами поясницу, чертя ногтями по ткани узоры и мурашки. У Боры к концу декабря появляется совсем дурная зависимость от Шиён. Сладостная, шумная, как и Шиён – сумасшедшая. Бора не прогоняет о ней мысли, не может прогнать сны, прогнать ощущения её ледяных пальцев на ладони, отказаться от желания на неё смотреть, исследовать, любоваться. И от желания Шиён целовать. Вместо второго свидания Бора заталкивает Шиён в пустые аудитории, тихие места библиотеки, за угол университета, где всегда курит, и без спроса жадно целует. Будто восполняет недостаток её присутствия в реальности, когда во снах она была рядом каждую ночь. И Шиён не говорит: «нет». Шиён тихонько усмехается в её губы и трогает ласково её тело, боясь сломать. Но изредка жмётся, уворачивается, когда Бора, слишком распалённая, запускает пальцы под шиёновы рубашки или худи. – У меня скоро пара, эй. Отпустишь? – шиёнов бархатных голос льётся прямиком на ухо, и она целует куда-то в волосы, и Бора тычется кончиком носа ей в грудь чувствуя, что вот-вот упадёт. От Шиён привычно резко пахнет мятой, холодом, итальянскими духами и отголосками крови. – Зачем ты на улицу вышла, раз пара? – Бора наматывает её влажные волосы на указательный и средний палец. Понемногу приближая её лицо. Когда они вплотную, то разница в росте немножко злит, и потому Бора ежесекундно притягивает Шиён к себе, ровняя хотя бы уровень губ. – Аэм… ну, – она уводит взгляд. – Я искала тебя. Бора больно кусает внутреннюю сторону щеки и расплывается в самодовольной, но широкой улыбке. Она поворачивает её лицо, схватив за подбородок. – Я не поэтому тебя искала, – слабо бормочет Шиён в сантиметре от поцелуя. Бора так и застывает. В сантиметре. – А зачем? Её руки на шиёновых плечах. Руки Шиён на талии, удерживая возле. – Хотела спросить. Можно мне тебе написать? – Чего? – Сообщение. Ну, на телефон. KakaoTalk. Всё такое. Бора полусмеётся, отстраняясь: – Ты спрашиваешь, можно ли тебе мне написать? – Эм… Да? – Шиён хмурится. – Что-то не так? Мне, как бы, не хотелось навязываться. – Мы с тобой целовались секунду назад. Шиён пожимает плечами. – Так я- – Да. Да. Можешь. – Отлично, – она тут же лезет в карман чёрных джинс и вытаскивает телефон. Бора с беззвучным смехом за ней с интересом наблюдает. И замечает кое-что странное: – Не будешь спрашивать мой номер? – У меня есть. – А узнавая мой номер не от меня, ты не боишься навязаться? – невсерьёз говорит Бора, зависая взглядом на том, как яркий свет от экрана мобильника освещает шиёново лицо и её едва стёртую дождём помаду. Шиён поднимает от телефона голову, потом кладёт его же, телефон, обратно в карман и внезапно не выглядит шутливой – она внезапно выглядит вдумчивой и серьёзной. Особенно когда говорит, чуть жмурясь: – Ты меня то избегала, то пожирала взглядом, то снова избегала. Я не решилась попросить номер, но написать хотела давно, поэтому ждала подходящего момента. Бора виснет.        Она успела забыть, какой временами бывает Шиён. Непонятной, непредсказуемой и сбивающей с ног.        Раздражённо цокнув языком, Бора фыркает: – А могло быть как-то иначе после нашего первого знакомства? И жалеет о сказанном тут же. Шиён вздрагивает, меняется в лице и кажется раненным за живое хищным зверем, но поникшим, потерянным, до ноющей в груди боли грустным. – Я пойду на пару, – хрипит Шиён. Бора кивает. – Напишу тебе, как закончу. Бора, ощутив абсурдную вину и припомнив, какой неясной стала Шиён на остановке вечером, кивает вновь. Её накрывает запоздалым осознанием, которое она подолгу от себя гнала прочь. – Поцелуешь меня ещё раз? – с заминкой просит Шиён. Бора целует. Подлетает, врезавшись в губы, кусаясь, заменяя несказанные слова своим хаотичным, жгучим, знойным дыханием. Она слышит, как Шиён натянуто смеётся, и не чувствует, как бы она – пусть даже ледяно-холодно-стужей – выдыхала. Бора кладёт ей на грудную клетку руку, чтоб ощутить стук сердца. – Теперь мне точно пора. За звуком её голоса сердца не слышно. Будто специально. Шиён напоследок смазано целует в щёку, спешно ускользая из полутьмы аудитории.        Бора понимает, что их отношения никак нельзя назвать нормальными. Она по-прежнему ничего о Шиён не знает. Зато вкус её губ помнит ярче, чем своё имя.               \        И, вопреки шиёновым словам, не успев дойти до зала для практики, Бора получает громкое уведомлением заранее написанное сообщение.       

Сходим на второе свидание? Это уже как-то не круто, что мы постоянно и везде целуемся только в университете.

       Бора не знает, что ей ответить. Забытый на время страх – от чересчур спешно возникших к Шиён чувств – жжёт и колит давно заживший на шее укус.        \        – Караоке? Серьёзно? – Тебе опять что-то не нравится? – У тебя странное, – Бора заминается, потому что использовала это «странное», слишком часто по отношению к Шиён, – понятие о свиданиях. Шиён усмехается, выжидающе смотря, как Бора докуривает начатую с остановки, от которой они молча шли, сигарету. Они застывают возле дверей мерцающего неоном здания, неловко мнутся, пачкая подошву об влажную почву. – Сегодня слишком холодно, Бора. Я хотела отвести тебя на ярмарку – но ты же вроде плохо переносишь холод. – Какая заботливая, – хмыкает она, издевательски улыбается – и это так фальшиво, что Бора судорожно отводит взгляд к земле, скрываясь за шарфом. Её щеки горят. В груди невыносимо ноет. – Спасибо… Наверное? Бора закатывает глаза. Шиён смеётся. – Если правда не нравится, можем сходить куда-то ещё. – А? – Я подумала, что тебе подходит такое место, шумное. Чтобы пошуметь. Если нет, то… – Шиён… – Бора это выдыхает с какой-то трогательной улыбкой и в то же время недовольством. – Что? – её взгляд неправильно обеспокоенный. Боре неловко, неуклюже, стеснённо в пальто и шарфе. Постоянно искрящиеся озорством и усмешкой шиёновы глаза заставили думать, что Боре впору вечно ей отвечать несерьёзной грубостью и сарказмом. Но Шиён ранят неосторожные и резкие шутки, она обижается на колкости, она какая-то неестественно ранимая, в то же время кажется хитрой, подобной дьяволице. И Боре, как иначе, совершенно не нравится видеть Шиён обеспокоенной из-за неудачной шутки. – Я давно хочу услышать, как ты поёшь, – бормочет негромко Бора. – Так что пойдём.        Ещё одно, что понимает о ней Бора, когда Шиён молча следует за ней, помогая снять пальто, что эта необъясняемая земными словами девушка понимает всё: её дрожь, её долгий взгляд на губы, её раздражённые замечания, её всю. И потому неловкость пропадает тут же, когда Бора сваливается на диванчик в крохотной комнате караоке и заказывает побольше пива. – Ты будешь? – Нет, – она качает головой, выбирая первый трек. – Значит, ты ещё и не пьёшь? – Иногда. Но не постоянно. Точнее… я раньше любила выпить. Теперь как-то… – Шиён опускает на руки взгляд и на секунду, на совсем незначительную, будто пропадает во времени и застревает где-то в очень тёмном месте. Бора жалеет, что они сидят на противоположных диванах – как руку ни тяни, прикоснуться к Шиён не сможет. – Теперь не привлекает, – заканчивает глухо Шиён. – Ты первая или?.. Бора не позволяет Шиён вновь соскользнуть с этой темы. – И как тогда получилось, что на Хэллоуин ты и напилась, и покурить вышла? Шиён пожимает плечами, не решаясь пересечься взглядами. Потому что Бора сразу прочтет в глазах приевшийся страх. – Иногда люди срываются, да? – на её холодных губах нерадостная, скорбная улыбка. – Пытаются делать, что делали раньше. Я тоже… Но, как ты помнишь, ничего не получилось. – Мне кажется, у тебя всё очень получилось. Шиён лживо улыбается, смывая с себя правдивые эмоции, и дует в ненастоящей обиде щёки, откинувшись на спинку дивана и из-под полуприкрытых век совсем чёрными глазами впериваясь в Бору. – Мне ещё раз извиниться, чтобы ты мне не припоминала тот случай каждый день?        Ладно, может, она права. Бора слишком часто об этом вспоминает. И Шиён также слишком часто просила прощения.        – Шея просто долго болела, – тихонько мямлит Бора, будто оправдываясь. Шиён виновато поджимает губы. – Хочешь поцелую? Ну, запоздало прогоню боль.        Боре срочно нужно выпить. Она не выдержит и не сдержится, и не сохранит рассудок, и…        – Выбери песню, Шиён. Я не доверю тебе свою шею. – Ты так жестока, Бора-я! – издеваясь хихикает она. – Я же пообещала, что не стану тебя кусать. Шиён постоянно со своим поведением балансирует на грани. Бора вспоминает свои сны. Громким шёпотом на ухо вопрос. Холодные губы около бьющейся пульсом вены. В животе начинается пожар.        Она заводится совершенно не с того, с чего должна.        – Выбирай песню, – повторяет Бора. Шиён – как иначе – читает перемену её настроение по лицу и дрогнувшему голосу, но никак не комментирует, щёлкает маленьким пультом, останавливаясь на какой-то балладной песне и включает её для фона. Когда приносят пиво, Боре легчает. Не обращать внимание на странности Шиён, когда в руках стеклянная пивная кружка и до краев пахнет хмелем – проще. Боре думается лучше. Она вскакивает с дивана, выхватывает пульт, слышит приглушённый низкий шиёнов смех, что приятно ласкает слух, теплится в груди, и бездумно выкрикивает в микрофон слова под громкую музыку. Шиён очень красиво смеётся – и смех её не подходит зиме. Но она остаётся, сжавшись в одиночестве на диване в полутьме и переливами зелёно-синей светомузыки, бледной, лунной, затягивающей бездной. Боре кружит голову алкоголь, лихорадочные движения уставшего от постоянных тренировок тела и сладостный, тягучий, прорезающий до костей шиёнов взгляд. Горло першит от смехотворных попыток развеселиться. Вопреки тому Бора умудряется развеселить Шиён – она скрещивает на животе руки, несдержанно хохочет, жмурится и выглядит космически прекрасной, как и космос, тянующий Бору в пустоту без воздуха. И этого воздуха не хватает. Бора задыхается, стопорится, с микрофоном посреди маленькой комнаты и упускает бегущие на широком экране строки. Она очень хочет вновь рассмешить Шиён. – Ты всегда такая, когда напьёшься? – со смехом спрашивает Шиён, лениво развалившись на диване. Бора молча плюхается на мягкую поверхность напротив Шиён и смачивает горло глотком пива, едва не подавившись. Я такая всегда, когда меня не выводят. – Часто бываешь в караоке? – Да, – Бора облизывает горькие пивом губы. Наблюдает, как Шиён нехотя просматривает список треков. Шиён, как тогда, в закусочной, разнеженная, на расстоянии кажется мягкой, но вблизи – острой, суровой, ненамеренно, скорее, по принуждению. Её глаза прикрыты, взгляд полусонливый, незнамо почему спокойный, умиротворённый. Бора смотрит и чувствует, как руки чешутся, желая коснуться шиёновой холодной кожи. Любой. Везде. Бора хочет её коснуться. Бора хочет её касаться, не ощущая при этом каждый раз страх. Она с лязганьем роняет на стол кружку и в полшага ловко садится рядом с Шиён на диван, закрывая собой экран телевизора. – Бора? – Шиён опускает руку с пультом и с лёгким интересом парирует борин уже захмелевший взгляд. – Расскажи что-нибудь о себе. – Например? – медленно, растеряно спрашивает она. – Не знаю… Ну… Эм… Какие тебе нравятся фильмы? Шиён полусмехом усмехается, закусывает губу, наслаждаясь смущением Боры. – Мистика? Чтобы, знаешь, поменьше соплей и побольше трагедии. – Совсем тебе не подходит. – Ты уже знаешь, какие фильмы мне будут подходить лучше? Бора фыркает, тянется за кружкой, глотает успевшее потеплеть пиво от духоты маленькой комнатушки, и даже в духоте – от Шиён чувствуется зимний, колкий и тёмный-тёмный холод, какими бы тёплыми не казались её глаза. Глазами, которыми она прослеживает путь бориных рук, как она хватается за толстую стеклянную ручку, как водит кончиком пальца по краям, как собирает розовым языком с губ капли. От наблюдения Боре, когда кожу леденят мурашки, чертовски жарко жарко жарко, тело реагирует до ненавистного чувствительно. Бора ёрзает на месте. Шиён на неё смотрит так, будто вскоре навалится сверху, подомнёт под себя, сорвёт одежду, открывая тонкую кожу, а пока выбирает куда первым поцеловать, куда первым укусить одними губами. И Бора вечно поддаётся. К ней тянется, лезет под одежду, но Шиён сбегает, уворачивается, не позволяет зайти дальше. Никогда не оправдывается. Просто сбегает, продолжая смотреть так. Бору разрывает и рвёт, огонь сжигает, захватывает, и она не в состоянии его затушить.        Она проиграла в тот самый момент, когда окликнула Шиён в пустой аудитории за фортепиано.        – Расскажи ещё что-нибудь. – У тебя неясные просьбы. Ты хочешь что-то узнать и идёшь окольными путями или… Что? – Просто так. Поговорить хочу, – Бора пожимает плечами, надеясь, что её ложь не раскусят. Шиён собиралась возразить, ответить чем-то свойственно ей насмешливым, но что-то в Боре вынудило передумать. Бора нервничает, скрывая; чувствуя себя вышедшей из зоны комфорта. Но желание узнать о Шиён побольше, всякие незначительные и значительные детали, то, что докажет – она реальный, настоящий человек, а не выдумка Боры. И что все её странности – просто странности. И она беззвучно облегчённо выдыхает, слыша, как Шиён заговаривает: – Я, на самом деле, давно не ходила в кино. – Почему? – Времени не находила. А ты? – Предпочитаю смотреть новинки дома. Почему ты пошла на музыкальный? – Очевидно… потому что мне нравится музыка? – И ты пишешь песни? – Да. – О чём? Шиён поднимает уголки губ, подвигается, чтоб заглянуть в лицо отвернувшейся Боры – даже в полутьме видно, какими красными стали её щёки. От опьянения, от непривычных вопросов или потому, что Шиён намеренно скользит поближе. Бора думает, что Шиён что-то сделает, как-то прикоснётся, сделает замечание, что: «Почему не смотришь в глаза опять? Я не буду разговаривать, раз ты отворачиваешься». Шиён не делает ничего из этого. Но звучит пасмурной погодой, и Бора неосознанно вполоборота на девушку пялится, ловит ту знакомую грусть, когда она хрипло шепчет: – Сейчас ни о чём. Последние месяцы не пишу. Не получается. Её светящаяся бледностью ладонь безвольно лежит в близости от ладони бориной – и Бора суетливо, едва не пролив пиво, хватается за стакан, лишь бы не схватиться за Шиён. Бора неуютно повисшую тишину бестактно забивает собственным шумным голосом и спрашивает, спрашивает, спрашивает: – Ты с детства хотела музыку писать? – Ты недалеко живёшь? Сколько от университета ехать? – Чем занимаешься на выходных? Спишь? Очень на тебя похоже. Поэтому такая неуклюжая? – Тебе больше нравятся кошки, серьёзно? – Ты… И бестактный, шумный, прерывистый и переходящий хаотично с темы на тему борин голос для Шиён сродни самой уютной и правильной в мире тишины. – Да, я серьёзно не тренирую свой, как ты говоришь, невыносимо неприятный заносчивый взгляд. И я вообще – так не смотрю. – А вот и смотришь, – Бора, от третьей вылитой в стакан бутылки хмелеет сильнее, чем раньше от бутылки виски. Наверное, влияние Шиён. И её слова становятся похожи на неразборчивый лепет, с которого Шиён слишком нежно улыбается. – Не смотрю. – Ну, окей, возможно смотришь иначе. Но всё равно, этот твой взгляд… – Ты очень пьяна, – посмеивается Шиён, когда Бора с первой попытки не ставит ровно пиво на стол. – Немножко пьяна. Не перевирай, – надувшись, упорствует она, но вопреки своей гордости ощущает, как мир перед глазами кружится и тает. – Посмотри на меня. – Отстань. – Бора, посмотри на меня. Если ты правда очень пьяна – тебе нужно домой. Я же не знаю, где ты живёшь. Не дотащу. – Отстань, – чеканит она.        Если посмотрю на тебя – не отлипну с поцелуями.        – Ты, вроде как, хотела рассказать о своей первой школьной пьянке. Давай, – почти приказом просит Бора, и в ответ Шиён несогласно качает головой, резко приближаясь. Настолько, что холод от её тела и приятный запах её кожи охватывают до болезненной пульсации везде. – Ты специально такая заботливая? – бросает Бора на грани издёвки и волнения. – Переживаешь, что я не доберусь до дома? Шиён разворачивает Бору к себе за плечо. Бора осекается. Кусает язык и глубоко втягивает носом воздух, готова вот-вот вцепится в шиёновы – какие же они блять привлекательные – губы. Шиён взаправду будто намеренно напрашивается или проверяет борино терпение. У Боры его почти не осталось. Скользящая по лицу шиёнова рука дарит прохладу и спасение горящим румянцем щекам. – Незачем постоянно мне грубить, – шепчет она, и Бору пронизывает гадкий стыд. Когда волнуется – не контролирует, что говорит. Рядом с Шиён Бора волнуется ежесекундно. И, пойманная врасплох, прижатая прямым взглядом чёрных глаз, мерцающих цветной и быстрой светомузыкой, она выпаливает, намного быстрее, чем сказанное поймёт сама: – Извини. Шиён удивляется. – Да. Ты точно пьяна. Пойдём, я отве- Бора обрывает на полуслове, пьяно и вяло забравшись на чужие обтянутые тканью чёрных джинс колени. – Ты что делаешь? – голос Шиён срывается на бархатную хрипотцу, а руки неосознанно давят на плечи Боры, выдерживая между ними расстояние. От её такого голоса Бора возбуждается сильнее. Она хаотично цепляется пальцами за узкие плечи, чтобы не свалиться, и прижимается бедрами к холодным и мягким шиёновым, едва не теряя равновесие от запаха итальянских духов. Неотрывно пялится на приоткрытые красные губы. И выдавливает, хныча, на грани со стоном: – Меня бесит твоя красота. Бора надавливает большим пальцем на припухлую нижнюю губу и сдавленно скулит. Шиён под ней внеземная, податливая, очаровательно потерянная от прижимающегося вплотную горячего тела, и настолько красивая, что у Боры привычно – а от того невыносимо бесяче – стягивает низ живота. – И… – смущённо говорит Шиён, – что мне с этим делать?.. – Позволить себя поцеловать. Бора наклоняется ниже, горячо, пьяно, прерывисто дышит на влажные от облизывания шиёновы губы, замирает, хоть до чесотки и жара под венами хочет впиться, искусать, утолить мучавшую весь вечер по Шиён жажду. Бора замирает, давая Шиён шанс отстраниться.        Потому что Бора не выдержит, если она сбежит, когда они поцелуются.        – От тебя снова очень воняет алкоголем, – улыбаясь, шепчет Шиён и выгибается вперёд, чтоб накрыть тонкие горькие пивом губы своими. Они впервые целуются неторопливо. Бора ловит какой-то наркотический кайф от холодных губ, от холодной кожи, по которой она царапает ногтями, цепляя подбородок, и к шее – где вдавливает кончики ногтей в изученное в деталях тату на затылке. Шиён приглушённо стонет, сладко, хрипло, доводя возбуждения Боры до адовой пытки. Рубашка у Шиён белая и полупрозрачная. Бора спешно и неуклюже расстёгивает маленькие пластиковые пуговицы, не разрывая поцелуя. Шиён возмущённо мычит. – Мы в караоке, – напоминает она. Бора упирается лбом в её лоб, шумно сглатывает и приоткрывает глаза. На неё смотрят – снизу вверх – почти восхищённо, с придыханием. Шиён говорит одно, но её глаза, заволоченные сумрачной огненной пеленой, кричат о противоположном. – Мне, честно тебе скажу, – с надрывом начинает Бора, пуская горячие ладони по бледной, но не белой на плечах коже, – абсолютно похуй. Распахнув рубашку Шиён, она припадает губами к острым ключицам и больно кусает. Шиён громко шикает, отпихивая Бору от себя. – Эй. – Неприятно, да? Шиён надувает обиженно губы, а Бора искренне смеётся и извиняясь зализывает отметку.        Но по-настоящему Боре нужно не это.        Она скользит дальше по шиёновым плечам, под рубашку, до затылка, по позвоночнику, почти снимая с неё одежду, спуская до предплечий. Шиён откидывает голову назад, выпавшие из причёски растрёпанные чёрные волосы падают на лоб, шелестят по спинке дивана, и Шиён подставляется под поцелуи, под касания, но мелко дрожит, сбивая с толку. Особенно, когда её руки неподвижно лежат около бёдер. Особенно, когда Бора, взглянув на её лицо, на мгновение перестав покрывать поцелуями ключицы и плечи, замечает – что Шиён, сомкнув плотно веки, с усилием хрипло выдыхает. Бора отскакивает. – Ты… сейчас… – полушепчет, полукричит она. – Что?.. Шиён немного приподнимается, посматривает на Бору с вопросом, осторожным, робким, но при этом выглядит слишком распалённой, желанной и желающей, сменяясь на едва узнаваемые на её лице страх. Она кратко втягивает носом воздух. Как-то неестественно и спешно, пока Бора смотрит на неё, а не на её тело. – Что? – чётче повторяет Шиён.        Она дышит. Она правда дышит.        Бора широко усмехается, потешаясь над собой из прошлого. «Ты верила, что у неё нет дыхания? Глупая, глупая, глупая».        Боре просто показалось.        – Ничего, – её улыбка довольная и по-пьяному радостная, она, поддавшись порыву, трётся носом об щёку Шиён, целует в уголок губ. – Мне нравятся твои холодные руки, кстати. – М, ты на что-то намекаешь? – Типо того. У Боры во всех действиях слышится умоляющее: прикоснись ко мне, прикоснись, пожалуйста. Боре без разницы, что у Шиён ледяные руки. Боре важно, что это руки Шиён. Бора ловит взглядом шиёнову цветущую, никак не зимнюю улыбку, прежде чем ощутить, как крепко она прижалась лицом к её груди. Шиён медленно, боязливо поднимает руки, играючи кончиками длинных изящных фарфоровых пальцев трогая края тонкого кашемирового свитера. Она издевается, примеряется, не поднимая глаз, глубже зарываясь носом, вжимаясь ближе, ближе, так, что у Боры застывает сухим комком в груди дыхание. Каждую их встречу Шиён показывается с той стороны, которую Бора никогда не ожидала в ней узнать, но в то же время её, эту сторону, очень ждала. Шиён упирается подбородком в грудь, глядя наверх, на Бору, ребячески и нежно, обхватив поперёк талии, чтобы тут же подняться к губами и мягко поцеловать. Бора по-глупому хихикает в поцелуе, и ощущает, как рёбра щекочет что-то пёстрое и сладкое. И следом ей под свитер забираются холодные руки. Бора резко и громко выдыхает в шиёновы губы, едва сдержав стон. Этот почти сорвавшийся стон срывает последние остатки сдержанности у Шиён. Она наваливается на Бору, вынудив выгнуться назад, схватившись в испуге за её узкие и оголённые плечи, только бы удержать шаткое равновесие. Шиён прогоняет бесследно неподходящие её опасной внешности замашки смущаться и избегать тактильной близости, сжимает чужие бёдра, слушая ответные мокрые выдохи, вытаскивает из-под пояса брюк свитер, чертя холодом линии по коже живота. От касаний Бора дрожит, наслаждается, бесстыдно спуская с губ распаляющие Шиён стоны. Она зарывается ладонью в чёрные волосы, вдыхает с них запах шампуня, и Шиён довольно урчит, так по-волчьи и мягко, что Бора углубляет поцелуй. Губы Шиён на языке оставляют привкус цитрусов. Своими длинными и большими руками Шиён отчаянно трогает Бору так, будто стараясь за одну секунду коснуться везде и прикоснуться ко всему, и её вымученное рваное дыхание затихает вовсе, когда Бора жжёт дыханием приглушённых стонов и ёрзает на коленях, прося о большем. Шиён водит по бёдрам, давит кончиком ногтя на кожу, терпя острый укус в нижнюю губу и хрипло, нечаянно смеясь – вновь находит ладонями нежную под свитером кожу живота, чтобы уже бережно пройтись по линии пресса, в губы глухо шипя от обжигающей жары. И Бора всё просит, просит о большем, больше касаний, выше, ниже, больше под одеждой, и как-то с ненавистью осознавая, каким мокрым стало собственное нижнее бельё. Бора понимает – Шиён не даст ей разрядку. Потому что Бора пьяна, а Шиён – слишком уж вежливая, чтобы разложить пьяную Бору на диване в караоке. – Ты такая горячая, – сломанным хрипом признаётся Шиён в ноющие от непрерывных поцелуев борины губы. – Блять, пожалуйста, давай поедем в отель? – умоляюще хныкает Бора, игнорируя – что шиёновы слова были о другом. Шиён не отвечает, лишь приглушённо и бархатно смеётся, будто оставляя предложение на потом, и скользит наверх, по спине, касаясь лопаток. Бора извивается, как нетерпеливая кошка, и в мыслях тысячи, тысячи раз проклиная Шиён, не переставая её раздражённо целовать. Когда Шиён дотрагивается до затылка, желая запустить дрожащие от возбуждения пальцы в светлые карамельные волосы и притянуть за шею ближе – будто между ними осталось расстояние, – она разрывает поцелуй и отдёргивает руку, болезненно, дико шипя. – Шиён? – Бора неволей открывает глаза; её голос осипший, слабый, сорванный на нетерпение. – Что такое? – Я… – Шиён от боли жмурится и сжимает челюсть. Бора оторопело моргает, прогоняя пьяную дымку, мешающую рассмотреть чужое лицо. Шиён прячет левую руку за спиной, отодвигается ещё дальше и выглядит загнанной в ловушку и чересчур удивлённой. – Я порезалась об твою цепочку. – Чего? – Порезалась. Бора непроизвольно подносит к цепочки на шее руку, наматывая на палец, проверяя. Мягкая и тонкая. – Как ты умудрилась? – Не знаю, – шикает Шиён. – Покажи руку. Не сильно ведь- – Всё в норме. Просто, – она, как прежде, неестественно, в чём-то неправильно набирает ртом воздух, не пересекаясь взглядами. – Я отведу тебя домой? Ты пьяна, и я хочу… Не в караоке и не под алкоголем. Бора пропускает всю её речь мимо ушей и тянется к локтю, насильно вытаскивая руку Шиён. Шиён сопротивляется и брыкается. Бора едва не сваливается с её коленей. – Ну чего? – Покажи. Я хочу посмотреть, как выглядит этот порез. – Темно тут. Ты ничего не увидишь. – Почему ты себя так ведёшь?! – наконец не выдерживает Бора, складывает на груди руки, грозно, но нелепо-охмелевши смотря на Шиён. Бору не первый раз Шиён динамит с сексом, не в первый раз в непредвиденный момент идёт на попятную из-за чего-то странного. Бора не выдерживает. Бора очень сильно хочет Шиён. – Я нормально себя веду, – спокойно отвечает она. – Нет. Ты, – Бора накрывает рукой своё горящее от жары и недавнего лицо. – А, знаешь, что? Наплевать. Она неуклюже слазит с коленей Шиён, вскакивает на ноги, пьяно покачивается, но не падает. Бора подбирает с дивана напротив пальто, наспех надевает, не обращая на шиёнов позади взгляд. – Постой, – Шиён, подскочив и приблизившись, удерживает правой рукой Бору за запястье на месте. – Одной идти опасно. Я провожу. – Нет, спасибо. Бора вертит от Шиён голову, боясь, что если увидит эти её грустные и расстроенные глаза, никуда уйти не сможет. Так и замирают – Бора вполоборота, с неряшливо натянутым пальто и шарфом, а Шиён, не решаясь шагнуть поближе, сковывает ледяной хваткой хрупкое запястье, которое Бора выдернуть не в состоянии. – Бора, не будь дурой. Я переживаю за тебя и одну не отпущу. Бора громко и демонстративно фыркает. Приняв за согласие, Шиён, не выпуская чужого горячего запястья, вслепую нашаривает куртку, цепляя её неуклюже локтем, не двигая раненой рукой, и тянет Бору за собой из маленькой комнатки караоке. – Не нравится мне, как заканчиваются наши свидания, – обиженно бормочет Бора, когда они идут вдоль вечерней улицы к автобусной остановке, и кожу тревожит зимний студёный мороз. Рука Шиён на её руке – зиму умножает вдвое. – Мне наоборот, – Шиён горько усмехается. – Каждый раз случается что-то шокирующее. – Сомнительный плюс. Замолчав, Бора, кинув вниз взгляд, на карман шиёновой куртки, куда она суетливо спрятала левую руку, твёрдо и приказом говорит: – Обработай ладонь, как придёшь домой. Шиён смущённо угукает.        \        Когда Бора уже в общежитии разглядывает своё расплывчатое отражение в зеркале, умываясь, водой силясь убрать жжение от поцелуев, она снимает цепочку и с минуту вертит между пальцев, намеренно стараясь себя поцарапать. Из ванной она выходит озадаченной и с целыми, без ран, руками. И только наутро вспоминает, что цепочка из серебра.