август посреди октября

Они не то чтобы начинают встречаться. Хотя бы по той причине, что Бора предпочитает отношения обговаривать словами без подтекста и вечно скользящего между строк непонимания. И потому, что Бора отчасти была старомодна: ей нужно услышать пресловутое «давай встречаться», чтобы называть несносную, чудаковатую, безбожно красивую Ли Шиён своей девушкой. Шиён молчит – но всё равно говорит о многом и много, не по делу, не о том, смеётся, улыбается, уходит от прямых вопросов, не вспоминает прошлые вечера, свою на руке рану и не прекращает вертеться рядом, дразня звуком бархатного голоса и позднее сухими, сорванными на усмешку поцелуями. Они не встречаются, их отношения – что-то среднее между абсурдом и сумасшествием. Они не встречаются, поэтому Бора без зазрения совести делает вид, будто они незнакомки, когда пересекается с ней в университете, сидя за столом в кафетерии, в лекционной аудитории, в коридорах, холле и везде, где за Борой следует Юхён или Гахён. И если перед ними потащит Шиён за руку подальше, показывая, что между ними что-то взаправду есть – происходящее станет реальностью, которую избегать будет сложнее. Превратится в правду то, что Бора влюбилась в девушку, которая вселяет первобытный страх блеском изредка горящих красных глаз и о которой она знает настолько мало, что до сих пор не находит причину неестественному рваному дыханию и холоду кожи. Бору к ней тянет, и Бора тянет Шиён по вечерам в пустой зал для практики в перерывах между подготовкой к сессии, неуклюже захлопывает дверь, прижимает к белым гладким стенам и целует. Долго, грубо, до опухших губ, до сорванных сладких стонов. Каждый раз Шиён одёргивает её, стоит зайти слишком далеко. И Бора чувствует себя прожившей сотни долгих изнурительных лет, готовясь к окончанию семестра – учёба раскалывает голову, хореография ломит мышцы, недостаточно выучившие танец сокурсницы раздражают, наступающий с каждым днём ощутимей зимний суровый холод надрывно шепчет плотнее кутаться в одеяло и не выходить из дома, ко всему – эта неясность по отношению к Шиён. Бора не может заставить себя спросить обо всём прямо. Но постоянно на затяжных репетициях ловит себя на мысли, что скучает по Шиён. К концу декабря они видятся нечасто: у Шиён свой проект, сложности с песней, с пропущенными семинарами, и иногда Боре кажется, будто она вовсе испарилась из университета и ей приснилась. Шиён очень похожа на сон. Но не похожа на себя в бориных снах. Во снах, что преобразились, изменились, стали щадящими, но по утру болезненней для сердца, до замирания, до нехватки кислорода, до расходящегося под кожей летнего пожара. Во снах Шиён жмётся щекой к щеке, хрипло смеётся, путает волосы об её ухо, обнимает руками за спину, гладит по лопаткам, шепчет звонко наивные глупости и всё – одним ощущением, что Бору изводит. И следующей ночью она, как и прежде, – космической бездной, ледяным пламенем, сильными пальцами на бёдрах, холодными губами на бьющейся в страхе вене на шее, усмешкой, издевательской и по-родному бесящей, ненавязчивым запахом колкой зимы и остывшего солнца. Ощущения от снов не оставляют на протяжении дня, и Бора, как ни пыталась согнать мысли тренировкой хореографии до болящей от перенапряжения спины, думала, как ужасно по Шиён скучает. Одно её присутствие делает всё другим. Поэтому, выкроив в загруженном графике последней недели до нового года вечер, Бора, получив сообщение от Шиён – «Ты скоро? Я стою у входа в уник. Жду тебя. Тут красивое небо», – спешно прощается с Гахён, спешно вытирает лицо полотенцем, спешно переодевается и выскакивает с чуть влажными на затылке волосами на зимний холод, спотыкаясь об ступеньки. Шиён стоит в нескольких метрах, как всегда бледная, полупрозрачная, звёздная, с улыбкой на красных губах, с засунутыми в карманы куртки руками. Она делает шаг вперёд, открывает рот чтобы что-то сказать – Бора молча полубегом сокращает между ними расстояние и утыкается румяным лицом в шиёнову холодную куртку. От удивления Шиён приглушённо ойкает, напугавшись, и, покачнувшись, суетливо вытаскивает ладони из карманов запуская пальцы в собранные в хвост борины волосы. Бора бесстыдно сжимает кольцом руки вокруг талии. Прижимается ближе. Глубоко вдыхает запах духов – они колют, режут, щекочут, дарят вязкое ощущение внизу живота. Шиён высокая и надёжная; и ласковая настолько, что иногда кажется нереальным. – Ты чего? – ненароком улыбнувшись Шиён срывается на шёпот. Она глядит вниз, на сжавшуюся около Бору, ставшую ещё ниже, чем обычно, и спускает ладони на её плечи, обнимая в ответ. Обнимая так – чтобы её холодная кожа не коснулась горячей кожи. – Ничего, – глухо бормочет в ответ. В полутьме Боре не боязно выставить что-то происходящее между ними с Шиён перед всеми. Или она вовсе просто устала искать отовсюду оправдания, когда хочется просто побыть с ней вот так, рядом. – Мы продолжим стоять на морозе? – Ещё немножко. – Ты замерзнешь. Или заболеешь. Ты же только с репетиции и… – Помолчи. Бора приказывает – но обнимает с трепетом и бережно, трогательно, прячась в шиёновом длинном шарфе и беззвучно урча от её приятных пальцев то в волосах, то на плечах. И Шиён тихонько смеётся. – Сходим поедим? – предлагает она. Превратилось в привычку игнорировать, воспринимать как норму, когда Шиён предлагает сходить в закусочную, кафе, ресторан, при этом никогда еду не заказывая, придумывая тысячи лживых оправданий, которым Бора осознанно верит. Бора кивает и с неохотой отстраняется. Поднимает голову, заглядывая в сверкающие шиёновы тёмные глаза. Чудом справляется с желанием её поцеловать. Шиён так близко, что от далёкого света от фонарей и от университетских окон Бора безошибочно считает редкие родинки на её лице. Она может вслепую нащупать каждую. Но Бора касается вместо родинок шиёновой слишком манящей улыбки губами и срывает у неё усмешку. Добрую и нежную. Поцелуй холодный, скорый, лёгкий, по-подростковому незрелый, но интимней и теплее многих их других. Бора парадоксально ощущает тепло от холодных зимних шиёновых губ. – Не подумай, мне нравится с тобой целоваться, – прикрыв глаза полушёпотом говорит Шиён, – но ты начинаешь дрожать, и я переживаю. Пойдём. Мне хочется кофе. Бора отходит назад, неосознанно цепляя ладонью ладонь Шиён прежде, чем она спрячет её в карман. – Давай лучше зайдём в бар.        \        С поступления Бора посещает один бар на протяжении года. Неподалёку от университета, маленький, тихий, с приглушённым охровым светом и с тесно поставленными друг к другу кожаными диванами по двум сторонам от квадратных столов. Этот бар она честно называет своим, и Шиён слишком хорошо в него вписывается. Иногда так бывает: приводя в важное тебе место нового человека, тот человек всё портит, грязнит, забирает уютную атмосферу, но Шиён своим присутствием делает лучше. Уютнее, чище, спокойней, важнее. Они занимают стол подальше от барной стойки. Шиён привычно заказывает кофе – Бора привычно для выходных после тяжелой недели заказывает коктейль с ликёром, ловя на себе чуть осуждающий взгляд. – Я не буду сильно напиваться, – фыркает Бора. Шиён поправляет рукава чёрной украшенной узорами цветов рубашки и усмехается, подтягивая кружку с дымящимся кофе. – Просто не хочется, чтобы наша первая за долгое время встреча закончилась тем, как я потащу тебя пьяную до дома. Шиён водит по белым краям кружки пальцами, но не делает глотков. Бора неотрывно посматривает на чужие руки, никак не комментируя. – Не придётся, – обещанием. – Как у тебя дела с учёбой? – Ну… – она выдавливает неприятный смешок. – Плохо? Или вообще паршиво? Мне всё говорят, что в моих песнях недостаточно души, и я… Шиён осекается. Бора понимающе молчит, нервно облизывая губы вкусом клубничного ликёра. – И я не знаю, откуда эту душу взять, если она, вроде, не пропадала? Голос Шиён неуверенный. Её карие глаза суетливо смотрят куда-то через Бору, на стол, на собственные колени. Бора не успевает придумать ничего обнадёживающего, как Шиён встряхивается и бодро говорит: – Не надо о грустном. Всё будет в норме. Через время… Думаю. Это же нормально иногда терять смысл в тех текстах, что ты пишешь. Бора поспешно соглашается: – Нормально. Не переживай. Такие проблемы, как мне кажется, распространены. Улыбка Шиён вымученная, кривая, от неё даже в тёплом помещении бара по затылку идёт холод. Бора протягивает по столу ладонь, тянется к сложенным на краю красивым рукам, но Шиён откидывается назад, ничего не заметив, и Бора трусливо отдёргивает ладони, неуклюже хватая стакан. Чтобы избавиться от неловкости, Бора, прикладывая к губам стакан, полурасстроенно тянет: – Я ещё не скоро услышу, как ты поёшь, значит. Нет, я, конечно, нашла несколько видео в соц. сетях, но там плохой звук, плохая запись и всего-то секунд десять-двадцать. Тусклая шиёнова улыбка становится хитрой и довольной волчьей усмешкой. – Ты гуглила меня? Бора отводит взгляд, прикрывая лицо стаканом. Она не хотела скрывать, что часто от скуки пролистывает чужие аккаунты в инстаграме и твиттере (потому что информации в шиёновом инстаграме почти нет; сплошные фотографии цветов, неба и уличных котов), надеясь найти фото или видео, связанные с Шиён, но и рассказывать не хотела тоже. – Может быть, – тихонько говорит Бора. – И как? Нашла что-нибудь интересное? – Не издевайся, – недовольная Бора закатывает глаза и быстро приканчивает коктейль, также быстро начиная пьянеть. – Мы с тобой не виделись неделями, и я ну… Шиён бархатно, ласково смеётся, отчего сердце Боры глупо и влюблённо трепещет. – Я тоже по тебе скучала, – по-простому признаётся она. Уши и щёки невыносимо горят. Бора будто сидит под солнцем, перед октябрьским солнцем, что переменно жжёт и леденит кожу. Касаниями Шиён пускает холод зимы, улыбкой же греет, сжигает, выводит на чувства и постоянный румянец. Не ожидая ответа, Шиён, беззлобно посмеиваясь над смущённой Борой, продолжает: – Навряд ли ты смогла найти что-то стояще про меня, – в тон просачивается плохо скрытое волнение, – я не так часто появляюсь перед камерами. Ты нашла видео с недавнего фестиваля? – С фестиваля. На тех кадрах всё размытое, нечёткое, издалека, и Бора едва узнала Шиён – она пела, играя на синтезаторе, и никто не заснял полное выступление. Бора позднее вспомнила, что когда-то Юхён предлагала сходить на тот фестиваль, но она была занята и отказалась. Да, Бора очень жалеет. – И больше ничего? – Шиён упорно старается сделать вид, что вопросы задаёт просто так, но у неё не получается подчистую скрыть страх. Неясно из-за чего вызванный. – Что ты от меня скрываешь? – шутливо подначивает Бора, чтобы не напугать Шиён сильнее. – У меня было много позорных школьных выступлений. Сомневаюсь, что они вообще у кого-то сохранились, но вдруг. Слова звучат полуправдой. Бора доверчиво кивает. И послушно отвечает: – Больше ничего. Но пообещай потом спеть лично для меня, ок? – Обещаю, – на её бледном лице вновь нежная улыбка.        С каждый днём желание часами беспрерывно целовать Шиён посещает Бору чаще и чаще.        Бора допивает заказанный напиток, когда Шиён к кофе даже не притронулась, и уходит заказать ещё коктейль. Вернувшись, она спрашивает: – Что будешь делать на праздничных выходных? – Я не думала об этом. Может, поработаю у знакомой на студии. – Домой не поедешь? Шиён горестно усмехается: – Точно нет. Это не тот тип отдыха, который мне нужен. Бора с секунду раздумывает, стоит ли заходить дальше: она отчего-то понимает, что у Шиён проблемы с семьей, но не понимает почему и насколько сильные. Некоторые вещи не хочется рассказывать никому. Бора и без того устала видеть печальную Шиён. Но сдержаться не получается. Бора всё ещё хочет узнать о ней как можно больше. Она безмятежно спрашивает, крутя трубочку между пальцев: – Почему? – Моему приезду рады не будут. Родители… Не понимают моей любви к музыке и всегда были против, – Шиён говорит ровно, спокойно, совсем без грусти, как-то смиренно. Бора облегчённо выдыхает – загрусти Шиён вновь, она бы стопроцентно накинулась, обнимая, не выдержав, как болит сердце. И поэтому Бора свободнее спрашивает дальше: – И ты всё равно приехала в Сеул и поступила на музыкальный? – Нет, – она качает головой, – я поступила на менеджмент, как и говорили родители. Но потом… – сощурившись, Шиён опускает голову, чтоб не пересечься с Борой взглядами, – кое-что случилось, и я поняла, что не хочу предать свою мечту из-за них. Бора восхищённо охает. Шиён такая сильная. – Ты крутая, – как-то глупо врывается от Боры, и Шиён удивлённо посмеивается. – Спасибо, – почти издёвкой. Когда Шиён встречается взглядом с взглядом Боры, Бора почти подаётся вперёд, через стол, через стакан с коктейлем, через чашку с кофе, чтобы прильнуть к манящим губам поцелуем. Бора не двигается с места. Сжимает губы, кусая, облизывая прилипший вкус алкоголя. Шиён глядит так – будто знает каждую мысль в голове, и умело давит, обжигая холодом тёмных глаз. От недолгой разлуки с ней Бора забыла, как её влиянию противостоять. В переписках и во время звонков – Шиён всё равно сводила с ума, но терпеть было проще, справляться с чувствами проще. И Бора, Бора очень боится своих чувств к Шиён. – А ты? – шиёнов низкий голос нарушает тишину. Бора не сразу понимает, к чему относился вопрос. – Куда на выходных? – она получает кивок. – Домой. К родителям. Давно хочу съездить. Договорив, Бора внезапно осознаёт, что: – Ты, получается, проведёшь новогоднюю ночь одна? Шиён безразлично пожимает плечами, так же безразлично сказав: – Да. Это не проблема. Для Боры проблема. – Я лучше останусь в городе. – Что? Нет, не надо, – Шиён махает ладонями в знак протеста. – Мне не нравится мысль, что ты останешься одна, – возмущённо фырчит Бора, понемногу ощущая, как кружится голова. Опьянение и Шиён перед глазами – самая сумасшедшая смесь в жизни Боры. – Не стоит из-за меня отказываться от поездки к родителями. Бора громко, недовольно выдыхает. Она ловит взгляд Шиён, убеждается, что девушка на неё смотрит, и говорит, упрямо, непреклонно и очень смущающе: – Я хочу остаться с тобой на Новый Год. И я останусь. Шиён, поразившись таким словам от Боры, раскрывает изумлённо глаза и расплывается в неосознанной, кривой, по-детски радостной улыбке. Подняв ладонь, Шиён медленно скользит ею по столу, дотягиваясь до бориных пальцев возле стакана с коктейлем. Её руки привычно холодные. Бора неспеша переворачивает ладонь и касается кончиками пальцев длинных и бледных пальцев Шиён. Присутствие Шиён всегда сопровождает холод. Бора из-за этого полюбила зиму. Она чувствует, как остужается её разгорячённая кожа, как шиёновы рука ласково сжимается с её, как шиёновы пальцы путаются с её, как в горле застревает комком вздох. Шиён шепчет, мягко, сладко, разнежено, заставляя сердце на миг остановиться и потом стучать до боли в грудной клетке: – Спасибо.        \        В новогоднюю ночь случается так, что Бора сидит в этом же баре позорно пьяной, жалкой, отчаянной, положив на стойку руки и роняя на них тяжёлую, болящую от количества алкоголя голову. Надоедливый и звонкий голос Юхён жужжит над ухом. – Не так я представляла себе конец года, – сломано хмыкает Юхён, допивая колу с тремя каплями виски. Бора неразборчиво что-то бормочет, утыкаясь лбом в свои горячие запястья. По телевизору, висящему на стене, передают программу новостей, позади шумят такие же одинокие, напившиеся люди, за приоткрытой дверью грохочут салюты и смеются громкие голоса, а у Боры на душе сплошная заунывно стонущая пустота. – Я заебалась, – выдыхает рвано Бора, проливая неразбавленный соджу на воротник свитера. Она слизывает соджу с губ. Она слёзно хмыкает и кидает вбок на Юхён тоскливый взгляд. – Шиён тебя кинула? – предполагает Юхён осторожно, силясь не разбудить во взбалмошной подруге гнев. Юхён получасом ранее получила от Боры сообщение, кривое, написанное с ошибками, где вкратце было: «Приди и составь мне компанию, иначе я от одиночество повешусь». И пришла. Потому что у самой планов не было, потому что саму грызёт противное одиночество. – Кинула, – она злобно шипит сквозь зубы и за раз приканчивает стопку соджу. Кривится, не закусывает. Только продолжает шмыгать носом, зачёсывая растрёпанные карамельные волосы назад, убирая со лба. – И чего так? – А я, блять, думаешь, знаю! – Не кричи. – Не спрашивай тупость. Юхён вздыхает. – Шиён просто… – Бора, сидя полубоком, заламывает свои влажные пальцы, положив на колени, пытаясь то ли прогнать вездесущее ощущения остывшего солнца с кожи, то ли сохранить на подольше. – Она просто написала! Написала! Даже не позвонила! Написала, извинилась, мол, прости, Бора, пожалуйста, я не смогу с тобой встретиться! Что за пиздец? Я ради неё отменила всё, осталась в этом грёбаном городе, чтобы по итогу как последняя неудачница напиваться! Сочувственно поджав губы, Юхён подняла стакан, чтобы чокнуться с рюмкой Боры. Звонкий стук стекла друг об друга. Несколько секунд молчания и глубоких глотков. Бора, выдохнув горький воздух изо рта, вытерла с лица капли соджу и вновь упала на руки, закрывая глаза. – Может, заболела? – неуверенно предлагает Юхён. – Может, – шепчет Бора. – Или случилось что-то, о чём ей стыдно говорить, а врать не хочет. – Я заебалась быть с ней понимающей. – Но ты всё ещё с ней, – пожимает плечами Юхён и ловит в награду за слова полный презрения борин взгляд. – А что мне ещё сказать! Я не люблю поливать людей грязью, извини. Наступило молчание. Юхён начала думать, что Бора от переизбытка соджу вырубилась. Но она заговорила, жалобно и совершенно растерянно: – Всё же было прекрасно. Нет… Типо… Она… И мы… – её речь прерывалась; становилась более неразборчивой. Юхён с трудом улавливала смысл. – Мы договорились провести праздник вместе, мы до… До всего… Нормально общались, иногда ходили на свиданки, блять. Да, да! Да даже однажды почти всю ночь болтали по телефону! И что?! И что случилось? Юхён выжидает время, пока Бора закончит бормотать что-то себе под нос и говорит: – Мне кажется, ты слишком остро отреагировала. – Чего? – от возмущения Бора подскакивает. Её захмелевший взгляд выглядит угрожающим. – Остро? Остро?! – Ты пьяной всегда такая, – спокойно продолжает Юхён. За долгие годы дружбы с Борой она привыкла. Привыкла, что выпивая девушка не в состоянии сдерживать пламенные речи и собственные и без того бурные эмоции. – Не в опьянении дело, – Бора обижено отворачивается. – А в том, что мы с Шиён… Сколько? С конца октяб… октября общаемся? И у меня до сих пор это… это, ну, предчувствие! Будто её вовсе не существует. Она вся такая… Странная, непонятная, скрытная. А я в неё так, блять, влюбилась, ты не представляешь. Бора закрывает красное и очень горячее лицо такой же горячей ладонью. – И она просто пропадает. Отказывается что-то объяснять. Юхён подливает ей в рюмку соджу. Подбадривающе гладит по плечу. Внимательно следит за подругой, готовясь вот-вот вызывать такси и везти в общежитие. – Когда она вернётся, поговоришь с ней. Не нужно так расстраиваться. Шиён же адекватная, да? Всего-то чуть не мира сего. Но ты сама понимала, на что идёшь. – Будто я выбирала, чтобы в неё влюбиться, – глухо хрипит Бора. – Чувства это одно. Решение быть с человеком – другое. – Ненавижу твои философские речи. – Это моё второе образование. Полученное в интернете. Бора надломано полусмеётся, отбирая от лица руки. Выпивает ещё. Смотрит вперёд, перед собой, на отражение в стоящих за стойкой бутылках. – Ты почему, кстати, вообще сидишь здесь со мной? – спохватилась она. Юхён молчит. Бора требует: – Что случилось? Вы с Минджи расстались? – Нет! Сплюнь! – А что тогда? – Ну… – неохотно начинает Юхён. – Немного поругались. И она поехала к родителям. Ты же знаешь, Минджи очень семейный человек. Я хотела с ней, но и… Быть представленной как её подруга – я не хотела тоже. А Минджи не хотела разбирательств с семьей перед праздником. Я её понимаю, правда, прекрасно понимаю. И поругались мы как-то глупо. Но в итоге она уехала, а я осталась. – Хуйня, – ёмко резюмирует Бора. – Согласна, – Юхён, тускло усмехнувшись, кивает, смачивая горло колой с виски. Вновь замолкают. Тишина – душная и многословная, почти кричащая. Бора скучающе болтает на дне рюмки соджу, Юхён мрачно смотрит на выпитый наполовину напиток, обе слушают взволнованные и радостные крики вокруг. До нового года остаются считанные минуты. Бора несдержанно хлопает рюмкой об барную стойку. Пугает задумчивую Юхён – та оборачивается, глядит влажными глазами. – Знаешь, что? – с вызовом рычит Бора. – Что?.. – Я ей позвоню и всё выскажу. – Кому?.. – Шиён! – Не надо, – просит Юхён, – Бора, давай без этих пьяных действий. Никаких звонков. – Отвали. Бора не слушает, Бора нашаривает в кармане телефон и вслепую, замутнённым взглядом ищет нужный номер. Юхён делает резкий выпад вперёд, чтобы выхватить телефон – но Бора ловко уворачивается, и Юхён больно стукается головой об стойку. Она сдавленно шипит и матерится. Бора, злобненько усмехаясь, отворачивается спиной и нажимает на кнопку вызова. – Мы обе знаем, ты потом пожалеешь, – через боль давит Юхён, держась за раненый лоб. Теперь будет огромная шишка. Бора довольно, хмельно говорит, растягивая в удовольствии слово: – Поебать. Пьяной она бранится слишком много. Поэтому – звонить в таком состоянии Шиён откровенно паршивая идея. Но остановить Бору от какого-то решения дело бесполезное. Юхён, смирившись, усаживается поудобнее, приложив ко лбу чуть прохладный стакан. Бора прикладывает телефон к уху, слушая монотонные гудки. В ней бурлит алкоголь, энергия, и все долго скрываемые негодования разом выходят наружу, рискуя всё сломать. Бора готовится с первого сказанного Шиён слова накрыть её волной собственных, высказать всё, высказать все мучавшие неделями подозрения, переживания, неоднозначные чувства. Готовится. Крутит в голове слова – они складываются в нечёткие и прерывистые, жалующиеся предложения. Первое: она будет требовать объяснений за тот порез от серебряной цепочки. Второе: объяснить своё странное дыхание. Третье: почему укус выглядел как укус вампира, почему снятся сны, в которых её в бессчётный раз продолжают кусать и ей это нравится. И четвёртое, и пятое, и… Бора готовится. Гудки прекращаются. По ту сторону раздаётся охрипший, слабый голос, выбивающий всю почву из-под и без того дрожащих ног: – Хэй, привет… Ты злишься, да? Позвонила на меня накричать? Я не против. Бора забывает про все подготовленные слова. Её глупое влюблённое сердце болезненно сжимает в тиски, что становится трудно дышать. Она ломается об звук голоса Шиён. Потерянный, загнанный, виноватый и невыносимо для человека грустный. – Привет… – её хватает только на это. Бора сильнее сжимает телефон в ладони, зажмуривается, и единственное, что хочет: оказаться прямо сейчас рядом с Шиён и крепко её обнять. Наплевав на злость, на недосказанность, на тайны, на ложь. – Ты… Пьяна? – шепчет Шиён, звуча как потресканная виниловая пластинка. Будто она лежит где-то у себя в комнате, завернувшись в одно из безразмерных худи, поджав колени, став до непозволенного беззащитной, прижимая до вмятин телефон к уху, обнимая его обеими бледными ладонями. В её тоне едва прослеживается волнение и слабое возмущение. Бора шмыгает носом и жалуется, вместо того, чтобы отругать: – Ты меня бросила под новый год, что… что ещё мне остаётся? Шиён не извиняется. Наверное, понимает – Бору извинения только разозлят. – Я могу побыть рядом так, – после недолгой паузы хрипит Шиён. – Осталось три минуты, верно? – Мне не нужно так, – Бора фыркает полумольбой. – Мне нужно, чтобы ты была здесь. Бора цепляет рукой барную стойку, показывая, где, будто Шиён может увидеть. – Лучше бы ты на меня накричала, – тихо, приглушённо, как затихшая после вьюги зимняя ночь. Бора, слушая Шиён, ощущает себя в этой зиме: ей страшно, одиноко, холодно внутри. – Я собиралась. – Почему передумала? – Перехотела. – Почему? Бора протяжно, измотанно выдыхает прямо в динамик, касаясь ладонью закрытых век. Она очень хочет спать и чувствовать холодные, но мягкие руки в волосах. Она очень не хочет сидеть, шатаясь, пьяной в баре за три минуты до нового года. Она очень, очень не хочет пьяной отвечать на вопросы, на которые даже трезвой ответов не найдёт. Бора вместо ответа спрашивает сама: – Скажи сначала, почему ты… Почему ты отказалась провести праздник со мной? Что случилось? Несколько секунду на той стороне слышится только мёртвая тишина. Без дыхания, без шорохов, без всего. – Я заболела, – ещё тише шепчет Шиён; Бора едва улавливает её голос в живом шуме вокруг. – Лгунья, – чеканит она. Шиён повторно замолкает. Бора кусает до крови губы, сдерживая подступающую пьяную истерику – нервная усмешка дрожит на лице. – Если я назову это болезнью – то оно и будет болезнью, – голос бесцветный, опустошённый, впервые отражающий всё, что у Шиён на душе. Но Бора пьяна – и того не замечает. Только терпит мучительную в груди непонятно откуда взявшуюся боль. – Раз заболела, то могла не бросать меня, – она продолжает говорить тоном обиженного ребёнка. – Я не хочу тебе навредить. – Кого ты вообще из себя строишь? Надоело. Шиён не отвечает. – Сколько ты ещё будешь делать из меня дуру? В ответ – раздражающая полная тишина. – Шиён! – полукриком, отчаяньем, смертельной усталостью. – Тебе не пора домой? Ты звучишь очень пьяной. Бора со всей силы бьёт кулаком об барную стойку. Громкий хлопок. Тупая боль. Сорванный с губ болезненный стон. И обеспокоенное, хриплое шиёново: – Что случилось? Ты в порядке? – Нет, – цедит Бора, – с тобой я никогда не в порядке. Когда стрелки часов переползают двенадцать часов, Бора сбрасывает звонок, отбросив телефон – тот глухо падает на стойку экраном вверх. Мельком Бора замечает сообщение от Шиён; и отворачивается. Её тут же встречает взгляд захмелевших юхёновых глаз. – Как поговорили? – усмехаясь, она упирается в ладонь головой, едва сохраняя сидячее положение. – Я её ненавижу. Юхён недоверчиво смеётся. – Очень в этом сомневаюсь.        \        Первого января Бора просыпается на юхёновой квартире с чудовищным похмельем. Придя после полуночи сюда: она с порога, не раздеваясь и не снимая обувь, рухнула на тесный диванчик, проспав до часу дня. Открыв глаза, Бора их тут же закрывает; яркий свет больно резанул по зрачкам. Она протяжно, хрипло и болезненно стонет, медленно принимая сидячее положение и скидывая с ног кинутый Юхён пушистый плед. Туман в сознании неторопливо проясняется. Бора вспоминает звонок Шиён – во рту становится мерзко, в груди растёт ком. О пьяных сказанных ей словах Бора не жалеет. Но попытка забыться в алкоголе работает только, когда алкоголь в организме. Когда трезвеет – реальность падает, сбивает, ошарашивает, корябает изнутри глотку. Бора утыкается в свои ладони, приходя в себя. Она так устала. – О, ты проснулась? – Юхён выглядит бодрее, чем должна после ночи в баре. – К сожалению. – Аспирин? – найдя на столике приготовленный стакан с прохладной водой и таблетку, Юхён протягивает это Боре. Ладони Боры дрожат. Она принимает стакан, едва не проливает на одежду, спешно и неряшливо пьёт, запивая таблетку, и прикладывает холодное стекло к горящим щекам. – Спасибо, – шепчет Бора. Юхён кивает. – Как себя чувствуешь? – Как? – она криво усмехается. – По мне не видно? – Я не про похмелье. Бора смещает стакан ко лбу. Её волосы завились и растрепались, прикрывая половину лица, и красные глаза, выступившие капилляры, покусанные, сухие губы, заострённые скулы и побледневшую кожу. Даже после выпитого неразумно много алкоголя и плохого самочувствия после изматывающей недели сессии – борина кожа никогда не будет настолько же бледной, как кожа Шиён. Не получив ответа, Юхён, осмотрев Бору долгим, пронизывающим и сочувственным взглядом, отходит, говоря: – Твой телефон всю ночь не затыкался. – А? – Бора растерянно осматривается. На полу замечает валяющийся экраном вниз телефон. Не спешит его поднимать. В груди – разрастается знакомый невыносимый пожар. – Я из-за него и проснулась рано. – Могла просто выкинуть в окно. Юхён закатывает глаза. – Ответь ей. – Обойдётся. С громким вздохом Юхён уходит на кухню. Бора в тишине пялится на свои свешенные с дивана ноги – желание проверить телефон крепнет с каждой секундой. Бора противится. Бора без того на грани безумия. По всей квартире разносится звук уведомления. – Ответь, – раздаётся из кухни. – Отвали! Бора пинает телефон носком ступни и, обиженно фырча, закутывается в плед, плюхаясь набок на диван. Приходит новое уведомления. Усилием воли Бора сообщения игнорирует. Шиён иногда чересчур настойчива – если что-то захочет, всегда добьётся. Не идёт наперекор своим желаниям. И Бора, зная это, намеренно будет девушку морозить тишиной, чтобы её надутая гордость нашла отмщение. Потому что Бора тоже настойчива и намного импульсивнее, чем Шиён. Но также Бора слишком плохо скрывает свои эмоции, потому раздражённо ворочается на диване, гадая и рассуждая, о чём именно написано в тех смс. Её борьбу с собой нарушает трезвон дверного звонка. Она поднимается на локте, мельком взглянув на вышедшую из кухни Юхён с мокрой от воды и пахнущей мыльным средством кружки. – Кого-то ждёшь? – хрипло спрашивает Бора. Юхён потеряно качает головой. Звон повторяется. Поспать у Боры не получится, так же, как умерить головную боль, разрывающую виски. Юхён относит кружку, вытирает об штаны руки, и идёт открывать дверь. Бора безучастно наблюдает полусидя, допивая остатки прохладной воды. Замок щёлкает – квартиру наполняет удивлённое на выдохе и тёплое: – Минджи? С порога Минджи налетает на Юхён с объятиями, сбрасывая сумку на пол. Бора нечётко видит, как недоумевающая Юхён отвечает на объятия, сжимает Минджи в своих руках, прижимаясь отчаянно, близко, подрагивая. Бора, застрявшая позади них в каком-то вакууме, отделённая от приятных чувств, или удивлённых, точно таких же приятных встреч, борется с гадким внутри ощущением пустоты, но тянет на губы довольную улыбку, на расстоянии понимая юхёнову трепетную радость. Из коридора доносятся чужие голоса: – Откуда ты здесь?.. – Приехала, не видно что ли? – Но зачем? Минджи цокает языком. Шуршит пальто, снимая. Заглядывает через юхёново плечо на Бору – и, отводя флегматично взгляд, солнечно улыбается одной лишь Юхён. – Мне хотелось тебя увидеть. – Но ты же собиралась провести праздник с семьей… – Я и провела. А утром собрала вещи и приехала. Тем более… ты тоже моя семья. В каком-то смысле. – Минджи… – юхёнов голос сорвался на слёзную влагу. Бора решает выскользнуть из квартиры прежде, чем застанет сцену счастливо целующихся девушек. Пока Юхён, ошарашенная, влюблённо глядит на Минджи, Бора тихонько – насколько позволяет ослабленное тело – встаёт с дивана и подбирает свои вещи. Брошенное неряшливо пальто, закинутый под стол светящийся уведомлением телефон, шарф, валяющийся у изножья кресла. Наклоняясь, чтобы поднять выпавший из кармана кошелёк, Бора громко ударяется коленкой об угол стола, шипит, матерясь, и привлекает ненужное внимание. – Что? Ты куда? – Юхён оборачивается, её глаза влажно блестят. Она суетливо вытирает веки и делает шаг по направлению к Боре. – Не буду мешать вашей идиллии, – безмятежно бормочет. И не буду на это смотреть, чтобы не впасть в запоздалую осеннюю хандру, вызванную зимней девушкой. – Вы тут чем вообще занимались? – Минджи цепко осматривает квартиру, подмечая разбросанные вещи и слегка задетые пьяными телами передвинутую мебель. – У нас был очень весёлый вечер, – хмыкнув, саркастично тянет Бора, ловко обходя стоящих в коридоре девушек, чудом не споткнувшись об тумбочку. Она шустро выходит за открытую дверь – успевает услышать юхёново запоздалое: «Пока! Будь осторожна по дороге домой». На улице колкий морозный ветер заползает под раскрытую одежду, вызывая мурашки ноющей болью у рёбер, напоминающие о длинных, мягких холодных пальцах. Бора глубже вдыхает свежий воздух, щурится от белого полуяркого январского солнца и падает на ближайшую скамейку, чтобы вызвать такси. На автобусе она не доедет; слишком шумно, людно, долго, изматывающе. Прежде чем снять блокировку со своего разбитого айфона, Бора жуёт нижнюю губу и морально готовится. К чему-то. Неосязаемому, пугающему, как если бы она заранее осознала, предсказывала – шиёновы смс заставят вмиг позабыть про обиды, понять, ощутить тоску по пахнущему итальянскими духами не-теплу и сорваться на глупые «Давай встретимся. Пожалуйста. Мне наплевать на твою болезнь. Просто приди и поцелуй меня». Бора нашаривает в кармане пальто мятую пачку с последней мятной сигаретой. Кусает фильтр и онемевшей от зимней стужи рукой ведёт пальцем по экрану. Телефон зазывно встречает её окошком с десятками непрочитанных сообщений от Шиён.        01:07. Знаю, что ты зла на меня. Но напиши, когда будешь дома. Я переживаю. 01:34. Я продолжаю волноваться. Пьяная ты – очень опасно. 01:40. Чёрт, Бора. Ты же не будешь творить глупости? 01:57. Хотя о чём я. Конечно будешь. 02:30. Я всё ещё жду ответа. 03:14. Жду ответа и всё ещё очень переживаю.        Оставшиеся сообщения, вплоть до семи часов утра – одинаковы, похожи, наполнены неловкостью, тревогой, не присущей Шиён надоедливостью. Бора непроизвольно улыбается. Пялится на экран, на оставленные без ответа смс, бегает по буквам глазами, дышит через раз. Реакция Боры на всё, связанное с Шиён – по-прежнему какая-то неправильная. Наверное, потому, что слишком влюблённая. Она застывает с телефоном в руках, позабыв стряхнуть пепел с сигареты. И вздрагивает – когда появляется новое сообщение.        13:48. Заслуженно, что ты меня игнорируешь. Но одной точки мне бы хватило, чтобы знать, что ты жива.        Бора спешно блокирует телефон и выбрасывает сигарету. Дурацкое чувство пойманного врасплох ребёнка за чем-то нехорошим. Она делает всё правильно. Успокаивается алкоголем, разговором с подругой, злится на девушку, кинувшую её на новый год, с которой они вроде не встречаются, но ведут себя тому сродни, и к этой же девушке испытывает невыражаемые в простых словах чувства, раздирающие где-то между грудной клеткой лезвием до самых бровей. Потому что в Шиён нельзя не влюбиться. Она будто была рождена, чтобы влюблять в себя. И Бора, давно проигравшая свои чувства, безрассудно отдав сердце в нежные, холодные руки, из поселившейся под кожей зимы – не пытается выбраться. Сообщения Шиён через обычный текст на экране разбитого телефона греют, несмотря на зиму. Но злость Боры никуда не исчезает. Она открывает диалог с Шиён и отправляет ей точку. Через секунду получая «спасибо». Несмотря на километры, Бора слышит её бесцветный бархатный и низкий с усмешкой голос. Вызывая такси, Бора осознает: долгие часы с полуночи Шиён выжидала её ответа и грызла себя переживаниями. Это похоже на месть. Надутая и обиженная борина гордость должна радоваться. Радости не чувствуется. Бора, вдыхая слабый запах итальянских духов, оставшийся на шарфе, не прекращает скучать по Шиён и её улыбке.