август посреди октября

До нового семестра Бора работает в детской студии танцев хореографкой и учительницей, проводя в залах для практики с утра до вечера, занимая любую свободную секунду чем-то около важным. Ей нравится работать с детьми: не то чтобы она мечтала о такой работе, думая о танцах, но и не самое ужасное, встреченное на пути. Дети отвлекают от ненужных мыслей, выматывают настолько, что сны пустые и тёмные, по пробуждении забываются белым шумом. Шиён из снов пропадает бесследно. И из жизни – примерно так же. Они не видятся, не разговаривают, Бора – не вспоминает про неё через беглые телефонные переписки с Юхён, но вспоминает мысленно и часто, ругаясь на себя и злясь на неё, потом часы, отгоняя навязчивые отголоски прошлого, тускло припоминает холодные и мягкие поцелуи в губы, переплетение рук, неловкие, угловатые объятия – от которых всегда безопасно. Нормально – пытаться забыть про Шиён. У них не отношения, они не встречаются, они знакомы меньше полугода, свиданий насчитается кое-как с десяток, недомолвки постоянно выводят на нервы, скользящую между шиёновых строк ложь выносить больше не получается. Но Бора из-за чокнутой Шиён всё же тоже стала чокнутой, а чувства к ней – что-то сильнее, чем ветреная влюблённость. Воспоминания о ней – слишком сладки и теплы, чтобы пытаться забыть. Морозную тишину Бора терпит неделю, скорее из-за занятости и своих разрозненных, путанных чувств, которые режут смущением и приевшимся раздражением, а не потому, что долго находила в себе смелость Шиён позвонить. Шиён такая, что с ней просто и сложно одновременно. Никакой сложности набрать её номер – сложность понять, что произойдёт после замолчавших гудков.        \        Весь день Бора думает, что скажет Шиён. И заканчивая рабочий день – с несобранными в одну кучу чёткими предложениями – возвращается в общежитие, уходя в пустой коридор. Не переодевается. Терпеть даже лишнюю секунду она не хочет. Потому, что скучает по ней, потому, что до смертельного нужно услышать её голос, потому, что накопленные внутри вопросы скоро прорвут горло. Бора забирается на широкий подоконник, в своём пальто, спортивной одежде и с повисшим на шее полуразмотанным, до сих пор пахнущим её духами шарфом. После стирки запах остался. Бора, наверное, без причин начинает чувствовать её запах везде. Открывает настежь окно. Запах духов чуть рассеивается – и это абсурдно, парадоксально, но Бора, привыкшая, без въедающихся в нос итальянских духов чувствует себя более потерянной. Она старается об этом не думать. Закурив, втянув привкус мяты, Бора, не медля, находит шиёнов номер. Монотонные гудки громкие и мучительно долгие. Когда гудки замолкают, сердце в груди шумит втрое громче. Бора задерживает дыхание. По ту сторону так же слабо и хрипло: – Тебе стоило мне написать, а не звонить. Слушать её лишённый всякого света голос трезвой намного больнее. Бора стискивает зубы, кусает фильтр, закрывает глаза, почему-то сильно желая услышать чужое дыхание. Ничего не слышно – только мёртвую тишину. Бора делает затяжку: – Не тебе говорить, что мне стоило, а что нет. Тон никак не летний, а сурово-зимний. Не выбрать, что Бора чувствует ярче: злость или радость. Или грусть. Скребущую, отчаянную, невыносимую. – Верно, – Шиён вымученно смеётся. Бора почти кричит ей: «Прекрати». – Ты что-то хотела?.. – Очень сильно хочется тебя ударить. Тебе нечего другого мне сказать? После всего? – Мне… – начинает она и резко замолкает. Бора злится, злится, подавляет чувства и справляется с этим ровно полминуты. Ударяет по окну. Ранит кожу руки об острый угол. И вскрикивает: – Блять, Шиён!        К черту попытки поговорить спокойно и нормально. К черту. Бора не может делать это одна.        – Я не думала, что ты после всего будешь общаться со мной, – приглушённо говорит Шиён. – Или хотеть этого. Поэтому… не знаю, как реагировать. Бору от эмоций начинает тошнить. – Ахуенно. Не думала она. Теперь думаешь. Так подумай получше. – Я всё ещё болею. – Мне наплевать. Через обычный телефонный разговор Бора чувствует, как Шиён улыбнулась. Той улыбкой, что ранит глубже, чем острые углы окна. Бора поджимает губы, Боре так больно – что от боли спасут только холодные руки Шиён. – Но мне не наплевать, – хрипло, но мягко, – ты же не должна страдать из-за меня. – Я уже! Понимаешь, я уже! Молчание. Шиён хочет извиниться – но молчит. – И как долго ты будешь болеть? Не сразу, но Шиён отвечает: – Не знаю. К черту Бора посылает и свою гордость. Она выпаливает, давно забыв про тлеющую сигарету: – Давай встретимся. – Бора… – несогласно и протестом. – Мне наплевать на твою болезнь, – чеканит она. – Давай встретимся. – Нет. – Да! – Бора, нет, пожалуйста, – Шиён срывается на мольбу. – Ты не можешь бегать от меня вечность. – Нет. Нет, Бора. Я болею. Это опасно. Протяжно выдохнув, Бора упирается лбом в руку, выкинув сигарету в окно. И теперь на мольбу срывается она – звуча слишком открытой и беззащитной: – Шиён, – одно имя – и волна тока проходит по телу, – я очень хочу тебя увидеть. Мне правда наплевать, что ты болеешь, что это опасно. Я… Я по тебе скучаю. Настолько, что не могу нормально жить. На долгую минуту Бора остаётся наедине с шумом сердцебиения в ушах. – …Хорошо. Давай встретимся. Бора ненароком улыбнулась. Нервно, устало и облегчённо. – Я вроде должна тебе свидание за новый год? – следом говорит Шиён, вымучено весело, но искренне счастливо. – И не только. – Составишь список? – Мне и месяца не хватит, чтобы обо всём написать. Бархатный и хриплый смех Шиён похож на лекарство. И Бора несдержанно: – Блять, я умру, если не поцелую тебя в ближайший час. Смех обрывается. Бора откидывается на стену, намеренно ударившись, чтобы привести себя к здравому смыслу. Голова забита сплошь мыслями о Шиён. Бора вслух вздыхает: – Шиён? – Что? – её голос звучит так, будто она смущена. – Скажи свой адрес. Я сейчас приеду. – Сейчас?! – Сейчас. По долгому молчанию кажется, что Шиён собирается возразить. Но не решается, заранее понимая: Бору не переспорить. – Пришлю в смс. И, подумав, она добавляет, стесняясь и согревая своим нежным, глубоким голосом замёрзшую от ветра с улицы Бору: – Приезжай поскорее, мне тебя не хватало.        \        Бора спускается на остановку из автобуса в полутьму и колкий мороз. Осматривается по сторонам, прищурившись: бледное пятно посреди чёрного цвета выделяется ярко и резко. Бора глубоко вздыхает и медленно подходит ближе, цепляя взглядом любые незначительные детали в дрожащей Шиён. Под ногами хрустит свежий, недавно выпавший снег. – Хэй, – шепчет Шиён, её блеснувшие красным цветом глазам смотрят Бору через кромку чёрной маски до боли в груди ласково. Бора застывает перед ней, молчит, проходит внимательным взглядом от головы до ног. Шиён выглядит неправильно уязвимой и хрупкой. В солнечном сплетении давит неуходящая тревога. Ничего не говоря, Бора сокращает оставшееся расстояние и хватает своими горячими ладонями ледяные ладони Шиён. Шиён испуганно охает, не успев отстраниться. – Что ты… – приглушённо давит хрипом Шиён, наблюдая, как Бора забирает её ладони, сжимает, приближая к лицу. – Проверяю, настоящая ли ты, – тихонько отвечает Бора. Не поднимает головы. Кончики чужих бледных пальцев упираются в щеки. Руки Шиён мелко подрагивают. И Бора крепче сжимает вокруг её мягких ладоней свои пальцы, тонкие, уставшие, жгучие августом, привычно ощущая до рези по рёбрами знакомый холод. Настоящая. – Не надо, – Шиён ломким шёпотом просит, слабо дёргает руками. Не выдёргивает – но упрашивает отпустить. Бора не хочет отпускать. Бора хочет заключить её в долгие объятия и быть уверенной – что стоящая в свете тусклого фонаря высокая, посеревшая, ставшая бледнее прошлого Шиён ей не приснилась. – Бора… – Как же я замучила от вот этого… от вот этого твоего поведения, – она резко вздёргивает голову вверх, вынудив Шиён отпрыгнуть. Бора делает шаг вперёд, ловко приближайся, стискивая её руки, потянув на себя, чтоб приблизить. Шиён выглядит сильной – но на самом деле слабая, беззащитная, легче ветра и на движения сильных бориных ладоней повинуется как тряпичная кукла. Но негромко сопротивляется. Когда Бора оказывается вплотную к лицу, в опасной близости от шанса сорвать с лица маску, Шиён, паникуя, больно выдёргивает ладонь из захвата, выставляя вперёд. – Я же болею. Прекрати. Бора громко цокает языком: – Да мне наплевать! И дёргает на себя длинный шарф. В полутьме разглядеть что-то чётко невозможно. Единственное – Бора уловила на миг вновь загоревшие алым шиёновы глаза. Внутри растёт давно не напоминавший о себе страх. Страх из-за ниоткуда взявшегося ощущения опасности. Бора на миг замирает – её тело будто онемело – и Шиён, уловив момент, распрямляется, не позволяя себя поцеловать. Бора ниже, Бора не может дотянуться, когда Шиён пользуется своим ростом. Вместо того, чтобы отойти подальше, Шиён, защищаясь, прикрывает рот рукой. Глядит на Бору перепуганным детским взглядом. Бору пробирает тошнотворная вина. Шиён не притворяется, не играет роль, не строит невинность, она взаправду не хочет близости и того, чтобы Бора подходила вплотную. Настолько, что её затухшие, ставшие цвета беззвёздной тьмы глаза, заблестели влагой. И грустью. Невыносимой, дерущей горло. – Твоя болезнь что, настолько заразна? – не выдерживает тишины Бора. Шиён кивает. – И маску ты снимать не собираешься? Она кивает вновь. – Это совсем нечестно, – почти беззвучно шепчет Бора. – Ты месяц меня избегала, а теперь даже коснуться не позволишь? Шиён медленно опускает руку вниз, пряча в кармане куртки, и тихо, бархатно, виновато отвечает: – Не месяц. Всего одиннадцать дней. Бора поджимает губы. – Ты… Ты сама настаивала на встрече, – продолжает она неуверенно, бесцветно. От её низкого, печального, глубокого тона – по спине проходят неприятные мурашки. Бора ёжится. Бора совсем не думала, захваченная одним сильным желанием увидеть Шиён, что будет делать, как её увидит. – И я была против поэтому. Прости. Извинение Шиён нечаянно проскользнуло. Она жмурится, будто совершив ошибку, и Бора безрадостно усмехается. – Я замёрзла, – выдыхает Бора. Шиён готовится извиниться и за это. – Мы пойдём к тебе? – А? – от резкой перемены настроения Шиён чуть теряется. Боре кажется, что Шиён думала – что она развернётся, сядет на обратный автобус и никогда не вернётся. Возможно, Боре следовало бы. Развернуться, сесть на автобус, не возвращаться. Но Бора не может, не хочет – её всем, что у неё есть, тянет к Шиён. Это мучительно, но мучительно не настолько, как быть с ней порознь. – Далеко идти? – Бора криво улыбается. Смущённая и растерянная Шиён – очень милое зрелище. Как же раздражает, что Бора не может её обнять и поцеловать бледные скулы. – Нет. Не далеко, – встрепенувшись, Шиён указывает вправо. – Минуты две и будем на месте. Бора только сейчас позволяет себе осмотреть шиёнов район. Никаких выстриженных гладко газонов, белых высоток, вылизанных, чистых; вокруг множество низеньких домов, трёхэтажки, узкие наверх лестницы, перекошенные от старости закрытые продуктовые лавочки. Пусть Шиён говорила, что не дочка богатых родителей – Бора искренне ей не верила. – Ты живёшь… В довольно обычном месте. – Это комплемент или насмешка? – Просто факт. – А ты что ожидала увидеть? – Ну. Улицу, как в «Небесном замке». Была уверена, ты живёшь в каком-то таком доме. Шиён тихо смеётся. Бора её улыбки не видит – но видит, как посветлели карие глаза. И, не выдержав, Бора нечаянно улыбается сама, прячет улыбку, кусает изнутри щёку, зарывается в шарф, а Шиён, безмятежная, белая, чистая, как выпавший ранним декабрём снег, делает нерасторопный шаг в сторону. Бора плетётся за ней следом. Безмолвно, задумчиво, кидая вороватые наверх взгляды. Они идут вдоль тонких, узких улочек, по обветшавшим ступенькам. Редкие фонари освещают тёмную шиёнову макушку. Её волосы вымокли – она, наверное, долго ждала на остановке и застала снег или мелкий дождь. Бора ловит себя на мысли, что очень хочет Шиён согреть. – Не сопротивляйся, – Бора насильно вытаскивает шиёнову ладонь из кармана. – Через касания ты меня не заразишь. Шиён спотыкается. И, замерев на секунду, пялясь на сжавшуюся и надувшуюся Бору, поддаётся. Перехватив чужую руку, чтобы было удобнее, она медленно переплетает их пальцы. – Ты невыносима, – бормочет Шиён. – Я-то? – Да, – она усмехается. – На улице и без того холодно. Её голос срывается на хрип, и Бора понимает – Шиён вновь просит прощение; за себя, за холодные руки, за невозможность прогнать зиму.        Моего тепла хватит на нас обеих.        Бора, потянув Шиён на себя, так, что они стукаются плечами, засовывает её руку в карман своего пальто. Шиён озадаченно поворачивается. Если продолжат идти так – неуклюже, близко, держась за руки в тугом пространстве кармана, едва не путаясь ногами, – свалятся на каменные колючие ступеньки. – Что ты так смотришь? – фыркает Бора. – Сказала же, что холодно – я и согреваю. Красный цвет радужек Шиён виден под светом уличного у забора фонаря. На этот раз не пугает. Но сердце в груди бьётся больно, шумно, дробит грудную клетку, и острый запах итальянских духов едва не прожигает нос. Бору захватывает дрожь, в животе тянет привычным трепетом и горячей влагой. Шиён, засмущавшись и зажмурившись, отворачивается, не пытаясь выдернуть руку. До дома доходят в приятной, по-странному уютной тишине. В полутьме уловить очертания здания трудно – и Бора покорно следует за Шиён, отказываясь отпускать ладонь даже тогда, когда поднимаются по широким ступенькам на четвёртый, самый верхний этаж. Открытая площадка, с высоты которой издалека виден огнями мерцающий город, вызывает у Боры восхищённый вздох. Шиён не заходит в свою квартиру, даже не проходит до двери. Она мягко вытаскивает руку из кармана и указывает ею вперёд, на площадку, ближе к невысоким жёлтым перилам: – Присаживайся. – Свидание на улице? Серьёзно? Шиён смеётся. – Там есть обогреватель. – Твои идеи никогда не перестанут меня удивлять. Бора натянутым недовольством показушно громко вздыхает, проходя мимо Шиён, и падает в одно из кресел – мягкое, заваленное пледами, удобное, пахнущее хвоей. Неподалёку шумящий обогреватель греет ноги. Бора смотрит вперёд – Шиён, позади, смотрит на Бору. Небо едва заполнено тусклыми звёздами. – Я давно на них не смотрела, – признаётся Бора. Шиён шуршит пакетом, через несколько секунд появившись рядом и аккуратно сев в стоящее вплотную к бориному кресло. В её руках закупоренная бутыль красного вина и прозрачный стеклянный бокал. – Я каждую ночь выхожу посмотреть на звёзды, – шиёнов голос, чуть приглушённый из-за надетой маски, гипнотизирует бархатным звучанием. Бора хочет попросить её говорить подольше. И никогда не замолкать. – Ты же будешь пить? – протягивая бутылку, она избегает прямого контакта взглядов. Боре непривычно видеть Шиён такой: неуверенной, подолгу смущённой, молчаливой, без постоянных подколов и шуток. И горящие с каждым мгновением сильнее её красные глаза не получается больше игнорировать. Бора убеждает себя, что это освещение. Игра света. Отсветы от тёплых оранжевых фонарей позади них. – Да, – Бора облизывает пересохшие губы. – Но как-то нечестно, что я буду пить одна. Очень глупая попытка вынудить Шиён снять маску. – Я не пью, ты же знаешь. – Сделаешь исключение? – У нас есть только один бокал, – Шиён с легкостью открывает вино, ловко наполняя им бокал, – Бора неотрывно следит за движением красивых рук. Твои оправдания такие дешёвые, – думает Бора. Её тело невовремя вспоминает касания шиёновых красивый рук. У бёдер, у живота, на спине, очень осторожно, очень приятно. И никакие слова не срываются с губ. Бора, оцепеневшая, наблюдает, как красная жидкость заполняет бокал, слушая своё хаотично стучащее сердце. Шиён протягивает вино. Крепко держащие за ножку бокала её длинные, бледные пальцы очень некстати до одури возбуждают. Бора сглатывает. Судорожно вздыхает – рвано, спешно. – Спасибо, – с трудом выдавливает она и перехватывает бокал, не коснувшись чужих рук. Выпив половину большим глотком под шиёновыми чуть насмешливо смотрящими исподтишка глазами, Бора выпаливает: – Ты совсем не выглядишь больной. Когда Бора на неё поворачивается – Шиён уже смотрит на небо, на мерцающий под их ногами Сеул. – Я стараюсь, – через сиплый смех отвечает Шиён. – Я не хвалю тебя, – фырчит, – я недоумеваю. Неужели тебе было совсем необходимо кидать меня? – Ты мне совсем не веришь, да? – Как я могу тебе верить, Шиён, – неосторожно, полуистерикой, полумольбой. Бора почти жалеет о сказанном. Шиён не меняется в лице – насколько Бора может судить, видя только её глаза, – но руки, уложенные на колени, сжимает, заламывая пальцы. Кажется, что Шиён вновь растворяется с полутьмой вокруг. – Извинениями тут ничего не исправить, – шёпот Шиён больше схож с ветром. Очень тихий, очень глухой, очень печальный. Бора тянет невнятное: – Ага. Бора допивает вино. Требует наполнить бокал вновь – и когда Шиён достаёт бутылку, убранную за кресло, Бора отбирает её, прикладывая губы к горлышку, начиная быстро пить. Шиён ничего не говорит, но смотрит осуждающе, и понимающе, и виновато. Наблюдать в компании Шиён за звёздами, терзаясь непонятным чувством тревоги, тоски, злости, притихшей и раздражающей, пьянея от вкуса вина на языке, мечтая о холодных пальцах под вязаным свитером на нежной, до сих пор загорелой коже для Боры сродни пытки. И она волнуется. Когда Бора волнуется, когда Бора топит саму себя мыслями о собственных к Шиён чувствах, ставших сокрушительной лавиной снега, она желает затопить всё сильнее – но уже алкоголем. Бутылка кончается слишком быстро. Молчание между ними не кончается, а ширится, морозит плечи. Обогреватель не греет достаточно, чтобы согреть всё внутри. И Бора не выдерживает. Она зовёт захмелевшим голосом: – Хэй, Шиён. Неспешно Шиён отзывается, поворачивает голову, попадаясь в ловушку. Бора резко подаётся вперёд, обронив на пол бутылку с звонким цоком. Шустро хватает Шиён за предплечье, чтобы не сбежала, и, увидев нешуточный испуг в заволоченных красным винным цветом глазах, тянет свободную руку, намереваясь сорвать маску с лица. Шиён отскакивает назад, ударяется поясницей об кресло и шипит, умоляя: – Прекрати! – Обойдёшься, – она обдаёт горячим, пахнущим алкоголем дыханием шиёново лицо. Извиваясь, Шиён не дозволяет снять с себя маску. И Бора, начав по-серьёзному злиться, почти гневаться, перелазит через подлокотник, опасно нависая над Шиён, схватив её лицо сильной, крепкой хваткой подрагивающих от спешки ладонями. – Бора!.. – Сними ты эту чёртову маску! Шиён испуганно толкает Бору от себя, и опьяневшее борино тело теряет контроль, соскальзывает с кресла, падая на пол. В падении она, чертыхнувшись, хватается за ворот куртки Шиён, что, тут же поняв свою ошибку, ринулась её поймать. Ударившись об каменный пол головой, Бора прикусывает до крови нижнюю губу. Сцена повторяется: Бора, ошарашенная, лежит под нависающей сверху встревоженной, испуганной Шиён. На этот раза шиёновы глаза горят не солнечным карим, а ночным алым, светясь, как сбивающие насмерть фары машин. – Что, довольна? – с издёвкой шепчет Бора, не пытаясь встать. Вместо ответа на неё не моргая смотрят голодным, хищным взглядом. – Шиён? – голос дрожит подбирающимся осознанием. – Ты… Ты чего?.. – Твоё упрямство, – цедит Шиён, давя с силой каждое слово, – никогда к хорошему не приводит. Она ничего больше не делает: не встаёт, не отстраняется, не приближается, только смотрит на укушенную губу, пуская страх мурашками вдоль по позвоночнику. Боре следует отступить. Но Бора нет; Бора, подняв не слушающуюся руку, робко касается края чёрной маски и тянет вниз. Губы Шиён с помадой и красные. Бора облизывает собственные, слизав металлический привкус крови. Рот Шиён едва приоткрывается, челюсть дрожит, глаза – острые, ледяные, прорезающие насквозь, – метнулись от разводов алого на шею, где быстро бьётся пульс. Бора, не заметив, как сбилось дыхание, а в горле встал комок, дёргается, принуждая Шиён слезть. – Эй. Ну давай уже. Тут неудобно лежать. Шиён её будто не слышит. Она будто прямо сейчас ведёт жестокую войну с самой собой. Бора видит это по тому, как заиграли желваки на бледном лице, как сжимаются припухлые губы, чтобы тут же приоткрыться, почти дозволяя углядеть зубы. И чувствует по чужой мелкой дрожи. – Это уже не смешно, – сдавленно шепчет она, – перестала переживать, что заразишь меня? Ши- Бора обрывает слова порывистым вздохом, когда Шиён сокращает мизерное расстояние. Вместо того, чтобы прильнуть с поцелуем, она опускается ниже – игнорируя Бору, – и тянется к шее, утыкается носом в ткань шарфа, обдавая холодом, чем-то горьким, кислым, скорее надуманным от захватившего страха. Тяжелое шиёново тело давит до задержки дыхания. Бора не дышит всё равно: оцепеневшая, запаниковавшая, вспомнившая их первую встречу в переулке в полной темноте. Горло сдавило спазмами. Бора не может кричать, не может ничего сказать, только лежать бессильной на бетонном полу, дожидаясь того, что сделает Шиён. Зимние холодные губы в считанных миллиметрах от шеи и жгут морозом. Бора зажмуривается, беззвучно полустонет, вспоминая мучавшие долго сны, где острые, длинные клыки вонзаются в шею, где кожа горит от собственной горячей крови, пачкая постель, где красные, зимние губы целуют две глубокие раны, слизывают с ключиц кровь, размазывая поцелуями алый по всему телу – и ей, вместо в тайне ощутимого нравится, сейчас, лёжа под опасно молчаливой Шиён, безудержно страшно. Бора понимает, что произойдёт. Бора слишком хорошо понимает – что происходит. Бора не глупая, чтобы ничего не заметить, чтобы не понять. Бора до последнего надеялась, что ошиблась, и намеренная слепота – привела к этому; что напуганное сердце громко бьётся в груди, так, что шум отдаётся в ушах. Бора уверена, Шиён звук сердца слышит тоже.        Бора уверена, что Шиён собирается её укусить.        Но боль не приходит. Кожа лишь леденеет от отсутствующего дыхания. – Шиён? – шепчет придушено Бора. С Шиён тотчас спадает морок. – Чёрт! – она, громко вскрикнув, немедля отлетает от Боры. Забивается к креслу, сидя на полу, и закрывает лицо ладонями, продолжая отчаянно повторять: – Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт. Бора наконец делает вздох. Голова начинает кружиться: от вина и эмоций. Она нерасторопно приподнимается и тянется непроизвольно к шее, чтобы проверить. Крови на пальцах не остаётся. Зато губа кровоточит. Шиён переходит на приглушённый скулёж. Бора не знает, что ей делать. Подсказка приходит от Шиён: – Пожалуйста, уйди, – она звучит слёзно, но слёз на глазах не появляется. У Боры болезненно ноет сердце. Уходить она не хочет. – Можешь меня ненавидеть, можешь потом меня ударить, только, пожалуйста, уйди. Бора молча поднимается на ноги, отряхивая выпачканные в сухой грязи брюки. И разворачивается к сжавшейся на бетонном полу Шиён спиной. Это не тот случай, когда Боре можно быть упёртой: ей нужно уйти. Не ради себя, ради Шиён, что вгрызается в свою ладонь клыками, только бы сдержать жажду. Спускаясь по лестнице, Бору, всё ещё напуганную, преследует стойкий запах крови, блеск алых глаз и звук голоса зашуганной, распадающейся на непролитые слёзы Шиён.