август посреди октября

К началу нового семестра Шиён не появляется: Бора без толку выискивает её в университете, делая вид, что просто так осматривает каждый угол, где раньше постоянно расхаживала усмехающаяся и безмятежная девушка. И когда Шиён не приходит, Бора решает прекратить бегать от правды, как от смертельного яда. Сны мучили воспоминаниями до боли помрачневшими шиёновыми полуалыми глазами. Наутро, нормально не поспав, вместо надоевшего ощущения собственного влажного тела, Бора чувствует под глазами сухость от слёз и тянущую до рези, до жжения колкость в груди. Бора не испытывает страха. Бора испытывает нечто другое, намного хуже, намного бесконтрольней. В кафетерии Юхён безошибочно читает её состояние: – Ты так с ней и не помирилась? Бора горько усмехается, делая глоток остывшего чая, силясь не заснуть с открытыми глазами. – Ответь на вопрос, – начинает спокойно Бора, – что бы ты сделала – влюбись в вампира? Юхён застывает с поднятой вилкой. – Извини? – Предположим, окажись ты на месте Беллы… Что бы ты делала? Брови Юхён ползут ещё выше: – Что тебя заставило посмотреть «Сумерки»? – Любопытство, – чем-то нужно было себя занять бессонными ночами, и Бора, о том сожалея, провела бессчётные часы, просматривая популярные фильмы про вампиров и читая давно скинутые про них юхёновы статьи. Бора не до конца осознаёт – что подтолкнуло её посреди ночи забить в поисковой строке «вампиры», чтобы читать уже известную информацию. Но заставило. И она, с досаждающим громко стучащим сердцем, с каждой прочитанной строкой в своих подозрениях убеждалась. И до последнего надеялась, что ошиблась. – Так что? – Я бы не особо расстроилась, – Юхён пожимает плечами. – Ну, типо, не все вампиры – животные, не умеющие себя контролировать. И если бы я влюбилась… И меня полюбили в ответ… То, наверное, я бы смогла такое принять. – Ты и впрямь очень помешана на оккультизме. – Йа! Ты сама спросила! Бора натянуто, тихо смеётся. Прикрывает уставшие глаза, слушая, как Юхён продолжает говорить, обсуждать образы вампиров в кино, и осознаёт – к своему ужасу, но никак не удивляясь, будто заранее понимала, к чему всё идёт, – что чувствует точно так же. Боре кажется, что её влюблённость в Шиён давно переросла в горькое и очень громкое любовь.        \       

Открой мне дверь.

Бора печатает сообщение замёрзшими пальцами и шмыгает носом, нажав кнопку отправить. Напольные фонари освещают площадку – с последнего здесь вечера ничего не поменялось, только кресла, стоящие вплотную, засыпал снег. Пустая бутылка вина валяется там же, у изножья. Бора требовательно стучит в дверь. Смотрит в телефон – Шиён прочитала сообщение. Второй стук. От волнения покалывает кончики пальцев. Бора неуклюже мнётся с ноги на ногу, не растеряв собранную по крупицам уверенность, с которой приехала к шиёнову дому поздно вечером после нескольких проведённых часов в зале для практики, чтобы, наконец, по-нормальному, как следовало парой месяцев назад, – спросить, разрешить недомолвки, избавиться от невыносимого пограничного состояния. По ту сторону двери раздаются суетливые, шаркающие по голому полу шаги. Бора убирает телефон в карман, вслушивается, понимая, что шаги затихли вплотную к двери. – Открывай давай, – выдыхает, звуча не грозной, не расстроенной, а сдержанно, невозмутимо. Её ладонь неосознанно ложится на холодную дверь, будто от этого она быстрее увидит Шиён. Наверное, спокойный звук её голоса Шиён успокаивает, обнадёживает, и, немного помедлив, она неторопливо приоткрывает дверь. Взгляд Шиён опущен в пол, а растрёпанные, всклокоченные беспорядком чёрные волосы прикрывают лунной светящееся лицо. Она робко держится за скользкую ручку, не решаясь нараспашку раскрыть дверь и не решаясь взглянуть на Бору, застывшую на той стороне ледяного порога, терпящей жгущее желание обнять дрожащие худые плечи, оставляя мягкими губами на бледной коже тепло. На Шиён длинная белая футболка, чуть что готовая упасть, оголяет выпирающие острые ключицы и худые усыпанные родинками коленки; на ней, кроме футболки, – больше ничего. Шиён перед глазами будто состоит из полотна снега. Бора уверена – от любого неосторожного слова Шиён, беззащитная и уязвимая, сломается. Бора не перешагивает порог. Остаётся за. Смотрит на громкий исходящий от Шиён страх, на поджатые без помады бледно-розовые губы, на завитки чёрных, рассыпанных под подрагивающим плечами прядей и с глухим зимним смирением понимает: ей пугающе наплевать, кто Шиён на самом деле; ей важно одно – видеть живую улыбку на шиёновом красивом лице. Бора просится, сделав свой голос нехотя теплее середины августа: – Я могу зайти? И Шиён, отвечая, вразрез звучит противоположно. И тихо, настолько, что Бора вынуждена прислушиваться к заскрипевшему осипшим хрипом шёпоту: – Если я отвечу «нет» – ты разве послушаешь? – Послушаю. Бора не хочет Шиён сломать. – Я не понимаю, почему ты продолжаешь ко мне возвращаться, – слёзно бормочет Шиён, сжав ручку двери. Бора замалчивает рвущуюся наружу правду, вместо говоря: – Мне нужно во всём разобраться. – Разобраться в чём? – Во всём, связанном с тобой, – Бора едва не добавляет «глупая», но вовремя осекается; привычной грубостью она сделает хуже. Дрожь Шиён не пропадает, усиливается, и Бора, если бы не тревожилась о ломком её состоянии, тут же – сократила смехотворное между расстояние, чтобы поцеловать её длинные, мягкие, холодные, пахнущие осенью руки. Но Бора знает – Шиён отскочит, перепугается, возможно упадёт, потому что без того выглядит, как слабая, брошенная на обочине кукла. Бора терпеливо ждёт разрешения. Шиён мотает кратко головой, взглянув исподлобья на Бору зашуганным волчьим покрасневшим взглядом, и угловато, неуклюже отходит назад, чтобы Бора прошла и её ни за что не коснулась. – Заходи. В квартире полумрак и открытые окна впускают декабрьский нещадный мятный ветер. – Не разувайся, – останавливает её Шиён. – И пальто не снимай тоже. Заболеешь ещё. Почему ты не бережешь так себя и живёшь в постоянном морозе? – проскальзывает хмуро в голове. С языка соскальзывает же: – Заболею тем же, что и ты? Шиён застревает в центре комнаты, на фоне смятого постельного белья и колышущихся серых занавесок, отвернувшись спиной и ничего не говоря. Бора делает несколько неуверенных вперёд шагов в отчаянной попытке хотя бы просто зацепиться за чужую футболку, чтобы знать – Шиён никуда не исчезнет. В сантиметре от – Шиён дёргается, отходит, находя на прикроватной тумбочке валяющуюся чёрную маску и одним движением надевает. – Эта маска бесполезна, – несдержанно полуфыркает Бора. Шиён отрицательно кивает и держится на ощутимом расстоянии, терзаясь непониманием, что в любую секунду сделает Бора. В квартире тягостная и гнетущая атмосфера. Шиён молчит, Бора не знает, какими словами заговорить первой, и они обе застывают в тишине – Бора, замотанная в шарф и пальто, но всё равно замерзая, и Шиён в одной тонкой белой футболке, привыкшая к вечному на и под кожей морозу. Бора находит взглядом балкон. И без спросу туда идёт, пройдя мимо Шиён. – Хочу покурить, – бросает она через плечо. Не сразу, но за ней следуют бесшумными шагами босых ступней, и борино терпение трещит и сыпется пылью от понимания, сколь сейчас холодна дрожащая за ней девушка. Бора выуживает из кармана пачку, не с первого раза щёлкая зажигалкой, и, закурив, приваливается к балконным перилам, не оборачиваясь, зная, чувствуя, что Шиён встала неподалёку, защищаясь одним куском никак не спасающей от правды маски. Железные прутья перил опасно выпирают острыми углами. Бора неотрывно пялится на них, положив на железки пальцы. – Так… Так что? – глухой низкий тембр нарушает повисшее безмолвие. Бора не успевает подумать. Её руки не слушаясь надавливают на острие перил – большой палец прорезает, из раны выступает капля крови. Взгляд Шиён намертво вцепляется в борины пальцы. – Позволь… – на удушающем выдохе говорит Бора, облизывая пересохшие губы. – Позволь мне проверить. Глаза Шиён ожидаемо загораются красным. Вперемешку с голодом в них видна безумная паника. Она ничего не отвечает, онемев от. От вида бориной крови. Бора поворачивается к Шиён, игнорируя гудящее в грудной клетке сумасшедшее сердце, протягивает к ней ладонь, и, выждав незначительную секунду, будто давая то ли себе, то ли Шиён время передумать и сказать хоть что-то. Остановить. Предупредить. Бора не понимает, что творит. Указательным и средним она бережно снимает с шиёнова лица чёрную маску, потянув за края, чтобы несмело коснуться большим кровоточащим пальцем бледных розовых губ и мазнуть по нижней крупными каплями горячей крови. Шиён не моргая пялится широко раскрытыми алыми глазами на Бору. Рот, вымазанный в красном, приоткрывается, Бора не убирает руку. В вечерней полутьме вместо обычных человеческих зубов блестят острые вампирские клыки. – Так я и думала, – слишком спокойно шепчет Бора. Шиён сражается с соблазном облизать кровь с губ. Сделать этого она не смеет. Только стоит, едва держась на ногах застывшей мраморной фигурой с тёплыми пальцами на своей щеке. И с пятнами горячей густой крови в непозволительной близости к появившимся клыкам. Бора внимательно за ней следит, пропадая в шуме грохочущего в ушах сердцебиения, и её не захлёстывает страх. Бора чувствует облегчение. Потому что Шиён сопротивляется собственной жажде, не двигается с места, не набрасывается голодным зверем. Шиён внезапно напугана сильнее, чем когда-либо сумеет напугаться Бора, завидев горящие ярким красным радужки. Бора щадяще убирает руку, пряча в карман пальто, сбивая стойкий запах крови, сводящий прямо сейчас Шиён с ума. Делает затяжку скуренной ожиданием наполовину сигареты – и на своём лице безошибочно ощущает острый, боязливый, чем-то детский взгляд потерянного и безмерно грустного одинокого вампира. – Ты собиралась мне рассказать? – начинает отсутствующим от эмоций голосом, стряхивая пепел. Шиён ничего не может ответить. Кроме почти беззвучного: – …Бора, я- Она, замолкнув, суетливо вытирает рот голыми запястьями, хаотично водя по всему лицу, силясь без остатка избавиться от запретно манящего привкуса летней крови. Обратно маску не надевает. Потому, что бесполезно, потому, что сил ни на что не остаётся. – Прости, – сдавленно просипела она, пряча лицо в ладонях. – Прости меня. – Приму за отказ, – её лживое хладнокровие – последняя брешь защиты. – Я не могла тебе рассказать. Не могла, – слёзы с шиёновых глаз не катятся, но звучит она в разы слёзней, будто уже впадает в истерику и плач. Бора знает, что это правда. Но Бора всё равно спрашивает, чтобы услышать эту правду вслух: – Почему? Что тебе мешало? Шиён вытирает несуществующую под глазами соль и поднимает голову, жмурясь и стыдясь, кусая больно и сильно бледные губы, где всё равно остались тусклые красные кляксы. – Страх потерять тебя. Бора задыхается. В зиме, в холоде, в бесконечных, непосильных для одной её чувствах к дрожащей напротив девушке, что ещё чуть – и станет её, Боры, погибелью. А Шиён хватает за шиворот истерика, с ней просыпаются прятаные глубоко, мучившие долгие месяцы слова и признания, которые она суматошно вываливает, не давая времени осознать: – Я ненавидела тебе врать, понимаешь? Мне было тошно от самой себя. И когда я видела, что ты мне не веришь, я думала – что самое время просто уйти, не мучить нас обеих. Но не получилось. Потому что ты… Ты такая упёртая. И я очень тебя полюбила. Сигарета валится с балкона вниз на улицу; что-то точно так же валится у Боры внутри. Она слушает спешную шиёнову речь, и её глубокий голос обволакивает, кружит голову, не позволяя найти нормальные, понятливые буквы и сложить их в слова. Бора молчит. Бора кричит внутри и в мыслях. Но молчит снаружи, терпя желание горячо и порывисто выдохнуть ответное: «Я полюбила тебя тоже». Шиён не поднимает головы и так же говорит в свои прижатые к лицу ладони: – Но… Но мне нельзя было. Я же… – она запинается; хрипло и надрывно заканчивает: – Я чуть тебя не убила из-за голода. Я… Осадком виснет несказанное: «я могу попытаться сделать это снова», на которое Шиён не готова. Она погружается в окружившую их тьму и собственную тишину без дыхания и стука сердца, дрожа, боясь, не плача, но бледнея, острея, как уже разбитый на осколки хрусталь. В своем безостановочном страхе причинить Боре боль – она не похожа на монстра. И на вампира, в том самом ужасающем смысле. Бора говорит, не делая шаг навстречу, но и не убегая прочь: – Ты не убила. Шиён плаксиво отзывается: – Да почему ты так спокойна? Бора противясь качает головой. Она не спокойна. Она просто знает, что рядом с Шиён – безопасно. – Почему ты не кричишь на меня? Почему ничего не отвечаешь? Бора?! – её голос скрежещет и срывается. – Тебе будет легче – если я разозлюсь и ударю? – Да. Бора фыркает. – Я не стану тебя бить, – всё равно уточняет она. Шиён в непонимании начинает дрожать сильнее, выглядеть жалостливей, меньше, тоньше, зимней. Бора не может больше терпеть желание её обнять. – Иди сюда, – Бора призывно раскрывает руки, упёршись поясницей об перила. Шиён поднимает на неё запуганный, мельтешащий беззвучными вопросами взгляд. – Ну же. Иди. – Не пойду, – шепчет она. Но глядит на борины горячие, раскрытые для неё руки по-другому голодным взглядом, начав мять в ладонях края белой футболки. Боре следовало бежать – подальше и быстро. Вопреки опасности Бора остаётся рядом и ласкает взглядом тёплых летних карих глаз, упрашивая подойти ближе и согнать ненужную дрожь. Шиён не совсем уверена, что заслуживает – Бора читает это по тому, как поджались бледные розовые губы. – Иди сюда, – терпеливо повторяет Бора. Во второй раз сдержаться Шиён не может. Она нерешительно двигается, подходя боязливой болезненной волчицей, топчется секунду на месте, на котором уже улавливает знойное дыхание, и когда Бора призывно выгибает бровь, маня небольшими ладонями к себе, Шиён падает, рушится, забирается под чужую одежду холодными руками и обнимает с таким отчаянием, что Бора ненароком начинает тихо плакать. Прижатое вплотную ледяное лицо пускает мурашки. Шиён прижимается ближе, зарывается в ткань шарфа, носом касаясь шеи, и Бора в ответ скрепляет руки на её плечах, поглаживая чёрные прохладные лохматые волосы. Бора не боится, когда губы Шиён лежат на её шее. Бора ощущает себя дома. – Я тоже тебя люблю, – на ухо шепчет Бора, следом целуя её в висок. Шиён издаёт сдавленный звериный вой. Цепляется за свитер Боры на спине, сползает ниже, падает, держится, поднимается выше, много трётся лицом об её горячую кожу. Не открывает глаз. Кусает губы, разрываясь внутри. Нежно касающиеся на затылке тёплые пальцы Боры согревают царящую в жизни Шиён зиму.        \        Бора отводит продрогшую от холода Шиён в квартиру, наглухо закрывая балконную дверь. Вялая Шиён в её руках хватается за талию и не отходит ни на сантиметр. Бора бережно снимает с неё маску, заглядывая в опущенные от стыда глаза и сухо целует в щёку. У изножья двуспальной кровати валяется смятое тонкое летнее одеяло. Бора снимает с себя пальто, шарф, небрежно кидает на пол, подцепляет одеяло и толкает Шиён на кровать, вынуждая лечь. Шиён послушно поддаётся, укладывается, и Бора ложится рядом, укрывая их обеих недостаточно греющим куском ткани. – Не бойся, – шепчет Бора, обводя пальцами лицо Шиён. – Я же тебя не боюсь. И ты не должна. Шиён сдавленно угукает. Забирает в свои ладони ладони Боры и греется, прикрывая глаза. Бора смотрит цветастым эмоциями взглядом на сжавшуюся около высокую Шиён и ненавидит, как тянет болью в груди. Перед ней Шиён впервые за долгое время настоящая настолько, что не заставляет вымученную улыбку касаться никак не хотящих улыбаться губ. Шиён молча лежит под боком. Не подбирается ближе – до сих пор относится опасливо. Неверяще. Не понимая ничего. Бора понимает чуть меньше, чем она, и, подвинувшись, чтобы исходящее от её тела лето нашло холод тела напротив, заговаривает: – Как давно ты… – запинается; не говорит умерла, говорит: – Стала вампиром. Последнее слово режет Шиён глубоко: она неконтролируемо всхлипывает, и звук тот приходит от старой жизни, потому что в новой – никогда из глаз не сорвутся слёзы. – Полтора года назад, – тише прежнего отвечает Шиён        Совсем недавно.        Бора сглатывает образовавшийся в горле ком. – И… И как это случилось? – Меня ранили в живот при попытке ограбления, – нехотя, но продолжает отвечать. – Моя смерть – выдалась на редкость скучной и обыденной. Смерть не бывает обыденной, – с сощуренным глазами думает Бора. Бора мягко забирает ладонь из шиёнова захвата и ползёт ею под одеяло. – Можно? Шиён кивает. Подушечками пальцев Бора скользит вниз до бёдер, стараясь игнорировать вновь захлестнувшую Шиён дрожь, и забирается под широкую футболку, укладывая ладонь на низ живота. – Выше, – шелестом подсказывает Шиён. Бора натыкается на мягкий и выпуклый длинный шрам. Так она окончательно понимает – всё сказанное с данной секунды будет правдой, которую она долгие месяцы желала. Правда, найденная, в реальности оглушает и заставляет хотеть забыть. – Было больно? – зачем-то спрашивает Бора, не убирая руки. Шиён неосознанно подставляется под касания, выискивая крупицы тепла. – Было страшно. И холодно. Бора дотягивается пальцами до поясницы и за спину прижимает к себе. Слабая Шиён упирается носом куда-то в ключицы, оставляя губами ветер и зиму. Её руки безвольно остаются между их телами, никак не решаясь обернуться вокруг. – Всё это время, ты… – Бора спускает с губ рваный вздох. Не знает, как закончить. Ей хочется спросить слишком многое: ты притворялась, что дышишь, что живёшь, что человек, ты видела меня как кого, как часто тебе хотелось меня убить, как много ты этому противилась, почему осталась существовать в этом мире, почему, почему… Шиён не в состоянии ответить на все вопросы разом. – Я очень любила жить, – Шиён начинает сама, говоря бездыханно в шею. – И… И восприняла всё как второй шанс. И сделала попытку быть той, кем являюсь. Но… Но всё оказалось гораздо труднее. На несколько секунд она замолкает, и Боре чудится – что рядом никого нет; ей чертовски чуждо и странно, когда под руками холод и в близости нет дыхания. Раньше с Шиён они вот так – напротив друг друга – подолгу не лежали. И Бора не думала, что выносить тишину рядом с ней намного сложнее. Шиён вяло дёргается, шурша волосами об подушку, напоминая о своём присутствие. Бора с силой сжимает её ладонью, надавливая на спину, касаясь губами её макушки, вдыхая слабый запах духов и вездесущий запах зимней чистоты. – Ты напомнила мне, как сильно я любила жить, – бесцветным, усталым, низким тоном заканчивает она. – И когда я была рядом с тобой… Мне казалось, что я жива. У Боры в уголках глаз щиплет солёный океан. – Ты мне снилась, – это единственное, что придумывает прошептать Бора. – Что? – С самой первой встречи. – И что это были за сны? – Они сводили меня с ума, – теперь Бора понимает, что шиёнов вампиризм к этому непричастен. Теперь Бора понимает что, видимо, влюбилась в неё с первого взгляда, но полюбила – после сотни. – И я уже могла догадаться обо всём. О тебе. Потому что тогда, на Хэллоуин… – Прости меня, – тихонько хрипит Шиён, не сдержавшись, и продолжает спешно и почти невнятно: – Я… Я была очень голодна, я впервые после долгого времени решила побыть с людьми, вести себя как раньше, выпить, поговорить, но ничего не получалось, тело отвергало всё человеческое, а потом я заметила тебя и… И сделала так, что я не смогла тебя забыть. Бора, глупая, окончательно став сумасшедшей, тому случаю в глубине души по-настоящему рада – иначе они бы никогда не пересеклись. – Ты можешь спать? – А? – от резкой перемены темы Шиён тускло поражается. – Спать? Да, могу. Мне это не нужно, но я могу. Бора приподнимается и падает обратно на кровать, но ближе, не оставляя никакого между ними расстояния. Бора втягивает Шиён в объятия. Утыкается лицом в её на макушке волосы. Горячо дышит, мечтая обогреть её всю. Шиён нерешительно, неосязаемо кладёт ладонь на талию, всё также свернувшись у груди, прячась, ненароком целуя то ключицы, то шею. – Я очень устала и хочу поспать, – Бора водит ладонями по голой коже Шиён под футболкой; её собственная покрывается мурашками. – Только обними меня покрепче. Шиён слушается. Обвивает руками, льнёт плотно кожей к коже, срывая оставшееся безмолвным я скучала по твоему родному холоду. Бора ощущается как лето, и Шиён, касаясь её, – не боится обжечься.