август посреди октября

Они просыпаются вместе на следующее утро. Самым первым, открывая глаза, Бора видит приоткрытые в молчаливом вопросе бледные розовые губы, поднимая взгляд – смотрящие на неё потухшие красные глаза, смущённые и настороженные. – Хэй, – выдыхает Бора, понимая, что всю ночь её руки лежали на шиёновом под футболкой теле. – Хэй, – голос спросонья ниже, чем обычно. – Как долго ты вот так на меня пялилась? – Несколько часов. Я… Проснулась на рассвете. – А сейчас сколько? – Десять. – Мы пропустили первую пару, – Бора криво улыбается. Шиён коротко кивает и замолкает несмышлёной маленькой волчицей, смотрит зашуганно, будто ожидая в любой момент крика. В запутанные ночные, пахнущие снегом и звёздами волосы Бора запускает вялую ото сна ладонь и поглаживает Шиён по голове, пока Шиён смешливо раскрывает оробелые глаза, не зная, куда деться. Всё очень странное и непривычное. Чтобы вместе проснуться – нужно вместе заснуть, и Бору до истеричного смеха поражает, что она спокойно уснула в объятиях изголодавшейся по человеческой крови Шиён, что в первую встречу собиралась её убить. И поражает ещё то, что всегда надменная, безмятежная и хорошо скрывающая свои эмоции Шиён, волнительно замирает под касаниями Боры, смотрит доверительно и в то же время неверующе, становясь ещё менее похожей на вампира. У Боры в сознании вампиры всегда ассоциировались с чем-то гнусным и отвратительным. Шиён утром похожа на засыпанного снегопадом ребёнка, которого из снегопада спасли, отряхнули, прижали к горячему телу, бессловесно пообещав отвести домой. Бора не может её бояться. Бора только может потянуться к холодным губами и оставить на них тепло. – Подожди, – суетливо шепчет Шиён, не отстраняется, но и на поцелуй не отвечает. – Ты мне ничего и не сказала. То есть… после того… – Что я должна сказать? – Бора обратно падает на подушку и любуется шиёновой красотой в серости комнаты. На улице скорее всего идёт дождь, потому что через шторы никак не просачивается солнце. – Тебе правда нечего мне сказать после того, как ты узнала, что… Что я вампир? – она говорит это как диагноз смертельной болезни. Бора продолжает гладить Шиён по растрёпанным волосам. – Думаешь, я не замечала все эти твои странности? – Бора фыркает. – Замечала? – тихонько бормочет Шиён. Бора терпит желание ущипнуть её за щёку. – Из тебя ужасная лгунья. Пристыженная Шиён отворачивается лицом в подушку, и Бора надавливает на её подбородок пальцами, поворачивая к себе: – Послушай, я не говорю, что это нормально и меня никак не беспокоит. Потому что. Ну. Я взаправду тебя первое время жутко побаивалась, но потом узнала получше, провела с тобой время, достаточное, чтобы начать что-то подозревать. То есть… Мне кажется, я уже давно всё поняла, просто не хотела верить. И уже тогда как-то со всем смирилась, приняла, поэтому… Бора не знает, как закончить. Поэтому давай сходим на какой-нибудь дурацкий фильм чтобы моё «скучаю по тебе» немного успокоилось. Поэтому давай на весь день останемся в твоей холодной квартире и будем разговаривать. Поэтому давай просто поцелуемся и не будем ни о чём плохом вспоминать. Поэтому просто скажи ещё раз, что любишь меня, чтобы я наконец заплакала как маленькая девчонка. Шиён от неё не требует продолжения – она ледяным носом по-кошачьи тычется в шею и дрожа прижимается вплотную, уже смелее обнимая, касаясь лопаток, греясь об знойную августом спину. – Мне никогда в жизни не везло, как повезло после смерти с тобой. Бора срывается на громкий звонкий смех, пусть в груди у неё безбожно давит и болит.        \        – У тебя что, совсем нет ничего из еды? – наклонившись, Бора заглядывает в холодильник, ведя себя в чужой квартире очень по-хозяйски. Она возмущённо оглядывается на Шиён, захлопнув дверцу. – Мне не нужно, – оправдываясь лепечет она, встав на расстоянии, закутавшись в тонкое взятое с кровати одеяло. – Но я могу заказать что-нибудь, если ты голодна. Бора кусает изнутри щёку, скрывая порыв подлететь к Шиён и попытаться без толку её вновь согреть. Или обнять, сжав руками лицо, смотря в смущённые и сонливые глаза. Шиён топчется с босой ноги на босую ногу, и Бора, цепко, внимательно осмотрев её, приказывает: – Оденься. – Что? – Я смотрю на тебя полуголую и мне самой становится холодно. – Извини. – Ты всегда так ходишь в квартире? И всегда открываешь окна? – Да, – поникшая Шиён опускает голову вниз, прижав подбородок к ключицам. – Просто… Просто я пыталась раньше греться обо всё. Но не помогало, и я… и я перестала пытаться. – Пугливый маленький вампир, – подначивает Бора, и Шиён озадаченно вскидывает подбородок. – Я совершенно не понимаю тебя, – жалостливо тянет Шиён. – Взаимно, – усмехнувшись, Бора отходит от холодильника, упирается ладонями о тумбочку, глядя на Шиён. Раненный вчера палец саднит. Вероятно – вновь кровоточит. Бора понимает это с опозданием. И когда она опускает на свою руку взгляд, Шиён, неуверенно и виновато, просит: – Можешь вымыть руки и заклеить пластырем? Она плотнее кутается в плед, и её карие глаза на мгновение загораются алым. Бора суетливо прячет ладонь за спину, будто это спасёт от запаха крови, к которому очень чувствительна Шиён.        На протяжении ночи она терпела этот запах? Насколько он невыносим для неё? Как много она противилась искушению слизать кровь с бориных пальцев, когда она касалась её лица?        – Прости, – и её извинения звучат слишком искренними. – Я не подумала. Сейчас. Где у тебя ванная? Шиён кивком указывает прямо. Бора поспешно идёт по направлению, обходя очень осторожно застывшую в одной будто восковой позе Шиён, и не боясь, что на неё накинуться – боясь, что Шиён станет намного хуже, чем сейчас. Полубегом Бора закрывается в крохотной ванной и судорожно вымывает с мылом руки, найдя в белоснежном навесном шкафу (Шиён живёт в белизне, и понятно, почему теряет себя) пачку пластырей – откуда у неё вообще аптечка? Вампиры ранятся? Болеют? – и с трясущимися руками, потому что эмоции понемногу берут вверх над бориной рассудительностью, выходит из ванной. Шиён сидит на самом краешке стула с чашкой дымящегося кофе и в пушистом бежевом худи. – Почему ты можешь пить кофе? – сразу спрашивает Бора, садясь напротив. Её мятая одежда выглядит неряшливо после целой ночи прижимающейся вплотную ворочающейся Шиён. Шиён на неё не смотрит, но и не пьёт, смотрит на дым от кофе, поджимая губы. – Я не могу, – бессильно отвечает она. – При жизни, – это даётся ей с трудом, но в то же время с каким-то облегчением, потому что больше не вынуждена врать, – я любила кофе. И не могу отказаться, даже если потом мутит. Боре радостно и грустно от правды. Она не тешила себя глупыми надеждами, что когда Шиён всё раскроет – станет легче, проще, понятней, и чувства к ней перестанут быть штормом и смерчем. И Бора сидит напротив по-прежнему печальной зимней Шиён, будто не было ночных поцелуев и бессознательного повторяемого шёпота на грани сна я тебя не боюсь, всё хорошо, и ей кажется, что они крутятся на мёртвой точке, что правда у Шиён выдавленная силком и что легче никогда не станет, ведь Шиён никак не может Боре поверить. Бора отказывается и дальше терпеть шиёнову молчаливость со скрытностью. Она откидывается назад на спинку стула, скрещивает на груди руки и нечаянно резко спрашивает: – Что такое? – Ты о чём? – Если тебе так плохо быть рядом со мной сейчас, скажи, я уйду, – обижено шипит Бора. В конце-то концов, Бора приняла, что Шиён вампир и не закатила истерику, и она заслуживает, чтобы ей смотрели в глаза. Шиён подскакивает на стуле и роняет чашку, расплескивая горячий кофе по голым ногам. Она не вскрикивает от боли, она с отчаянным прошу, не уходи пялится на Бору. – Мне нет, – мягко умоляет она. Бора уже не слушает. Вскакивает со стула с громким скрежетом, оказываясь рядом с Шиён в считанные секунды, чтобы схватить за запястья, подняв безвольную Шиён на ноги. Она волнуясь тараторит: – Ты же обожглась! Ожог останется! Почему нельзя быть аккуратнее. – Мне не больно, – выпаливает Шиён, неосознанно перехватывая ладони Боры и держась за них, будто собирается упасть. На коже ног красное пятно от кипятка вмиг пропадает, оставляя за собой привычную бледность. Бора со свистом втягивает воздух, ощущая себя полной дурой. Конечно, Шиён не может пораниться. Она не живая, чтобы оставались раны. Избавиться от переживания за неё всё равно невозможно. – Ненавижу тебя, – несерьёзно на эмоциях бормочет Бора. На этот раз, словно издеваясь, Шиён верит Боре. Никнет, мрачнеет, слабо тянет свои руки. Пропавшее надолго время желание Шиён избить появляется, и Бора несдержанно рычит: – Да, блять! Почему ты принимаешь на правду такие слова? Конечно я не ненавижу тебя, идиотка.        Я вчера сказала, что люблю тебя, ты уже забыла?        Она сильнее сжимает ладони Шиён, так, что могли бы появиться синяки. Шиён продолжает выглядеть как заплаканный, потерянный в толпе ребёнок, и ошеломлённо моргает, а Бора до болезненно скучает по той самоуверенной и улыбчивой Шиён, которая не вздрагивала от любого порыва ветра. Шиён нужно время, чтобы заново собрать себя, и Бора – скрипя зубами – готова подождать. Она готова ждать, даже когда покачивающаяся от бессилия Шиён по привычке шмыгает носом – за полтора года некоторые человеческие вещи до сих хранятся внутри – и так раздражающе, но до заставшего в груди сердца наклоняется, упав лбом на плечо. Бора вздрагивает, не отталкивает, а прижимает за спину ближе. – Мне всё кажется, что происходящее со мной в последние дни очень мучительный сон, – шепчет Шиён в шею. – Потому что я боюсь однажды открыть глаза и не обнаружить тебя рядом. Не обижайся, пожалуйста, что я такая. Ты ведь… осталась со мной, а я… очень для всего слабая. Но я перестану. Скоро. Бора хочет закусить губу, чтобы стыдливо не зарыдать, но страшится прокусить до крови. Она вымученно молчит, чувствуя лёгкий вес от шиёнова тела на себе. – Я могу постоять так подольше? – Можешь, – сдавленно говорит Бора. – Мне сегодня никуда не надо, так что… – Спасибо. Бора кожей чувствует шиёнову улыбку. Касаясь её затылка, ладонью скользя по тату, Бора ощущает – надуманно или взаправду – что Шиён совсем на немного, но согрелась.        \        Шиён заказывает еду, и Бора ест молча, поглядывая на такую же молчаливую Шиён, и ей лезут в голову какие-то дурацкие мысли: если она настолько проголодалась за полдня от выматывающих чувств, насколько голодна Шиён. Потом они вместе лезут под тёплое одеяло, которое Бора вынудила достать, и Бора путает ноги с оголёнными ногами Шиён, своим существованием становясь как солнце. Бора берёт её руку и прислоняет к своей. Ладонь к ладони. Её пальцы едва достают до середины пальцев Шиён. И тогда Бора шепчет одно: расскажи что-нибудь, и Шиён говорит одно слово, за ним второе, третье, говоря не прекращая, понимая, что от неё ждут. Неотрывно Бора смотрит на шиёново лицо, неудачно справляясь с желанием её целовать. Горячий поцелуй на скуле, ниже на щеке, на родинке у подбородка, уголок губ, бледный лоб, прикрытые в тусклом смехе веки. Глаза Шиён тухнут и снова солнечный меркурий – коричневый и очень тёплый. У Боры влюблённое сердце бешено бьётся в груди, и на стук Шиён отзывается, кладя на грудь вторую ладонь, слушая как колыбельную. И говорит. Признаётся во всём, в чём не могла никому никогда признаться. – Тогда меня обожгло серебро. Да. Меня… Может поранить только оно. Пластыри лежат в тумбочке просто так. Я не пользуюсь. – Я никогда не, не… охотилась. Ни на кого не нападала. Кровь пила донорскую. – Её находила женщина, что обратила меня. В больнице, когда я почти умерла. Она потом сказала, что… Что почувствовала во мне стремление жить. – Нет, не жалею. Иногда казалось, что это хуже смерти. Но я встретила тебя и начала исполнять свою мечту. Просто иногда очень скучаю по тому, как была человеком. – Да, я пошла на музыкальный после случившегося. Не хотела и после смерти безропотно слушаться родителей. – Всего один раз! Это было глупо. Не знаю, зачем я решила пить кровь в стаканчике для кофе перед всеми. Наверное, чтобы голод не ломил тело так сильно. – На Новый Год… Возникли проблемы с донорской кровью, и я уже давно не ела. И всё ещё плохо справляюсь с жаждой. Прости. Это сложно тебе говорить. – Бора, пожалуйста, хватит меня целовать, я и так слабо соображаю. – Тату? Я сделала их до. Новое, я думаю, больше сделать не смогу. – Чего? Нет, у меня нет никаких суперсил… – Что насчёт бессмертия? – на выдохе произносит Бора. – А что? – шиёновы глаза хитро сощурились. У Боры всё сжалось внутри. Этот её взгляд. Этот самый её взгляд. – Переживаешь, что не сможешь провести со мной всю жизнь? Бора несдержанно целует Шиён в губы. – Это можно же считать суперсилой, – её горячий шёпот обжигает между поцелуями. Шиён думает, что Бора опаснее серебра; ожоги после неё не сходят. – Так что? Шиён прижимает к припекающим августовским солнцем губам такую же жаркую августовскую руку. У Боры от сбившегося дыхания краснеют щёки. – Никаких суперсил, – смех Шиён тихий и хриплый, но Бора любит в данную секунду его сильнее любого другого смеха. – Я не старею, но и жить вечно не буду. – Это… Как? – Тело не вечно, – рассказывая об этом Шиён держит на лице полуулыбку. – Этот немного жестоко. Типо… Ты не человек, но и быть как киношный вампир не можешь? Бора беззвучно произносит «это отстойно», что Шиён читает по губам, и вместо того, чтобы погрузится в мрак, вновь негромко смеётся. – Некоторые могут. Какими-то способами. Я не узнавала. И никогда не встречала других. Кроме той, кто обратила меня. – Какой гуманизм. – Ты вредная. – Да, ты говорила, помню. На этот раз не сдерживается Шиён и льнёт с поцелуем, чувственно сжав обеими ладонями смеющееся лицо Боры. Это так спокойно, думает Бора, перебираясь руками на холодную талию, забравшись под пушистое худи, так спокойно лежать под сумрачным светом с улицы и говорит наконец-то обо всём без утайки. Весь страх бесследно исчезает, вместе с призрачной болью от давно зажившего укуса.        \        Спустя неделю бесконечных встреч в телефонных звонках и сообщениях поздней ночью Шиён возвращается в университет, и причина Боре не до конца понятна – чтобы быть поближе или чтобы прекратить гложущее её одиночество в стенах узкой душной, но ледяной квартиры. Во время тех самых звонков, чаще всего после шести вечера, когда уставшая Бора идёт к остановке через засыпавшие снегом не почищенные дороги, она спрашивает: – Ты сможешь это вытерпеть? – конечно, она говорит про неутолённую по крови жажду. Голос Шиён звучит мягко, но от холода осипше: – Мне тошно быть запертой, – если я хочу продолжать жить тут, так, с тобой, я должна вытерпеть. Бора понимает и кивает. – Тогда. Увидимся завтра? – Увидимся.        Шиён отказывается быть зависимой от крови, но становится зависимой от тепла знойного августа. Вампирам чувствовать тепло важнее, чем чувствовать сытость.               \        Раньше – те дни, когда Бора пряталась с Шиён по всем углам университетских коридоров и неловко ходила на неловкие нечастые свидания – Шиён никогда не была слишком тактильной. Она будто всегда ждала разрешения, подтверждения, блеска в бориных глазах, её руку в своей, её шуток, показывающих, что всё хорошо. Бора ощущает перемену тут же, когда Шиён во время первой пары забегает хлёстким ветром в зал для практики и просит смущённую от недоумённых взглядов однокурсниц Бору выйти к ней. Шиён за руку уводит Бору ото всех подальше, и у Боры заранее начинает зудеть ожиданием кожа. – Хэй, – на её лице нет маски, но есть привычный макияж, и она изгибает губы накрашенные красной помадой в лучистой улыбке, а Бора смотрит на неё, упивается, потому что видела Шиён беззащитной и прозрачной, поэтому осознает как дорого – её счастье. – Хэй, – вторит эхом Бора. – Ты что-то хотела? Улыбка Шиён сменяется на лукавую, она наклоняется к Боре, задерживаясь от лица на крохотном расстоянии. – Увидеть тебя. Бора бесшумно сглатывает от волнения и глубже втягивает запах чужих духов. – Не против, если поцелую? – Шиён оглядывается по сторонам, убеждаясь, что они одни в тени безлюдного коридора, когда неподалёку шумят звонкие голоса. Бора бы согласилась, даже будь они посреди толпы. Шиён гладит Бору по щеке холодными пальцами и тянется вперёд, навстречу, неуловимо трогая лёгким поцелуем. Бора неосознанно сжимает край её расстёгнутой куртки в безотчётном желании прижать ближе, душнее, плотнее, и стыдливо выдыхает порывистым полустоном, когда Шиён оглаживает острую линию челюсти, мягко прикусывая губу. Бора ни разу не целовалась с ней настолько открыто. И её не беспокоит – волнуют до дрожи лишь пальцы сжатые собственной рукой и по-родному прохладные сухие губы. С улыбкой Шиён отстраняется, заглядывая в глаза. И Бора целует её снова. – Ты скоро верн- А. Ой. Простите. От раздавшегося рядом голоса Шиён пугливо отскакивает. Застывает на месте. Бора облизывается и глядит через шиёново плечо на смущённую Гахён, что вылупилась на них удивлёнными круглыми глазами. – Скоро подойду, – безмятежно говорит Бора, сдерживая смех. У Шиён слишком милая и забавная реакция. Гахён спешно убегает обратно в зал для практики, Бора тянет на себя Шиён за шарф и издевательским тоном спрашивает: – Пугливый маленький вампир чего-то снова испугался? – А всё нормально? – изумлённо шепчет она, выискивая ответ в бориных глазах. – То есть… Тебе нормально, что нас заметили? Бора хмурится: – Должно нет? – Эм, ну… Ты же вроде как всегда старалась наши, – она тут же себя исправляет: – Меня скрывать. Бора хмурится сильнее. – Я не права? – Шиён озадаченно клонит голову к плечу и отходит на полшага, и Боре это расстояние кажется Атлантидой, которое скорейше нужно сократить. Она не сокращает. Ещё раз облизывает губы, думая, что очень хочет запереться вместе с Шиён в комнате и забывая про дыхание безумно её целовать везде, и как-то ворчливо, недовольно, будто пойманная врасплох говорит: – Я не скрывала, – это наглая ложь, – я просто не была уверена. И. И не желала перед всеми выставлять. Шиён смотрит очень проницательно и будто в душу, Бора ёжится, чувствуя нарастающую вину. Потому что. Потому что, конечно, Шиён всё замечала, конечно, она знала, что Бора не просто так заталкивала в пустые аудитории, редко целовала возле кампуса, а в кафетерии вовсе вынуждала себя не касаться шиёнову фигуру взглядом. – Значит, я неправильно поняла, – её голос никак не обвиняющий или расстроенный, но она понимает, что Бора недоговаривает, и позволяет при этом продолжить маленький спектакль. Бора видит отражающееся в тёмных глазах Шиён понимание, от которого тошно. Наверное, Бора лишь сейчас осознаёт, насколько было трудно Шиён эти месяца. И она выпаливает, привстав на носочки и уткнувшись в холодный шарф: – Теперь не буду скрывать. Теперь я уверена. Одежда Шиён пахнет порошком, чистотой, снегом и остывшим солнцем. Её не сразу положенные на чужую худую спину ладони пахнут шампунем бориных волос и кремом для лица. Бора мечтает уснуть в этом запахе на целую вечность, зная, что не зазорно будет закончить жизнь – перед этим её с Шиён прожив – чувствуя вокруг, на себе, в себе, под венами, её запах. И в её ласковых и нежных, дрожащих то ли от счастья, то ли от страха этого счастья лишиться объятиях.        \        К полудню Бора выпархивает из зала для практики измотанной, хватает на пути рюкзак и спешно спускается по лестнице вниз, надеясь отыскать Шиён до того, как она займёт место в кафетерии в кругу не-друзей, и даже не знакомых. Они сталкиваются у самой двери и Бора тупо отпрыгивает назад, ловя взглядом шиёнову усмешку. – Ты куда? – она держит в увешанных кольцами руках вездесущий стаканчик с кофе. Бора не удерживается и говорит: – К тебе. Пока Шиён растеряно и по-прежнему чертовски мило моргает, кусая от смущения изнутри щёку – Бора выучила её повадки, потому что знать о шиёновом смущение по красным скулам невозможно, – Бора крепит тугой хваткой на её запястье пальцы, едва обхватывая полностью, и принуждает идти следом через редеющую толпу студентов (все они столпились в большем у стола с выдачей еды). Бора углядывает сидящих у окна, под удивительно для декабря ярким солнцем Юхён с Минджи и беззаботно им махает, целенаправленно идя в их сторону. Шиён покорно подаётся следом, и когда Юхён с Минджи замечают за её спиной Шиён, – они мгновенно меняются в лице. И готовятся засыпать градом вопросов. Шиён неловко плюхается на скамейку, Бора медленно присаживается рядом. Их пальцы под столом переплетены. – Привет? – начинает Юхён нерешительно, с интересом пялясь на Шиён, что одаривает девушек вежливыми приветственным взглядом. – Мы с тобой, кажется, лично не знакомы. Я Юхён. – Шиён, – она нервно сжимает борину руку, и Бора в ответ гладит острые костяшки подушечкой большого пальца, наблюдая за постепенно приходящей в обыденное безмятежное состояние Шиён, когда любое она выдерживает с бесстрастием и холодом. Как по щелчку – Шиён вытягивается, поднимает подбородок, одобрительно улыбается Юхён, на Минджи смотря как на старую знакомую и с виду неколебимый озёрный лёд; но выдаёт на мгновение дрогнувшая челюсть. Не так просто сразу кинуться в гущу, в общение, в то, как окружают кольцом люди, и Бора взаправду, искренне поражается, как, как Шиён выдерживает всё. В затянувшемся неловком молчании одна Юхён силится оживить беседу: – Бора, не хочешь с нами сгонять на выходных к морю? От Минджи слышится ненароком оброненный раздосадованный вздох в кромку бумажного стаканчика с чаем, и Бора считает это – красноречивым ответом. – Нет. Спасибо. У меня полно своих дел. – Ладно, – тихо бормочет Юхён и утыкается в тарелку с рисом, ковыряя вилкой мясо, хаотично придумывая темы на поговорить. Бора, на самом деле, не до конца приняла и поняла причину импульсивно притащить за общий стол, где они, безмолвно договорившись в самом начале первого года, обедают, и поставить всех в неуютное, скованное положение. Но ей нравится, как блестят меркурием глаза Шиён под лучами солнца, какая улыбка у неё на припухлых губах, как она касается своими плечами плеч Боры, неосознанно сидя вплотную близко. И нравится, что она может держать Шиён за руку на виду у сотни студентов. – Позволь спросить, – Минджи опускает чай на стол и смотрит прямиком на Бору, и Юхён рядышком обеспокоенно закрутилась, взглядом умоляя словно: «Не надо. Ты же спугнёшь». – Спроси. Минджи беззлобно усмехается. – Ты и Шиён, – она кончиком длинного ногтя указывает влево, – вы… – Мы встречаемся, – прерывает Бора. Под боком Шиён осязаемо вздрагивает и поворачивается на Бору с треснувшей маской безразличия: – Да? – Да, – твёрдо и уверенно, с неудачно скрытой полуулыбкой. Шиён пристально на Бору смотрит, гадает, читает в глазах правду, и они застывают вот так – глядя друг на друга посреди битком забитом кафетерии, – на несколько секунд, вязнут во времени. На шиёновом лице изумление скоро сменяется флегматичностью. Бора чувствует её дрожь своей рукой. И ещё раз, для закрепления, ей улыбается кратко и искренне, наконец отвернувшись к внимательно за ними наблюдающими Юхён и Минджи. – Да, – после долгой паузы отвечает Шиён. – Мы встречаемся. – Я не об этом хотела спросить, – Минджи беззвучно смеётся, и Шиён как-то чуть заробевши незаметно прикусывает нижнюю губу. – Но думаю уже неважно. Бора пожимает плечами, топит растущее внутри счастье, чтобы не вырвалось стыдливо наружу, и отговаривает себя от безрассудного поступка – потянуться к Шиён и поцеловать прямо тут. Но Юхён сверлит её тяжёлым, нетерпеливым взглядом, молчит, потому что болтать о всякой чуши в компании едва знакомой девушки себе не позволяет, и Бора знает – видит по ставшему довольным лицу – что Юхён уже напридумывала множество вопросов и шуток, и ждёт, когда сможет их произнести. Бора заранее бесится, и, бесформенно поговорив десять минут с Юхён о другом, под пронизывающим вороватым шиёновым взглядом она спешно встаёт и спешно прощается, уводя Шиён за собой из кафетерия. Они выходят на улицу, в спешке позабыв кофе на столе. Бора в одном бежевом свитере, Шиён в белой заправленной в брюки рубашке, с открытым для зимнего ветра затылком. Холод для Шиён неощутим, она привыкла к нему изнутри, но Бора скоро начинает дрожать и делать вид, что ей совсем не холодно. Из заднего кармана достаёт сигареты, Шиён немо следит за путём чужих рук и прячет в уголках глаз волнение, осуждение, радость, смущённую и пылкую. Бора выдыхает дым в тучное серое небо. – Мне вот интересно, – Шиён делает шаг поближе, и на руках от её стойкого, холоденного мороза, табуном вскакивают мурашки. И от её голоса, мягкого, бархатного, зазывного и на улице звучащего парадоксально громко – мурашки уже чертят линии вдоль по всему телу. – М? – Бора вгрызается в фильтр мятной сигареты, только бы выдержать. Выдержать её. – Когда мы успели начать встречаться? Бора давится собственным нечаянным полусмехом. Поднимает на Шиён голову и втягивает мятный привкус табака: – Ты можешь выбрать любую дату с тридцать первого октября. – Хэй, – Шиён ломит к переносице брови, возмущаясь. – Хочешь всё по официальному? – голос у Боры едва насмешливый, но сердце в груди стучит очень честно и болезненно. Она получает от Шиён кивок и упрямый, ожидающий, категоричный взгляд. Задолго до Бора думала какими словами скажет то, что позволит безбоязно называть безбожно прекрасную, вместе с тем ужасную (потому что ужасают чувства, которые она вызывает) Ли Шиён своей. И Боре казалось просто и обыкновенно, совсем не волнительно, без тремора в руках или красных щёк произнести один вопрос. Но в конце концов у Боры трусливо, подростково дрожат руки и обветренные ветром щёки стыдливо розовеют. Шиён близко, вплотную, рядом, у неё закатом пахнут волосы, приятно пахнет косметика – чем-то уловимо ванильным – и от белой, полупрозрачной рубашки веет знакомыми духами. Её взгляд немножко робкий, скрытный, обеспокоенный, тревожный, и её длинные, красивые бледные руки замирают в воздухе, будто очень хотя накрыть борины ладони, но не накрывают. Потому что Шиён – зиму умножает вдвое. И Бора неправильно паникует осознавая, что она, Шиён, космическая, внеземная, рождённая золотой звёздной пылью, с широкой обогревающей изнутри улыбкой, и умершая, рождённая вновь зимой, холодом, октябрем и беззвёздной ночью, она – размякает в объятиях, уязвимо пряча лунное лицо в шею, и для Боры открытая непомерно сильно, доверив всё; и самоё тёмное, и самое светлое. Дыхание застревает в горле. – Эм… – шёпотом. Бора нервно вертит в пальцах тлеющую сигарету. Говорить Шиён «давай встречаться?» или «будешь моей девушкой?» кажется неверным. – Ты была права. – Чего? Ты о чём? Бора кидает наверх, на Шиён, наполненный летом взгляд: – Я правда переживала, что не смогу прожить всю жизнь с тобой. – А? Шиён выглядят такой по-детски растерянной, что Бора мигом выкидывает сигарету и хватает обеими ладонями обе ладони Шиён, начав суматошно греть дыханием, своей обжигающей августом кожей. Бора, пусть не знает, как выглядит Шиён, когда собирается плакать – но то, какой она застыла над ней, это точно оно. То выражение. То выражение, с которым Шиён плачет. – Ты же не против, если я проживу её с тобой? – в холодные руки вышёптывает Бора, пока Шиён сверху вниз смотря потеряно моргает. И прекращает. Красные губы сжимаются в тонкую полосу. Следом Шиён, до скребущего, натягивающегося ощущения в груди, доверчиво упирается подбородком в макушку карамельного цвета, вырвав руки и положив их на плечи. Шиён до удушливого крепко обнимает Бору за шею, и Бора не пытается выпрямиться, а обвивает вокруг талии руки в ответ, становясь меньше и меньше. Шиён сдавленно шепчет, что: – Угу. Не против.