август посреди октября

Шиён наклоняется для поцелуя в плечо, и Бора улыбается, зарываясь пальцами в её чёрные растрёпанные волосы. Они полусидя смотрят вечернее шоу про дома с призраками с выключенным светом, Шиён лежит на её плече, целует лицо холодными, ожигающими зимой губами: щека, скула, нос, родинки, нечаянно касается дрожащих ресниц. Бора задерживает дыхание. Поцелуи трепетные и нежные, очень осторожные, по-прежнему боязливые. И каждый поцелуй – рваный, хриплый выдох на покрытую мурашками кожу. Бора ловит второй рукой ладонь Шиён и прижимает куда-то к сердцу: – Не нужно притворяться, что ты дышишь. Чёрные волосы прикрывают лицо. Шиён замирает, спустившись пониже, скрывшись из поля зрения, стыдливо вдыхает – громко, вздрогнув – и наступает тишина. Голоса из телевизора разбавляют взаимное безмолвие. – Так проще, – шепчет Шиён, медленно распрямляясь. – И тебе, и мне. – Ты же притворяешься. Наедине со мной не нужно. Шиён пытается отвести всё в шутку: – Наклонности к некрофилии? Вместо того, чтобы закатить глаза или фыркнуть, Бора прижимается головой к виску Шиён и переплетает их пальцы. У Шиён в кольцах, у Боры – в солнце и лете. – Ты – это ты. Незачем делать вид, что ты человек, если я уже знаю, что это не так. Я приняла тебя настоящую. Оставайся ею же. Несколько секунд Шиён ничего не отвечает, Бора продолжает смотреть шоу, ощущая дрожь её холодных рук, и позднее – губы у уха. Подскакивает, когда Шиён низко и бархатно говорит: – Ты такая чудесная. Я люблю тебя. Краска заливает лицо. – Не делай так! – она, смутившись, отпихивает от себя усмехающуюся Шиён и начинает злиться. – Слащавость тебе не подходит. – Конечно, – саркастично тянет Шиён, блеснув игривым красным в чёрных глазах. Бору бьёт привычная, влажная дрожь, и она показушно отворачивается, силясь восстановить спокойствие. Шиён укладывается головой на её бёдра. Никакого спокойствия не будет. – Эй, – Бора, слабо возмущаясь, всё равно опускает ладонь на тёмную макушку и непроизвольно пропускает пряди сквозь пальцы, зачарованно наблюдая. Шиён на её ногах сладостно заурчала, довольно уткнувшись носом выше коленки. Настроение Шиён меняется чаще, чем погода в конце зимы – секундой раннее она выглядела так, будто хочет заплакать (но, конечно, просто-напросто не может), и мгновением погодя уже намеренно издевается, лезет ближе, касается там, где всё отдаётся электричеством, дразнит и противоречиво своей холодной кожи греет. Окна в её квартире наглухо закрыты. Голос Шиён не напоминает ветер, режущий, примятый снег, болезненный хрип. Он мягкий, сонливый, вечерний, разнеженный, и Бора им хочет укутаться, крепко засыпая. – Мне так удобней, – тихо, не заглушая телевизор. – И чем я к тебе ближе – тем мне теплее. Бора касается кончиками пальцев тонких линий тату на затылке. – Я слышу, как быстро бьётся твоё сердце, – через приглушённый смех говорит Шиён и чуть оборачивается, ловя Бору врасплох – это до нелепости влюблённое выражение лица. – Мои слова так на тебя влияют? – она издевается, шутит, скрывает хрупкую надежду. И улыбается ярче полярной звезды – когда Бора осторожно кивает, заглядываясь на изогнутые в полуулыбке обнаженные бледным розовым без помады губы. Шиён без косметики для Боры как какое-то откровение. Настоящая, близкая, своя, пахнущая правильной чистотой. Выглядит как ребёнок чаще прошлого, но сменяясь на обыкновенную своей сущности хищную волчесть – удивляет в стократ. Её глаза круглее, брови редче, кожа светлее, родинок рассыпано везде, на лоб лезут не уложенные волосы, и губы – эти привлекающие всегда внимание губы – трогательные, тонкие, сухие, на вкус зубная паста и цитрусы. Такую Шиён сложнее поутру отпустить, чтобы, собираясь, уходить на промёрзлую улицу по пути к забитой остановке. Второй раз Боре никак не сказать Шиён «я люблю тебя». Она молча лезет к ней с неуклюжим поцелуем, притягивает за затылок, и Шиён с радостью поддаётся, поднимается, хрипло смеётся, кусает мягко за нижнюю губу, оставляя скорые отпечатки своих рук едва под свитером, там, у спины. Бора стонет в её губы. Шиён сдавленно ругается. Шиён давит на плечи, будто хочет завалить назад, под себя. Но останавливается. Почти сидит у Боры на коленях. – Кхм, – смущённо выдает Шиён и переползает сбоку, усаживаясь рядом. Бора не удерживает разочарованного вздоха. – Завтра рано вставать, – оправдывается. Бора думает, что: «Несколько лишних минут поцелуев нам бы ничем не помешали», и говорит, что: – Ты меня убиваешь. Шиён хитро и как нашкодивший ребёнок улыбается: – Уж лучше так, чем… Бора затыкает её – встав и выключив телевизор, пойдя тут же в спальню.        Всю ночь она не отпускает Шиён из объятий.               \        Прежние мокрые, липкие и бесстыдные сны оставляют расплывчатую дымку воспоминаний. Боре ничего такого не снится; Боре не снятся острые клыки у вены на шее, ласковые руки на бёдрах и животе, ощущение доверчивых крепких объятий, порывистых, ломких, до затаённого от беспокойства дыхания согнать безропотность Шиён. Боре не снится Шиён – потому что Шиён везде рядом. Её вокруг настолько много, необъятно, непомерно, что в пору задохнуться, потерять себя, раствориться в чувствах, позволить увести себя на казнь за возможность улечься головой на её грудь, без толку вслушиваясь в тишину сердца. Её много – и с тем наравне недостаточно. Бора ею никогда не насытится. В стенах университета они вместе – Шиён заглядывает на репетиции, приносит чай и купленные неподалёку в забегаловке бургеры, Бора по вечерам втихую слушает её игру на фортепиано, чтобы позднее вместе пойти к остановке и разъехаться каждая к себе (очень часто Бора не выдерживает и запрыгивает в чужой автобус), порознь они вместе засыпают за ленивым и сонливым телефонным разговором, и Бора чувствует её присутствие даже в коротких, ставших обыденными смс. И каждый выходные – вместе, каждые выходные – свидания, долгие вечера полуобъятий, каждые выходные – Бора проживает вместе с Шиён, каждую секунду понимая, что хочет жить так следующую, следующую и следующую секунду оставшейся жизни. И они правда встречаются. Они взаправду вместе. Так Шиён привычно ведёт Бору на новое свидание в конце февраля, и Бора знает, насколько всё между ними безумно, ужасает, больше не пугает, но заставляет чувствовать эту подростковую непоколебимую веру в «навсегда». Любви к Шиён в Боре слишком много и хватит на сотни других жизней.        – Мне кажется или ты стала бледнее? – горячие пальцы танцуют на холодной щеке, пропадая в синем свете от высоких аквариумов. Шиён завела её в городской океанариум, и Бора встретила это привычным, чтобы поиздеваться «Серьёзно?» и после несколько секунд целовала надувшиеся губы с привкусом кофе. – Может быть, – уклончиво тянет Шиён и заглядывается на проплывающих над их головами пёстрых рыб. Перед закрытием в океанариуме безлюдно. Бора часто тянется за поцелуем, отмечая каждый блик синего цвета на шиёновом лице. – У тебя кожа раньше… – Бора задумчиво шепчет, продолжая касаться, легко царапать, наслаждаться демонической и ангельской красотой, – тоже была бледной, но и немного… золотистой. – Мгм. – Из-за косметики? – Я пытаюсь сделать её темнее. Живее. Но… – Без косметики ты совсем, как… Очень бледная, в общем. Почему так? Шиён не хочет отвечать. Но Бора смотрит настойчиво, трогает настойчиво и, не выдержав, поворачивает за подбородок к себе, надавив кончиком ногтя на родинку. – М? Почему? Шиён неуютно ёрзает на лавочке. – Это потому, что ты ничего, – никого, – не ешь? Робкий кивок. – Вампиры разве могут существовать, – Бора почти говорит «жить», но себя одёргивает, – без крови? Шиён мотает головой из стороны в сторону. Как пятилетка; которая стыдится и никак не скажет запретное вслух. Бору это раздражает и умиляет. Она придвигается поближе, вдыхает глубже запах, ищет рукой другую руку, выискивая в складках расстёгнутой куртки и повисшего шарфа. Шиён напротив до засевшей тошноты выглядит грустно и виновато. Бора проглатывает тревогу и десятки вопросов (Ты поэтому с каждым днём будто сереешь? Становишься более вялой? Рассеянной? Обессиленной? Менее живой?) и говорит как можно мягче: – Хэй, – она доверительно заглядывает в глаза, – ты согласилась прожить жизнь со мной, помнишь? Привычка Шиён: уходить от ответов, наклоняясь ниже и утыкаясь лицом в шею. Нечестный ход, Бора не может ей противиться. Шиён неудобно склоняется вполоборота, зарывается носом в рассыпанные карамельные волосы, негромко всхлипывает неестественным звуком в вязанный шарф и застывает, и Бора понимающе гладит острые костяшки рук, подняв глаза к медленно плывущей оранжевой рыбе-бабочке. Тишина с Шиён незаметно становится уютной – несмотря на отсутствие шума мерного или беспокойного дыхания, несмотря на то, что Бора, прижимаясь плечом к её ключицам, никакого стука не ощущает. Она незаметно привыкает к этому: к тому, что никогда не узнает, какой была бы Шиён живой. И как ощущается стук её влюблённого сердца.        До дома они идут так же вместе – Бора следует за Шиён, Шиён вцепляется в руку, будто не веря и благодаря одновременно, что Бора здесь.        – Ты на щенка похожа больше, чем на вампира, – смешливо фыркает Бора, снимая пальто и разуваясь. Шиён замирает очаровательно удивлённой. – С-спасибо? – Поди сюда, – Бора вешает пальто и раскрывает широко руки. – Давай согрею. Дрожь чужого высокого тела чувствуется на расстоянии даже в тёплой квартире. Зима к концу февраля тает, уступает неспешной весне, но зима внутри Шиён царит круглый год. У Боры тоже появляется привычка: нещадно согревать шиёнову зиму. – Эм, – Шиён мнётся, не раздевается, смотрит в пол. – Ну что такое? – Подожди меня. С этими словами она суетливо сбрасывает одежду и ускользает в ванную. Бора, отупело моргнув, закатывает глаза. Она смирилась с чудаковатостью своей девушки, для Шиён нормально срываться по неясным, взбредшим идеям или делать что-то странное – однажды в кафетерии, за разговором с Юхён, она перевесила все кольца со своих пальцев на пальцы Боры, чтобы, как ребёнок, играться с её руками. Бора спокойно уходит на кухню, слушая, как в ванной громко льётся вода, и, плохо справляясь с любопытством, начиная готовить на одну себя ужин. Холодильник Шиён забит продуктами – они купили их недавно вместе; «Я провожу в твоей квартире половину месяца, если не больше, а тратиться на доставку дороговато и готовить самой вкуснее». Боре уж слишком неймётся, она внимательно вслушивается в звуки в другой комнате, как плещется вода, как продолжает литься – будто Шиён наполнила доверху ванную и подставляется под душевую насадку. За мыслями она умело нарезает овощи, не слишком внимательно следя за руками. В один момент острое лезвие ножа падает на доску рядом с пальцем. Почти цепляя, почти раня Бора испуганно отпускает нож и глубоко вздыхает. Чёрт. Нужно быть осторожнее. Потому что нельзя снова раниться. Это обоснованное опасение не потому, что Шиён голодна сейчас настолько (а она голодна сильнее дикого перезимовавшего зверя), что готова набросится за пролитую на пол кровь, а потому что Шиён очень голодна и никогда не позволит себе причинить Боре вред. Кровь искушает. Делает дурнее, больнее, слабее, и Бора без того каждый раз до дрожи пугается, что Шиён растворится, станет прозрачной, превратится в снег. Когда Шиён выходит из ванной, это ощущение вгрызается намертво в лёгкие. Бора успевает поесть, дожидаясь её, и когда понимает, что звук льющейся воды затих, оборачивается – и находит взглядом замершую позади Шиён в одной белой длинной футболке на влажное и голое тело. У Боры моментально становится сухо во рту. Она суетливо вытирает мыльные от средства для мытья посуды руки и выключает кран. Шиён стоит опустив голову в пол, влажные волосы некрасиво лежат на плечах и наверняка пахнут океаном (её шампунь), по бледному лицу стекают крупные капли воды, и Бора впервые может представить её плачущей. Вода падает на светлый ламинат. Шиён как-то смущённо мнётся, уменьшается, неуверенная ни в чём, и только в стенах собственной квартиры она дозволяет себе быть слабой и сломленной. Такое доверие иногда способно раздавить. Бора бесшумно, волнительно вдыхает и глядит, ждёт, что сделает-скажет Шиён. И заговаривая, голос Шиён схож с мягкой, ласковой, молящей песней: – Обними меня, пожалуйста. Два раза просить не нужно. Бора немедля сокращает разделяющие их метры. Шиён покорно ждёт на месте, как верная прибитая волчица. И, когда Бора вплотную, близко, когда касается неосязаемо пальцами скул, Шиён резко, внезапно вытягивается, падая обыденным жестом на плечо, тычась тёплым носом в шею. – Ты просидела в ванной два часа, чтобы быть теплее? – с удивлением шепчет Бора, в ответ чувствуя ленивый кивок. – Получилось? – слёзно, глухо. – Да, – это выходит на грани истерики и крика. Бора не хочет вновь просить Шиён перестать притворяться. Она понимает наконец, сейчас – что Шиён проще притворяться живой, нежели принять, что для жизни ей нужна человеческая кровь. Бора её понимает. Конечно, Бора её понимает. Она не может не. Голая кожа под футболкой, в близости к огромному уродливому шраму, где Бора бессчётно раз хотела оставить поцелуи, но Шиён не подпускала, мягче, теплее, согретая, пышущая паром. Бора скребёт ногтями, лишь бы не разрыдаться, и ползёт обеими ладонями выше, по позвонкам, обнимает Шиён всю, обвивает руками, пытаясь, пытаясь, пытаясь отгородить её ото всей боли. Тёплая кожа Шиён ощущается непривычно и неправильно. Ведь внутри неё по-прежнему зимне. Бора касается сухими губами мокрой макушки, жмётся для поцелуя, и ей в шею Шиён слабо улыбается, расслабившись. – Ты такая идиотка, – устало выдыхает она, тянет Шиён за собой назад, не выдержав стоять на подрагивающих ногах. Слепо Шиён повинуется, не смотрит, не поднимается, шагает шаг за шагом назад, и останавливается, когда Бора натыкается на спинку дивана, упираясь бёдрами, немного забравшись на. Шиён очень любит прикосновения – и у Боры скоро разорвётся сердце от её покорности и ласковости. – Посмотри на меня? – нечаянно просьбой. Шиён неуклюже вскидывает голову; её карие глаза кажутся мерцающим созвездиями небом. Бора в них тонет. Пропадает. Задыхается. Выброшенная в космос без скафандра. Она лихорадочно хватает шиёново лицо, стискивает в ладонях, больно, нещадно, заставляет распрямиться, навалиться сверху, прижать к дивану, забрать последний воздух из легких. Шиён сверху вниз пялится этим своим невыносимо влюблённым взглядом, понемногу избавляется от смущения, но оставляя на талии потеплевшие руки, всё равно обжигаясь об кожу Боры через одежду. У Шиён слегка опухшее от кипятка лицо. И почему-то едва зарумяненные щёки. – Насколько горячую воду ты включала? – Не вредничай, – плаксиво тянет Шиён. – Глупая, – Бора фыркает и надувается, нехотя начинает злиться, и Шиён. И Шиён выверено умеет Бору усмирять. Поцелуй неторопливый, чувственный. Розовые бледные губы на матовых персиковых. Несдержанный горячий полустон. Тонкие короткие пальцы зарываются во влажные ночные волосы, оглаживая большим обожаемое тату на затылке. Боре кружит голову неуловимая прохлада, впервые ощутимое тепло бледной, мертвенной кожи, и как довольно целуется Шиён, прикусывая губы, слизывая кончиком влажного – но холодного – языка помаду, хитро, хищно облизываясь. Бора постыдно возбуждается от одного поцелуя. Ей достаточно касания полутёплой, полухолодной руки почти у бёдер, у кромки джинс, чтобы сдавленно захныкать от переполняющих ощущений, которые никак не найдут выход. Она ползёт под шиёнову футболку выше, поднимает до рёбер, оголяя полностью стройные ноги, бёдра, мягкую талию, и Бора безумно хочет посмотреть на полуголое кошмарно желаемое тело, но оторваться от целующих её влажных губ – совершенно никак. Бора выдыхает на грани сладкого стона: – В спальню? Шиён нехотя отстраняется. Глядит из-под полуприкрытых век тяжело, сжигающе, пожирающе и снова смотрит так, будто хочет опрокинуть на кровать, под себя, раздеть, зацеловать, отметить каждый сантиметр фиолетовыми и красными засосами. Бора ловит этот взгляд на миг открыв глаза, тут же зажмурив, чтобы не лишиться последних остатков рассудка, и поэтому она заранее готовится к отказу. – Пойдём. Только… – когда Бора, поражённая, распахивает глаза, она осознаёт фатальную ошибку, но спасает свою душу – Шиён робко натягивает обратно футболку и прикрывает своё безбожно, дьявольски прекрасное тело, которое считается грехом не целовать. – Только не лезь ко мне под одежду. – Ты же понимаешь, зачем я предлагаю идти в спальню? – Да, – Шиён, вновь засмущавшись, кивает. – Поэтому предупреждаю. – Я тебя ненавижу, – вырывается у Боры. – Ну кто так делает! Сначала заводишь меня и в которой раз, блять, обламываешь. – Я… Эм… – её смущение безрадостное и тоскливое, больше напоминает стыд. – Я не уверена, что тебе понравится. То есть… Я ни разу… После того, как… И не могу знать, как это будет, и каково… и… я… Бора её затыкает обняв за шею. – Извини меня. Я совсем не подумала об этом.        Потому что у Боры ни разу не возникало мысли, что ей не понравится.        Шиён крепко вцепляется в свитер на спине. Беззащитная и крошечная. Растерзанная сменяющимися бесконтрольно эмоциями; радость, грусть, радость, грусть. Бора ощущает себя виноватой, особенно когда Шиён стискивает в своих руках так, словно на всей огромной планете какое-либо значение, смысл, важность, ценность имеет только она. Кожа Шиён за несколько минут остыла. Бора греет солнцем через поцелуй у линии челюсти, щеки, виска, вдыхает стойкий зимний, колкий запах чистоты и шепчет, ощущая чужую дрожь: – И забудь те мои слова. Ну. Про ненависть. Я совсем не. Шиён безмолвно кивает. – Я люблю тебя. Правда люблю. Шиён съеживается в бориных руках и, кажется, скоро упадёт. – Горячая ванная была плохой идеей, – слабым голосом признаёт она; Бора усмехается. – Только ты согреваешь так, что перестаёт быть холодно.        Сказанное Шиён намного честнее пресловутого: «Я тоже тебя люблю».               \        Изредка Бора приходит к Шиён с тысячью вопросов и уходит с невнятными ответами и застрявшей в голове картинкой её тёмных печальных глаз. Изредка Бора бестактно лезет, прекрасно осознавая, что Шиён от своей сущности бежит, как от огня. Но Бора эту грязную (по мыслям Шиён), ненавистную (ненавидит только Шиён), мерзкую (так признаёт в полутьме перед сном Шиён) сущность, как и прежде, любит так, как никогда не планировала любить. Она любит Шиён целиком. И хочет знать о ней так же – всё, всё целиком. – Ты чего? – Посиди смирно минуту. Бора ставит на паузу дораму, придвигается к Шиён, озадаченной, настороженной, и тянется выше, надавливая большим пальцем на нижнюю губу. Шиён покорно приоткрывает рот, не до конца осознавая, что происходит. – Не кусайся только, – в шутку хмыкает Бора, и Шиён куксится. Она лезет пальцами к зубам вампира. Безбоязненно, доверяя, будучи уверенной в безопасности. Бора находит клыки – то расположение, где они быть должны, – и щупает кончиками двух пальцев, пока Шиён ошарашенно моргает, не смея в чём-то упрекнуть. – Ты можешь, ну… – Не могу, – едва разборчиво отвечает Шиён. – Пожалуйста. – Я правда не могу. – Один разочек. – Бора, – Шиён отодвигается, тем самым вынудив убрать пальцы изо рта. – Я не могу. Я не умею по собственному желанию. – Значит, это как инстинкт? – Да. Что-то типо того. Шиён всеми силами избегает разговора – поворачивается к выключенному телевизору, подбирает под себя ноги и укрывается пледом. Намёк вкрадчив и ясен, но Бора не обращает внимания. – А если ты представишь, что меня кусаешь, то… – Я не буду такое представлять. Фыркнув, Бора складывает руки на груди, всем видом показывая, что обиделась. Выдерживает тишину Шиён ровно четырнадцать секунд. Недовольно пыхтя, она, вжав голову в плечи, полубоком поглядывает на Бору, что показушно крутит пульт в руках и не собирается включать дораму. – Зачем тебе это? – Мне нравятся твои клыки. Шиён настолько резко поворачивается всем телом, что Бора подскакивает. – Нравятся? – её голос звучит низко и с какой-то угрозой. Бора равнодушно пожимает плечами: – Нравятся. Мне нравится в тебе всё, Шиён, не забывай об этом, ладно. Мельтешащий шиёнов взгляд хаотично высматривает в Боре что-то; наверное, потому, что ей очень дико, как стойко, спокойно, понимающе Бора принимает всё. И Шиён не находится в ответе. Бора видит по ней, что единственное, на что сейчас способна Шиён – жалобно упасть и выпросить объятия. Она делала это так часто, что становится стыдно. Поэтому Бора в объятия втягивает сама – Шиён оставляет на скуле у родинки скорый поцелуй и падает. Падать возле Боры никогда не страшно; она всегда ловит и дарит на ухо сокровенный шёпот, что-то близкое к: – Мне наплевать. Мне правда наплевать. Будь ты хоть трижды чудовищем, которым себя мнишь. И твои клыки очень милые. Может, однажды, ты ими- Кашлянув, Бора замолкает. – Не наклонности к некрофилии, но что-то с наклонностями у тебя есть, – Шиён выдавливает сиплую шутку Боре в ключицы, и Бора почти стонет, что да, у меня наклонность к тебе.        С губ почти срывается: «Так может, укусишь меня?».        Бора благоразумно молчит – не место и не время – и снимает с паузы дораму, ощущая на своём плече самое драгоценное и с этим хрупкое не-дыхание. Шиён обнимает руками поперёк талии, глухо, бархатно вышёптывает в шею: «Я с тобой сплю гораздо больше, чем без». «Ты так сильно любишь спать, Шиён-ши». «Не сильнее, чем люблю тебя». Когда Шиён без надобности засыпает чутким сном, через каждый три-четыре секунды сжимая борину ладонь в своей, проверяя, рядом ли она, Бора как-то беспечно и невозмутимо осознает, что Согласна отдать Шиён даже свою кровь, если это поможет ей быть ближе к жизни.