lambada

Бескрайний океан уходит за рассекающий пространство на две равные части горизонт. Звездная россыпь и вечно холодная луна отблесками отражается на мелко шумящей водной ряби. Чуя боится и не умеет плавать. От слова совсем. Когда-то, несколько лет назад, он имел силы и возможность барахтаться на самом берегу, заходя в воду максимум по пояс, но не сейчас, не сегодня, не завтра и точно никогда после случая, резко перекрывшего все бесстрашие к неизведанному водному пространству, просто сражающему своим величием и изобилием. Чуя точно не помнит ни того дня, ни тех детей, ни того момента, когда достиг той самой точки невозврата в виде глубокой, неровной ямы на дне. Еще будучи ребенком принимает спонтанное решение довериться воде и ее стихии и попробовать зайти чуть дальше заученного участка территории, но он глубоко ошибается в доброжелательности воды. Она утягивает Чую перекрывая кислород и создавая вязкий страх, отражающийся слезами на глазах и немыми вскриками на устах. Вода не любит Чую. Это он осознал в тот момент, когда с мелкой дрожью во всем теле и конечностях сидел на горячем песке, укутавшись в полотенце и спуская в него то же море слез, что так грубо раздавило его попытку доверия к чему-то новому. К попытке нового. Накахара всем нутром относится с отвращением к морю, но завороженно может часами наблюдать за его неописуемой, необычной красотой. Океан хранит в себе столько тайн и неизведанных загадок, что все, известное человеку сегодня, окажется лишь мелкой каплею среди этого бескрайнего пространства. Оно пугает, но и завораживает далеко не меньше. Погрузившись с головой в собственное многообразие мыслей, не замечает осторожных, приближающихся шагов, лишь чужая рука на худом плече выбивает из тревожных мыслей, заставляя крупно вздрогнуть и обернуться на звук и касание. — Привет,— Осаму опускается на пристань рядом с Чуей и подобно ему свешивает ноги с края,— чего дергаешься так? — усмехается себе под нос, а после торсом откидывается чуть назад на вытянутые руки и устремляет взор перед собой. — Ты!? Чего вообще...— Накахару нагло перебивают не давая окончить фразу. Ему было неожиданно видеть сейчас рядом с собой человека, с которым он еще несколько дней назад поклялся никогда больше не встречаться и никаких дел не иметь. — Я извиниться хотел,— спокойно произносит Осаму, глядя перед собой. На лице невозмутимое спокойствие и отрешенность, что так редко является среди эмоций Дазая. Чуя с недоверием и покалывающим в груди волнением косится на лицо Осаму в попытке разглядеть ту самую лживую усмешку, или что-то на подобии того, что могло бы хоть как-то намекнуть на ложь со стороны Дазая. — Извиниться?— тихо переспрашивает Накахара, на что Дазай лишь уверенно кивает и легким поворотом головы переводит взгляд на Чую. — Да, извиниться. Я считаю, что был не прав насчет того, что ты не можешь хорошо станцевать. Ты правда сумел поразить меня,— натянув ленивую ухмылку переводит взгляд на беспокойную рябь водного пространства. Чуя смотрит в глаза напротив, продолжая искренне недоумевать. Он, само собой, ощущал, что сумел удивить Дазая, но не настолько, чтобы тот сейчас сидел рядом и просил прощения, безмятежно болтая ногами над водой. Приятный ветер обдувал лицо цепляя тёмные пряди волос. Дазай дышит грудью и наслаждается приятным, спокойным и уютным моментом. — Правда красиво? — будто самому себе Дазай задает вопрос, явно не ожидая от Чуи какого-либо ответа. Вода беспорядочными переливами играет со светом, отражая бледные искры от поверхности. Завораживающе. Накахара торопливо переводит взгляд с лица юноши. Чуе все еще сложно принять факт того, что перед ним искренне попросили прощения. Сам Дазай, что так уверенно заявлял пару недель назад о невозможности Чуи исполнить достойный танец. Может, этот Осаму не так уж и плох? — Как твое имя? — вновь вопрос выбивающий из колеи. — А...Чуя, мое имя – Чуя Накахара,— автоматом отвечает парень, на что Осаму тянет довольную улыбку, словно кот. Лишь с этим животным Чуя может сравнить Дазая. Хитрый, умный, грациозно красивый. Его взгляд выражал полное спокойствие, но в то же время слегка пугающую хитрость. Дазай неизведан и пока непонятен Чуе. Накахара не понимает, почему он тогда пришел, он не понимает того, зачем он подошел и на кой черт попросив у него прощения спрашивает имя. Дазай интересен, но в то же время неясен, словно океан, пугающий Чую еще с самого детства. Дазай и сам не знает, чем же его так зацепил Чуя, он не понимает своих действий, но от этого становится в разы интереснее. — Чуя,— прикрывает глаза в легкой попытке душой оценить звучание необычного имени. Фоново где-то играет музыка в городе. В Орлеане нет беззвучных мест, есть одинокие, отрешенные, но они все равно часть этого шумного города, живого штата Луизиана, большой Америки. Дазая удивляют люди, колорит, атмосфера. За свои девятнадцать лет яркой и вполне насыщенной жизни ему еще не доводилось встречать таких необычных мест. Голосом подхватывает припев тихо напевая гласные, протягивая их там, где это необходимо. Слова врезаются в слух, Осаму уже ощутимее продолжает марать связки напевая куплет. Пальцы сами собой настукивают сбитый ритм, но вполне себе подходящей к энергичной мелодии. Чуя внимательно вслушивается в приятный, мягкий и довольно звонкий голос Осаму, мысленно отмечая для себя красоту и чистоту произношения Дазаем языка. Чудесен. Данная мысль заставляет широко распахнуть глаза. Нет, куда-то не туда бредут его мысли. Осаму тот еще неисправимый говнюк, заставивший Чую неплохо так попотеть, дабы доказать этой напыщенной заднице, что не только длинноногие ублюдки с улыбкой во все тридцать два могут иметь в себе талант и потенциал к танцам. Несмотря на это, Чуя так же, сначала тихо, а потом увереннее напевает мелодию в унисон голоса Осаму, при этом приятно улыбаясь и изредка поглядывая на парня сидящего рядом. Они встречаются глазами. Осаму улыбается, Чуя ощущает то, как под взглядом Дазая щеки краснеют в темноту ночи. В глазах напротив сияют блики холодной луны и теплых звезд. Накахара заглядывается на Дазая, тот правда красив и стоит своего социального положения, статуса и места среди танцоров. А Осаму, в свою очередь, видит в Накахаре ту самую необычную красоту человеческого тела, вперемешку с остро выточенной, словно из мрамора, душой. Дазая манит и завораживает подпевающий голос Чуи, заставляющий спину покрываться мелкими мурашками. Музыка вскоре обрывает свое звучание, но не для Осаму и Чуи, которые продолжают в унисон напевать мелодию, слыша в голосах друг друга недостающую музыку. Она оборвалась для других, но для них все еще продолжает свой припев в сердцах и голосах. Водная рябь играет бликами с холодным светом луны и теплым звезд. Море, пляж, музыка, уют, спокойствие, умиротворенность, но в то же время живость. Звезды умирают и гаснут, а чувства рождаются из их прозрачного пепла, принося часто помимо счастья, чувство печали и душевной боли, перекрывающей доступ к кислороду.

***

Они проводят время вместе. Не сказать того, что много, но достаточно, чтобы разбавить жизнь чем-то новым и интересным, в корень отличающимся от их настоящей жизни. Их встречи подобны сказкам у рождественского камина, всегда долгожданны и желанны. Каждый с опаской, подобно боязливому зверьку, идет друг друг навстречу в попытке ощутить поддержку и доверие. Для Осаму новшество чувствовать тепло и неподдельный интерес к Накахаре, как к человеку, а в ответ получать порцию искренности и доброжелательности. Для Накахары необычно осозновать по отношению к другу не только привязанность, но и что-то легкое, словно воздушный шар в груди, который так страстно желает выбраться наружу и слегка неприятно покалывает, когда Чуя осознает факт того, что Дазая следует отпустить на несколько дней. Накахара простил Дазая, но легкие конфликты сопутствовали им всегда и, судя по всему, благополучно продолжат еще долгое время. Дазая Чуя считает чокнутым, безбашенным, полностью не отдающим отчета собственным действиям. Со временем их общения Накахара может в лицо заставать настоящий характер Осаму. Довольно ребячливый, до всего любопытный. Дазай правда кажется Чуе слишком необычным, загнанным, недосягаемым сознанием человека. У него на все есть собственный ответ, у него на весь мир свой взгляд, своя призма восприятия, у него своя собственная история. Чуя любит слушать лепет и многочисленные истории Осаму, но он не хочет ощущать привязанность, только не к Дазаю. А еще, они слишком часто стали "случайно" сталкиваться на пляже поздним вечером после захода солнца.

***

Осаму присвистывая, шагает вдоль знакомой улочки, уже в голове у себя обрисовывая очертания их с Накахарой ближайшей встречи. Последний раз они виделись дня три назад, близилось очередное выступление, и Осаму являлось необходимостью посещать многочисленные репетиции, хоть номер и был достаточно прост, но некоторые из состава держались далеко неуверенно, хотя и украшали задний план который был честно, также немаловажен. Всегда внимание концентрировалось на первых парах, на Осаму тем более, так как в центре он и был с Йосано. Дазай живет музыкой, любит ее и посвящает всего себя и свое тело ей. Музыка – движение, музыка – жизнь Осаму. Она позволяет отвлечься от многого, да и от жизни в целом, она поглощает с головой, из-за чего просто становится невозможно думать о чем-либо кроме энергичных, выточенных и точных движений и гармоничной мелодии. Дазай любит музыку, она позволяет ему дышать свободно и ловить на себе взгляды восхищения, улыбки. Осаму уверен точно в том, что не сумеет променять музыку и танцы на что-либо в этой жизни. — Господь всевышний, сколько тебя можно ждать!?— фыркает Чуя как только Осаму оказывается рядом. — Прости-и, пришлось чутка задержаться,— для Дазая, как человека далеко не следящего за временем и его течением, опоздание на тридцать минут является абсолютно ничем,— а, я еще шоколад купил,— конечно не скажет сколько времени простоял в очереди в магазине. Дазай любил сладкое, шоколад был любимой сладостью, но подобное Осаму редко позволял себе, так как часто забывался купить, ну или не хватало решительности посетить магазин и честно отстоять очередь. — Ешь,— сунет Накахаре в пальцы небольшой кусок плитки,— без возражений, я опоздал и тебе за то, чтобы не злился. — Дазай, одним шоколадом не откупишься,— принимается жевать. Вкусно, но наседать не стоит,— если еще хоть раз посмеешь опоздать на тридцать минут, то я тебя ударю. — Чуя, бьешь, значит любишь,— хохочет Дазай и слегка наклонившись щелкает пока еще не пришедшего в себя от подкола Чую по вздернутому кончику носа. — Слышь, что ты имеешь в виду? Не много ли берешь на себя,— почему-то краснеет и злится, но румянец в алом свете заходящего солнца явно не заметен. Смотрит на впереди идущий навстречу солнцу тонкий силуэт Осаму, — вот же придурок,— Накахара ускоряется и в скором времени нагоняет Дазая. Тот, в свою очередь, вновь что-то тихо напевает себе под нос, так как сумел уловить на слух какую-то знакомую мелодию, играющую с чужого окна. Легкомысленный, ветренный, несерьезный – все то, что Чуя находит в Осаму по-своему привлекательным несмотря на то, что некогда считал эти качества в людях одними из самых плохих. — Прекрати так быстро идти,— уже изрядно запыхавшись,— произносит Накахара, когда они подходят к пляжу. Волосы успели выбиться из свободной резинки и спадая на лицо отдельными прядями, неплохо так щекотали нос и мешали обзору. — Чуя-я, смотри как могу,— зовет Осаму и скачком запрыгивает на пристань и уверенным шагом, нарочно по краю следует к ее концу, уходящему в море. — Погоди,— окликнул Накахара и собравшись с силами спешит за Дазаем,— грохнешься. — Не-е грохнусь,— делает показушную запинку и разводит руки в стороны, делая вид то, что вот-вот и вправду упадет. — Осаму,— не на шутку пугается Чуя и спешно шагает к Дазаю, пока тот становится ровно и развернувшись к Накахаре встречно не может сдержать ухмылки. — Идиот,— Накахара закатывает глаза и цыкает. — Прости, не сумел придумать иного способа загнать тебя сюда скорее,— Осаму пожимает плечами и принимается уверенно шагать задом наперед к краю пристани, продолжая оглядывать что-то недовольно бурчащего Чую. — Успокойся говорю, упадешь!— Чуя обращает внимание на Дазая лишь тогда, когда тот доходит до самого края и стоит, разведя руки в стороны. На это Осаму лишь молча усмехнувшись хватает находящегося рядом Чую за тонкое запястье и неожиданным рывком, потянувши на себя, откидывается назад и вместе Накахарой валится в прохладную морскую воду. Все тело обдает резким холодом, Осаму кашляя выныривает, пока Чуя так же покашливая грубо матерится, нависая сверху его груди. При свете заката данное зрелище выглядит слишком симпатично: волосы Накахары растрепались еще больше и почти сразу из-за влаги приобрели более угловатые кудряшки, подсвечиваемые заходящим за горизонт солнцем, пряди красиво спадают на нос и обрамляют лицо. Все слишком замечательно, пока Чуя не придя в себя не встает и не отвешивает Дазаю пощечину. — Вообще ненормальный!?— поднимается на ноги и внимательно оглядывает свой вид, который представлен мокрой одеждой, что неприятно липнет к телу. — Ох, за что же так грубо!?— наигранно дует губки и оглаживает краснеющую от удара щеку. Вскоре поднимается на ноги, и пока Чуя продолжает ругаться, обдает того новой порцией воды и хохоча принимается бежать прочь, пока Накахара рычит и ступает за Дазаем, принимаясь проклинать и грозится тем, что сейчас ему голову открутит. Осаму не слушает в свой адрес оскорблений, он смотрит на злобную моську Чуи и раззадоривает еще одним всплеском воды. Тут Чуя решает поддаться и прекратить злиться, поэтому на Осаму в отместку летит град из морских капель. Дазай непредсказуемый, безумный, черт, просто чокнутый на всю свою голову. В нем нет и грамма гармонии и спокойствия, Осаму сочетает в себе несочетаемое и Накахара видит в нем ту самую свободу и бесстрашие к окружающему миру, то самое, к чему стремится сам. Он не хочет загоняться по мелким поводам, он совсем не хочет ощущать на своих плечах какую-либо тяжесть, он хочет жить также, как живет Осаму, он хочет быть безбашенным и не думающим о том, что произойдет завтра. Осаму хохочет подскакивая и звонко вскрикивая чисто от того, что возникает такое желание. Он не может удерживать эмоции и трезвый рассудок рядом с Накахарой. Чуя пьянит собой и заставляет раскрепощаться и дышать открытой грудью. Дазай не помнит того момента, когда был настолько счастлив. За девятнадцать лет Осаму не встречал такого человека, которому мог позволить взглянуть на себя и свою личность с этой стороны. Нет, зажатым человеком Осаму никогда не был, дурачества и легкомысленное поведение были с ним бок о бок последние года два точно, но сейчас Дазай не играл, а серьезно хотел смеяться, кричать, беситься. Он доверял Чуе. Он знал и понимал то, что за свои открытые эмоции негатива и осуждения от этого человека не получит. Когда Накахара подходит ближе, Осаму порывистым движение притягивает Чую к себе ближе и обнимает. Это первый раз, когда они настолько близко, учитывая, что общаются они уже около месяца. У Чуи искренний шок, а у Дазая первый за долгое время порыв нежности и желания вести тактильный контакт с человеком. Накахаре приятно также, но неловко еще больше, он кладет в ответ руку на чужое плечо правда не понимая, как в этой ситуации следует поступать. Они расслабляются и наслаждаются теплом друг друга еще долгое время, море сопутствует им шумом, птицы тихим пением, а сердца обоих размеренным биением. Дазай ощущает легкость под ребрами и всем телом подкожно. Прижимает Чую еще ближе и чувствует то, как парень замер. Накахара испытывал смешанные эмоции, такого ему еще встречать не доводилось. Спустя некоторое все-таки сглатывает и плавно отстраняется. — Пойдем к берегу,— тихо бормочет Чуя, а после соответственно плетется к песочному побережью. Руки мелко подрагивали не столько от холода, сколько от переполняемых сознание чувств и эмоций. Нового наволилось слишком много, и ни один из них не имел понятия как на это правильно реагировать. Путанная тропа вела прямиком в неизвестность и никто из них не знает что же будет дальше, ту ли дорогу они выбрали? Хотя, даже если окажется самой глупой и роковой ошибкой сейчас поддаться, то они вряд ли пожалеют, ибо этот путь является для них чистым самородком счастья и искренних эмоций. Ощущения сравнимы с тем же морем, которого Чуя, как огня боится, но сдается под своим любопытством и вечерами сидит на побережье и оглядывает на вечно беспокойную водную поверхность. Каждый из них замечает и открывает для себя что-то определенно новое, некогда недосягаемое сознанием. Страх неизвестности сковывает тело одного, но пробуждает любопытство другого, взаимная привязанность согревает сердце одного, но отталкивает рассудок другого, хотя вряд ли такие мелочи сумеют остановить решение судьбы. Отныне, идти одной дорогой предрешено всевышним и это осознают оба, пока любуются закатом сидя на теплом песке и слыша размеренное дыхание друг друга.