lambada

— Мать твою, тебе еще не надоело жрать? — недовольно бубнит Чуя, глядя, как Дазай за обе щеки уминает какую-то жареную курицу и совсем не спешит покидать забегаловку, где они уже неплохо так засиделись. — Не-а, я работал и сильно проголодался, — отвечает Дазай, прожевав один кусок, и почти сразу потянул руку к другому. Чуя, промолчав, цыкнул и закатил глаза, полностью показывая всем своим видом негодование. Подпирает рукой подбородок и врезается взглядом в открытое окно, за которым виднеется синяя полоса неспокойного океана. От духоты не спасает даже открытое окно, а лишь создает сквозняк, который гоняет влажный и горячий воздух с улицы туда и обратно. Запах стойкий, и состоит из многообразия еды, всяких блюд и алкоголя, честно говоря, Чуе становится тошнотворно пребывание в этом месте, но он смачивает горло соком и продолжает ждать Осаму. — Ты почему никогда не ешь, м? — спрашивает Осаму и делает глоток прохладного пива, которое только что принесла официантка. — Не хочу, — фыркает Чуя в ответ, показывая парню нежелание вести диалог на данную тему. — Я вот не уверен и прекрасно понимаю тебя, — торсом откидывается на спинку стула и прикрывает глаза, — когда-то у меня тоже была такая проблема, и я, как и ты, гнался за идеальной фигурой и внешностью. Это были-и далеко не очень хорошие для меня времена. Я морил себя голодом, боялся увидеть на весах отметку выше тридцати пяти килограмм. Тогда я был еще глупым ребенком и считал, что лишь стройные люди имеют право быть на сцене, — окончив фразу, тихо усмехнулся, — как же я был глуп, — вновь касается губами края кружки и отпивает. — Ну, разве это не так? — уточняет Чуя на что Осаму выставляет руку вперед в жесте помолчать. — Нет, это чушь. Я видел множество разных людей на сцене, у них была абсолютно разная внешность и параметры, но им не мешало это занимать призовые места и находиться в списке лидирующих команд по всему миру. Я всегда считал, что тут решали деньги и связи, но это совсем не так, так как я собственными глазами видел эти выступления, будучи в комиссии жюри. Это было невероятно, признаюсь честно, я даже сейчас не могу стоять даже с одной из их некоторых команд на ровне и я считаю, что они заслуживают это место, — пожимает плечами и смотрит на Чую, — в танцах важны твои умения, а в жизни — харизма. И поверь мне, некрасивых людей нет, внешность это твоя оболочка, важна красота твоего внутреннего мира, а тело, это как поддержание твоего нутра. Думаю, ты меня понимаешь, и скажу честно, ты красив и внешне и внутренне, — на устах заиграла приятная улыбка, которую Дазай прячет за изгибом края кружки, — поэтому, забей на это дело и не мучай себя, здоровье тебе еще ох как пригодится, тем более, если ты хочешь иметь дело с танцами. Чуя внимательно слушает Осаму и начинает осознавать истину произносимых им слов. Конечно, резко так ничего невозможно изменить, но может быть, Накахара станет чуть лояльнее относиться к себе и своему телу. Смущение настигает само собой, когда Накахара слышит комплимент со стороны Осаму в свой адрес. — Ой, да прекрати ты, — фыркает Чуя и отворачивает лицо в окно, попутно скрывая румянец щек за волосами. Хмурит брови под насмешливый взгляд Осаму. — Ты забавный и милый, — кладет деньги в качестве оплаты за трапезу и поднимается с места глядя на то, как Накахара чуть ли не задыхается от возмущения. — Ты?! Забери слова обратно! И не смей меня милым называть! — некоторое время следует за Дазаем, вскоре обгоняя его. — Как скажешь, солнце, — хмыкает Осаму в ответ. — Завали, идот.

***

Чуя распрощался с Осаму еще утром и резко стало скучно. Накахара не видит в своих прежних увлечениях ничего интересного и привлекающего, он даже не находит в себе сил взять в пальцы карандаш и попробовать хоть что-то нарисовать. Развалился на кровати и ощущает смертную скуку вперемешку с опустошенностью. Светлыми теперь становятся лишь те моменты, которые он проводит с Дазаем, и это Чую раздражает. Его раздражает медленно текущее время, духота в комнате и на улице. В Орлеане такая жарища планирует задержаться еще как минимум на неделю и от осознания данного хочется выть волком. Боже, что этот Дазай с ним творит. Почему он не может больше находить для себя ничего интересного? Носом зарывается в подушки и больше ожидает вечера, чем того момента, когда к нему придет подруга. — Привет, — в комнату заходит Кандида, а за ней тетушка Чуи. — Ты, лодырь, чего развалился и гостей не встречаешь, совсем последнее время обленился, что с тобой происходит в конце концов, м? — женщина заходит в комнату и внимательно оглядывает Накахару, который успел задремать, но его сон прервали, и сейчас он сидит потрепанный и зевает в попытке собрать разум воедино. — Привет Кандида, — здоровается Чуя, а после вновь переводит взгляд на возмущающуюся Розанну. — Завалиться спать в одежде, ну я с тебя валяюсь, — всплескивает руками женщина и негодующе цыкает, на что Чуя закатывает глаза и, издав утробный рык, откидывается на подушки. — О господи, прошу, хватит! — Чую уже начинали изрядно раздражать упреки и замечания по поводу всего. — Хватит?! Да ты совсем от рук отбился! Как не приду, то пластом лежишь, то в телефоне! Как исполнится восемнадцать, сам пойдешь себе на хлеб зарабатывать! Тебя никто не будет содержать, или думаешь будешь как свой папаша, дрыгаться на сцене и деньги тебе с неба повалятся, м? — возмущения переходят в упреки и назревающий скандал, — так знай, отец твой бросил тебя, и ты не нужен, не ему, да и никому на сцене. Забудь про эти свои танцульки и рисовашки, да и займись серьезным делом. — Прекрати нести эту чушь! Во первых, я не похож на отца! А во вторых, ты не имеешь права говорить про него такое, ушел он от меня, а не от тебя, да и я не твой ребенок! И не тебе решать и запрещать мне заниматься танцами! — грубостью отвечает Чуя и может собственными глазами видеть сначала на лице Розанны шок, а после благородный гнев. — Значит вот как ты заговорил, на улицу не ногой, будешь сидеть под арестом! Я и танцы тебе покажу, и не своего ребенка, — тряхнув полами юбки, скрывается за дверью комнаты, нарочно громко хлопнув той напоследок. — Вот же, дура, — сквозь зубы цедит Чуя, ощущая внутри острое покалывание обиды, вперемешку с раздражением и злобой. Теперь надо будет думать о том, как попасть на улицу, ибо сидеть и тухнуть дома он не намерен. — Чуя, мне жаль, — наконец отходит от увиденного Кандида и медленно подходит к Чуе, который сидит как сыч недовольный. — Ничего, — сглатывает тугой ком и цыркнув присаживается на край кровати, — что мне делать. Мне надо на улицу. — На улицу, но тебе же…— спокойно произносит девушка, но ее перебивают. — Плевать, что она сказала, я все равно пойду на улицу. — Ну тогда попробуй просто сбежать через окно, ну или вовсе, просто через дверь выйди, как обычно. Правда, я без понятия, чем это для тебя закончится, — пожимает плечами, а после продолжает, — кстати, тебе на улицу зачем? — Плевать. Будь, что будет. К другу, — невозмутимо произносит Накахара второе предложение и сглатывает понимая то, что он расстроился по большей части из-за того, что не сумеет встретиться с Осаму, — ты, кстати, знаешь почему у меня иногда рядом с ним сердце стучит чаще, а еще я как-то часто смущаться начал, — озадаченно спрашивает Чуя, правда не понимая причину реакции своего организма подобным образом. — Ну, может ты влюбился? В книгах так же пишут. — Чего блять?! Он парень, как я мог в него влюбиться, чушь не неси, толку тоже никакого от тебя, — отмахивается Чуя мельтеша. — Ну, любовь между парнями тоже бывает, — в разы спокойнее Накахары проговаривает девушка, ощущая себя в неловком положении. — Бывает, но не со мной! На Чую наваливается слишком много информации и, по большей части, ему неприятной. Нет, он наотрез отказывается верить в то, что влюбился, да и следовать указам тетушки не собирается тоже. Далее, с Кандидой они еще долгое время беседуют, но уже без резких всплесков эмоций Чуи. Подруга помогает ему проработать что-то похожее на план действий, и выглядит он так, что Накахара просто молча покинет дом вместе с Кандидой под предлогом «проводить», а там уже что-нибудь додумает. Отсчитывает минуты, пока часы покажут отметку «19.00». Он придет на встречу раньше, он подождет Осаму столько, сколько потребуется, но подальше от дома, где пребывание с каждым днем становится все невыносимее.

***

Дазай как всегда опаздывает, но Чуя счастлив тому, что вовсе имеет возможность его сегодня увидеть. — Привет! — Осаму улыбается и в качестве приветствия сгребает Накахару в охапку, обнимая, но отстраняется почти сразу, чему Чуя не слишком доволен, — полагаю, сегодня без моря, ибо, если верить прогнозу погоды в интернете, то собирается дождь. — Как дождь? Еще же неделю жарить должно, — вопросительно вскидывает тонкую бровь. — Я не географ и не синоптик, но если судить по известной информации, то дождь будет сегодня вечером и завтра утром. Все, закрыли тему, солнце, пойдем в кафе, — подхватывает Накахару под руку и тащит вдоль улочки, попутно улавливая на слух недовольные реплики Чуи, — не бухти, мы можем где угодно хорошо время провести. Хорошее кафе им не было суждено найти, поэтому Осаму хотел было и перенести их прогулку на пару дней, но Чуя сам настоял на то, чтобы они отправились хотя бы в бар. — Надеюсь, мне ничего не будет за то, что я притащил в бар несовершеннолетнего, да еще и в придачу заказал ему выпивку, — хмыкает Дазай и расслабленно откидывается на спинку деревянного стула. — Ой, будто я так сильно похож на ребенка, — фыркает в ответ Чуя и поправляет собственные, лезущие в лицо, волосы. — Ох, но на двадцать ты тоже не тянешь. Ладно, я же обещал вечер, бери что хочешь, угощаю, но вместо чая у нас алкоголь, — выдохнув вспомнил себя в возрасте Чуи, тогда он мог спокойно позволить себе минимум недельный запой после выступлений, а Дазаю Накахара показался в данном плане, вполне серьёзным и рациональным человеком и, по предположениям Осаму, набухаться до потери сознания не мог, хотя тут все равно надо быть на стреме, никто не знает, чем это все может окончиться. Дазай берет на себя ответственность за этот вечер и правда готов позволить Накахаре отдохнуть, а то, если судить по его немногим домашним рассказам, дела с отдыхом у него обстоят не слишком хорошо. Обстановка в баре шумная, душная, слишком активная, но в то же время имеет своеобразный уют и легкость. Множество дубовых столиков, рядом с ними по две пары стульев, также сделанных под интерьер столов. Дальше идет подчистую забитая народом барная стойка, рядом с ней большое окно, а на подоконнике того стоит кактус в цветочном горшке. Высокие деревянные стены, выражали своим видом величие и грузность. Во всю играла музыка, кто-то пел, кто-то пытался, неуклюже двигаясь, танцевать. Судя по всему, никого из людей не волновали ни их навыки пения, ни их способность танцевать. Здесь люди просто отдыхали и наслаждались жизнью, Дазая это немного удивляло, так как в Европе такого не увидишь точно, каждый там смотрит с заумной рожей, за каждое твое движение мысленно критикует, если ты не соответствуешь каким-то мнимым требованиям. Там нет такой открытости и душевности, там решает лишь статус и то, сколько ты побрякушек на себя нацепишь и то, насколько ты хорош в этикете. Там нет до тебя дела, там не смотрят то, какой ты человек. Имей ты за спиной хоть сотню грехов, но при этом в банке на счету миллионы — станешь самым желанным гостем на любом вечере, тебе будут улыбаться во все тридцать два и каждый не побоится подойти и красноречиво нахвалить и позавидовать твоим заслугам. Дазая в юношеском возрасте это раздражало, ему не нравились те моменты, когда он с отцом посещал подобные мероприятия и получал столько нахваливаний, сколько не получал за всю свою жизнь. С годами он смирился со своим положением и с тем, что такой путь будет его преследовать его всю жизнь. Обреченно выдохнув, возвращает свое внимание на Чую, который уже вовсю расслабляется допивая третий стакан с ромом. — Дружок, ты сбавь обороты, а то потом придется тащить тебя на плечах к сородичам твоим. Закусывай хотя бы, ну, — Осаму начинает осознавать, что ошибся в плане суждения о Чуе, так как в отличии от Накахары, выпил всего один стакан да и то, не до конца, пока тот скоро уже будет готовый. — Да закусываю я, — отмахивается Чуя и показушно принимается жевать лист салата. Осаму выдыхает и подносит к губам все тот же стакан и допивает уже до конца, а после кривится от крепости виски. Много пить он не собирается сегодня. Задумчиво уставившись в окно, смотрит на уже мрачные тучи над морем и крупные волны на водной поверхности. Правда, дождь собирается. Спустя десять минут такого задумчивого вдупления в окно, может слышать, как разговорчив стал Чуя. — Да солнце, слушаю, — хмыкает Осаму и поворачивает голову в сторону что-то активно лепечущего Накахары. —… я считаю это несправедливой чушью, почему я не могу из-за прихоти тети. Тети, не мамы, заниматься танцами. Мне кажется, я зря не поступил в прошлом году. — Заниматься любимым делом никогда не поздно, если хочешь — действуй, у тебя все получится. Так, все, две последние и хватит, а то не хватало, чтобы ты откинулся тут, — резко сменив тему замечает то, что Накахара выбухал много, а закусил мало, — без тормозов, ей богу. Спустя час разговоров и осознания Осаму, что пора выдвигаться, Дазай понимает, что Накахара в стельку и явно так ему домой являться не стоит, да и плюс ко всему, Осаму не в курсе того, где живет Чуя. — Давай, вставай и идем, — оплачивая счет произносит Осаму и лишь повернув голову в сторону замечает, как сильно шатает Чую, — господь помоги, — недовольно вздыхает и спешит подойти к Накахаре дабы подхватить под руку и не дать тому грохнуться, итак весь в синяках. Народу к ночи прибавилось в разы, и, глядя перед собой, Дазай не представляет, как сумеет отсюда вывести Чую спокойно и без последствий. — Поспешим, пока нас не придавили, — и начинает уверенно пробираться через толпу. — Знаешь, иди ты на хуй, чего ты трогаешь меня, и куда мы идем, — стопорится Чуя, на что Осаму издает утробный рык и вновь схватив вырывающегося Чую за руку, тащит вперед. — Тише-тише, мы идем домой, — перебарывая незначительное раздражение, спокойно отвечает Дазай. — Куда? Нет у меня дома, — Чуя пытается пожать плечами, но из-за быстрого шага и занятой Дазаем рукой не может. — Ко мне домой, в гости, хочешь? — Хочу. Вскоре покидают бар и попадают на довольно ветреную улицу и легкую морось дождя. — Стоит поспешить, —тихо бормочет Осаму. — Чего? — разговорчиво интересуется Накахара. — Ничего, шевели ногами, сейчас дождь начнется, — вновь спокойно, но с легкой усмешкой произносит Осаму и пытается вспомнить верную дорогу домой. Дождь настигает их врасплох. Крупные капли градом спадают на землю и почти моментально создают на кривых дорогах огромные лужи в ямах. Как бы сильно Дазай попасть под дождь не хотел, все равно попал. Одновременно чувствует себя неудачником, но и самым счастливым человеком в мире, так как с Чуей эта передряга кажется подарком. Тот недовольно шипит и ругается из-за дискомфорта, но Осаму просто не обращает внимания и наслаждается голосом юноши и чужими небольшими теплыми ладонями. Со смешками заходят в дом Осаму и под холодным дождем, Чуя, кажется, даже немного протрезвел. У Дазая просторный и почти пустой от мебели домина, и Накахара, даже будучи не совсем трезвым, сумел уловить простоту, но в то же время красивую дизайнерскую компоновку. — Так, на тебе футболку чистую и шуруй переодевайся в душ, я буду тебя ждать тут, — протягивает Чуе полотенце вместе с сухой своей одеждой, так как Чую спать в мокром, или обнаженным не положишь. Но к сожалению, Накахара был не в состоянии самостоятельно переодеться, а уж тем более, найти душ, — ладно, оботрись хотя бы и сними мокрое. Чуя опускается на диван и вздыхает глядя на полотенце перед собой и явно не понимает, что происходит. — Да что же делать с тобой, — бормочет Дазай и, подойдя к Накахаре, принимается вытирать чужие мокрые волосы, накинув пестрое махровое полотенце Чуе на голову. — Дазай, что ты делаешь? — пытается пьяно возмущаться Накахара. — Ничего плохого, давай, раздевайся и одевай чистое, простудишься еще, — откладывает полотенце в сторону и уже помогает Чуе стянуть мокрую футболку с плеч и может самолично видеть нездоровую худобу Накахары, — вот и на что мучаешь себя, — цыкает Осаму и дает самому Чуе одеть сухое, — молодец, давай-давай, штаны снимай и иди спать в кровать, — продолжает консультировать Чую словно ребенка. Под недовольные фразы и маты Чуя все-таки наконец-то засыпает, из-за чего Дазай облегченно выдыхает и может спокойно лечь спать так же. Стелит себе на просторном диване и тихо укладывается. Вслух желает спящему на кровати Накахаре спокойной ночи и благополучно засыпает, мысленно радуясь, что ничего плохого не произошло. Благо, бессонница не мучает.

***

Утро у Осаму начинается с недовольного бурчания Чуи по поводу больной с похмелья головы. Кажется, совсем поначалу не обращает внимания, что проснулся не дома. Также сонный Дазай садится на край дивана и принимается оглядывать Чую, который опершись на вытянутую руку, все еще сидел накрыв ноги одеялом, а свободной кистью потирал заспанные очи. Дазай зачарованно смотрит на медные кудри в переливах солнца и часть веснушчатого бледного лица, так же освещаемого утренними лучами. Тонкие губы, аккуратные брови, острые черты. Осаму в который раз находит Чую слишком привлекательным. Внешность парня мало с чем вовсе сравнить можно. «Чуя особенный» — эта фраза намертво засела в сердце и подсознании юноши, и он ощущает, как под ребрами что-то странно сжимается, приятно покалывая. Они встречаются с Накахарой взглядами. Осаму сравнивает лазурный блеск с бескрайним океаном неподалеку, а Чуя видит в темных глазах пугающую глубину того же моря. Раньше Накахара мало обращал внимание на то, какие у Дазая красивые, выразительные глаза и длинные ресницы. Почему-то время, в час этих переглядок, будто теряло счет и замедлялось. У Дазая внешность не отличалась особенностью, но по каким-то, ясным лишь вселенной причинам, Чуе так и хотелось начать воспевать комплименты о бесподобности и уникальности красоты Осаму. Хотелось словом подчеркнуть каждую правильную черту и изгиб стройного тела. — Ты красив, — внезапно нарушает повисшую тишину Осаму, на что Чуя, сглатывая, супится и молча переводит взгляд в окно. При этом ощущает то, как щеки краснеют, а пальцы подрагивают из-за нахлынувших, определенно приятных чувств. — Ох, не злись, давай вставай, пошли завтрак готовить, — Дазай бесшумно поднимается с дивана и, натянув на себя шорты, продолжает, — заодно таблетку дам тебе, чтобы голова с похмелья не болела. Жду на кухне, — скрывается за дверью. Чуя торсом откидывается на подушки и умывается руками со слышным «блять». Утро началось чудесно для обоих даже несмотря на то, что у Накахары болит голова и надо думать о том, что придумать в оправдании того, почему сбежал и где ночевал, но рядом с Дазаем ему хотелось думать лишь о его внутренней и внешней красоте, хотелось слушать его приятный голос и думать лишь о том, что за чувство так безжалостно рвет грудь и сердце. — За что же мне все это?

***

Позавтракав, они вместе отправляются на прогулку по пока еще солнечной улице, так как скоро дожди будут лить непрерывно на протяжении всей следующей недели, да и плюс ко всему, выходке Накахары его тетя не будет рада, и точно запрет дома и будет словно сторожевая псина бдеть под дверью, дабы Чуя не сумел покинуть тюрьму в виде собственной комнаты. Что Чуя это понимал, что Осаму, поэтому, после беседы утром они приняли решение провести оставшееся до долгой разлуки время на улице, собственно, как и всегда проводили. Внимание обоих привлекает шумная толпа рядом с чем-то на подобии небольшой сцены посреди площади. — Узнаем? — задает вопрос Осаму, но ответ не слушает и уже самостоятельно идет к столу, за которым сидят несколько человек. Глазами пробегается по строчкам лежащего все на том же столе буклета. Губы сами собой кривятся в ухмылке, а в глазах загораются искры неподдельного интереса и какого-то легкого энтузиазма, — Чуя, давай сюда, у меня есть прекрасная идея. — Что уже? — Накахара подходит к Дазаю и как наотрез принимается отказываться, — нет-нет, Осаму, я совсем не умею и не репетировал, да и мы вместе не танцевали никогда. Осаму настойчиво предлагает и уговаривает Чую на совместный танец на открытой публике. Через несколько часов будет проходить что-то на подобии фестиваля, но внутри города и конечно, все совсем не так масштабно как на большой сцене, но Чую ссаться заставляет даже такая малость. —Давай, если займем меньше третьего, то я тебе буду должен желание, а, если больше, то ты,— идет на крайние меры уговоров, так как правда хочет чтобы Чуя испытал свои силы на публике. Дазай понимает причины по которым Накахара отказывает, но все равно не прекращает навязчиво настаивать на совместном номере. — Чуя, танцы репетируют на мировые фестивали, где каждое твое движение может стать тебе аргументом против, а не здесь, где ты танцуешь для себя. Музыку надо чувствовать и жить ей. От того, что ты проведешь кучу времени у зеркала, ничего особенного не произойдет. Танцы испокон веков были творчеством импровизации. Музыка, она в тебе, ты ее часть, и если ты хочешь стать танцором, ты должен ее не подчинять себе, а следовать с ней рядом. Двигайся в такт ей, а не сгребай ее под себя. Она не подчинится тебе, пока ты сам не отдашься ей. Запомни это, как дважды два, и тебя, Чуя, ждет успех, я верю в тебя. И сейчас у нас тоже, все получится, главное — доверься мне и отпусти все предрассудки и мысли о том, что у нас что-то может не получиться. Жизнь одна, и она создана для риска, без адреналина жить скучно, поэтому давай, не раскисай и идем заполнять анкету на участие, — Осаму подталкивает Чую к столу и Накахара сдается. Шло правда все к черту, живет один раз и тратит годы не ясно на что, боится осуждения, не может заниматься любимым делом, да и вовсе, начинает потихоньку терять смысл своего существования. Осаму словно открыл для Чуи второе дыхание, сказав такую простую истину, которую Чуя либо игнорировал, либо просто не понимал, считая то, что любых успехов можно добиться лишь исключительными знаниями и пониманием ситуации. Он не давал себе и подумать о том, что можно что-то попробовать сделать спонтанно и не думая. Они заполняют анкету и понимают то, что до начала остается всего час, но они не пытаются репетировать и даже слушать мелодию. Они отправляются в кафе перекусить и ни один из них не думает затрагивать эту тему, правда пуская все на самотек. Лишь когда на несколько метров отошли, немного обсудили возможный гонорар за успешное выступление. Но это только мысли и желания, все впереди.

***

Считанные минуты до их выхода, уйма участников уже выступили и Осаму замечает то, как Чуя все равно нервничает кусая тонкие губы и заламывая пальцы на руках. Дазай перехватывает влажную ладонь и обращает внимание Накахары на себя. — Чуя, у тебя все получится, верь и доверься мне, я обещаю то, что все пройдет хорошо. Смотри на меня, а не на людей, слушай музыку и поддавайся ей. Помни, музыка в тебе, — тыкнув пальцем свободной руки в грудь юноши, слышит то, как объявляют завершение седьмого номера. — Ну все, давай, наша очередь, ты умеешь. То есть, мы умеем, — Дазай кивает и тепло улыбнувшись ведет Чую на сцену. Накахара под взглядом Осаму тушуется и может лишь трепетно вздыхать, либо задерживать дыхание из-за, переполняющей грудь, легкости. Волнение накрывает новой волной, когда Чуя ощущает на себе множество взглядов, но глядя на уверенного Осаму, который почувствовав на себе взгляд Чуи, повернул голову к тому на встречу и подмигнул, уверенность в успехе прибавляется в разы, но заглушить волнение совсем, не может. — Просто повторяй за мной, — произносит Дазай, прежде чем заслышав ноты мелодии отходит на несколько шагов назад. Чуя, выдохнув, старается синхронно повторить движения. Щелкнув пальцами, Осаму делает несколько шагов, но уже вперед, продолжая их подкреплять теми же щелчками и подсчетом ритма тихим полушепотом. Накахара не теряется на заднем плане, но чуть отстает. В целом, все пока смотрится вполне себе гармонично. На словах песни, Дазай вскидывает подбородок и, уже подпевая, оглядывает сначала публику, а потом, полностью концентрируя внимание на Чуе, протягивает тому руку. Ощутив чужую кисть у себя в пальцах, порывистым движением притягивает Накахару ближе и отворачивая голову вбок, слышно пропевает: «Quando se fa l'ammore sotto 'a luna.» На устах ухмылка, а веки прикрыты. Со следующей фразой смотрит на Чую: «Come te vene 'capa e di: «I love you?!». — Fa fa l' americano, — с этим словом, слегка отталкивает Чую и намекает на то, что сейчас ему уже самому пора включить чувства и слух. На данный момент следует ощущать внутри не только музыку, но и действия партнера. Поворот. Они вновь визави, Дазай улыбается и кивает, давая согласие на то, что сейчас может руководить Чуя. Накахара уверенно подходит к Осаму, шагая точно под ритм мелодии. Дазай идет встречно. Рука Накахары на плече Дазая, Чуя продолжает вышагивать вперед, заставляя партнера отходить напротив, назад. Весь танец походит на легкую конкуренцию, пока пытается доминировать один, другой уже перехватывает инициативу на себя. И сейчас Дазай обхватив талию Чуи, вскидывает его руку над головой, придерживая. У Чуи все внутри бушует штормом, он не понимает, от чего волнуется больше: от того, что на сцене, или от того, что они с Осаму слишком близко друг к другу. Толпа довольно охает и улюлюкает, но ни один из них на это внимания не обращает, замечая перед собой лишь друг друга и музыку, которая сопутствует каждому движению энергичным ритмом. Осаму моментально меняет их положение, заставляя Чую резко так крутануться. Осаму ухмыляется, глядя на замешательство парня. Им удается найти друг друга и чувствовать музыку именно так, как бы это делали они. Они находят движения еще задолго до того, как они должны будут произойти. Дазай видел, как танцует Чуя, и он знает, какие движения предпочтет Накахара, а Чуя не боится сделать ошибку, ведь её тут и не может быть фактически, они не репетировали и не говорили о том, какие движения стоит делать. Теперь Чуя понимает, почему Дазай наотрез отказался даже говорить о грядущем. Он продумал все, он понял, как следует поступить, дабы Накахара не волновался еще пуще и номер прошел с успехом. Увлеченные друг другом, они совсем не замечают того, как сначала на площади появляется Гилберт, как меняются его эмоции с зеленого шока, на колющую зависть, а после на ехидство и желание учинить подлаву. Подлец несется сломя голову и расталкивает прохожих на своем пути, мысленно ликует и злорадствует. Он в курсе того, что Чую не обнаружили дома ночью, он знает, что Розанна ищет племянника и он прекрасно понимает, что расскажи он ей сейчас о том где, с кем и чем занимается Накахара, то тот отгребет по полной. Удачная месть. Смакует гениальность своего плана и совсем не обращает внимания на жару и на сбитое дыхание из-за бега. Чуя живет совсем недалеко отсюда. Прекрасно. Залетает в парикмахерскую тяжко дыша. Розанна и мама Чуи косятся на мальчишку с легким недоумением. — Гилберт? — А вы, — сглатывает и делает паузу, — ваш Чуя там, на площади, — тяжко и глубоко дышит не в состоянии говорить дальше. — Что Чуя? — Танцует. — Вот же, мелкий гаденыш, — сквозь зубы цедит Розанна спустя минуту осознания, — ты, закончишь стрижку за меня, — обращается к сестре, а сама подходя скидывает фартук на диван, — сейчас я ему такие танцы покажу, месяц из дома не выйдет. Розанну переполняет ярость, она хватает швабру, стоящую в углу, и с хлопком закрывая дверь за собой, быстрым шагом топает по улице. — Танцы ему в голову ударили, сейчас отхватишь так, как никогда не получал. Знаешь же, никаких танцулек и музыки у нас в семье, — ругается себе под нос пока Гилберт хихикая подскакивает следом довольный как слон.

***

Обоих отвлекает громкий рев. Накахара в страхе смотрит на образовавшуюся дыру в толпе, в центре которой находится его тетушка со шваброй в руке. Волосы зашевелились у корней, глаза расширились в страхе. Чую охватывает паника. Начни он убегать, то отхватит похлеще когда его найдут вновь. Дазай чувствует волнение Накахары и решает предпринять попытку уладить все самому. Спрыгивает со сцены и подходит к Розанне. — Осаму не надо, — говорит ему Накахара вслед, но Чую никто и не думал слушать, — идиот. — Здравствуйте, я давно сказать хотел… — резко прерывает речь недовольным шипением. А публика шокированным оханьем. — Ты?! Из-за тебя все это! Какой пример подаешь, отродье ты никчемное, таких как ты, — хочет замахнуться на Дазая шваброй, но глядя на то, в какой позе он стоит все-таки решает сжалиться, — если я тебя еще хоть раз увижу рядом с Чуей, пеняй на себя. — Розанна, прекрати! — злиться начинает уже Накахара и так же, выходя со сцены хочет подойти к Дазаю, но его резко прерывают схватив за руку. — С тобой мы поговорим дома, вон пошел. Гилберт довольно скалится. Толпа удивленно оглядывает перепалку и Осаму, держащегося за голову, которая отдается неприятной тупой болью, Накахара смотрит с горечью и взглядом прощается с Дазаем, а тетка со злостью подгоняет племянника домой. — Не беспокойся Чуя, увидимся еще, — улыбается Осаму, выпрямляясь.