lambada

Погода продолжает измучивать пеклом, создаётся впечатление, будто варишься в адском котле. Все-таки, климат и погоду Орлеана нельзя назвать совершенной, ибо сказывается это не только на приезжих туристах, но и на людях, что здесь живут с рождения. Вокруг все пустует, лишь иногда может проехаться кряхтящая машина, или поддаться заливистому лаю дворовая собака. Все это выходит для Осаму на второй план, когда он третий день после ссоры с Накахарой, пытается добиться от парня хоть какого-то слова, кроме «пошел на хуй, ублюдок», «ненавижу», «забудь». Дазай ощутил свою ошибку во всей мере и получил от себя же по пятое число, но, к сожалению, Чуя этого не понимает и продолжает прямолинейно дуться и обижаться, не давая даже намека на прощение. Осаму пишет в очередной раз «прости» и оставляет телефон в покое. Следует поесть, ибо за эти дни так замотался, что и вовсе забыл про еду и необходимость есть. Организм привычно не напоминал об этом, и создавалось впечатление, что Дазай скорее умрет от голода, чем от старости или иных других обстоятельств. Парень не умеет готовить, от слова совсем, но на яичницу со скорлупой сил хватит, все равно ему никогда не было особого дела до пищи, привередливым Осаму не был. Включив тихо, какую-то музыку принимается так же, едва слышно подпевая, нарезать немногочисленные овощи для салата. Пытается отвлечься от Чуи, но выходит хреново, вся голова забита многочисленными идеями по поводу того, как можно было бы примириться с Накахарой, но все они провальны, так как изучив Чую достаточно хорошо, он понимает, что цветы тут не прокатят. В первую очередь, это странно дарить цветы парню, тем более Чуе, который может не понять и расценить поступок Дазая, как очередную издевку и обязательно врезать в нос. — Это наш Чуя прекрасно умеет,— бубнит Дазай, закатывая глаза и отгоняя, на первый взгляд, просто чудесную мысль. Далее, идет вариант с конфетами и чем-то сладким. Некоторые девушки рады были получать подобное от Осаму, но вновь всплывает факт того, что Чуя не девушка и этот вариант, с учетом бережного отношения Накахары к фигуре, тоже отбрасывается. Никто не знает сколько Чуя будет после этого морить себя голодом. Все у Дазая склонялось к каким-то вещам или подаркам. Он не умел, просто-напросто, извиняться по-другому. За всю жизнь он только перед дамами извинялся, но Чуя не тот вариант с легкой симпатией и желанием провести ночь и навсегда распрощаться. Нарезая помидор, Осаму принимается копать глубже и вспоминать, как же он извинялся. С друзьями–мальчиками они как-то мирились сами собой и зачастую незаметно друг для друга, ну или кулаками. Второй способ Дазай сильно не любил, так как всегда получал пизды за всех, потому что драться не умел совсем и любил проблемы решать словами, но дети не те, кто будет слушать аргументы. Проще все решить силой, именно поэтому Осаму проходил всю начальную школу с синяками и фингалами. К спорту он быстро перегорал, и единственным решением проблемы стало молчание Осаму во время противоречий. Проще язык держать за зубами, чем лечить болючие ссадины. Во время воспоминаний юношества, Дазаю в подсознании всплыли его прошлые походы в музыкальную школу. Дазай не любил особую активность, поэтому, задания по гитаре и все прилагающееся к ним, лишь обременяло парня и ходил он туда раз через раз. Как повезет и как отец окажется дома. — Точно, гитара,— хватаясь, словно за последнюю надежду, Осаму теряет бдительность от мысли и резко проводит ножом вдоль указательного пальца. Тихо матерясь, смотрит на порезанный палец и яркую кровь, стекающую по тому: глубоко резанул. Некстати, больно, и Дазай не очень любил вид своей крови. Утирая порезанный палец о салфетку, покидает кухню. Дазай знал и помнил, как Чуя рассказывал о его трепетном отношении к музыке и желании играть на гитаре. Осаму, в свою очередь, умел и обещал Чуе не только показать, но и слегка научить, хотя бы базовым основам. Остается лишь момент – отыскать гитару и вспомнить ноты; инструмент лучше будет взять на время, а вот со вторым, Осаму был уверен, что все выйдет хорошо и особых усилий тратить не придется.

***

Чуя подыхает от жары в помещении, хотя одет уже слишком легко: в короткие шорты и футболку. Легкий сквозняк не помогает совсем, лишь гонит в помещение еще более теплые потоки воздуха. Раскинув конечности по кровати, пытается найти мысль, чем же можно заняться, учитывая, что ничем по сути заниматься желания не возникало. Из головы не выходил Дазай и причина его поступка. Накахара упрямо игнорировал любые извинения и слова оправдания со стороны Осаму. Голова гудела. Вроде, все и выглядит вполне себе правдоподобно, но Чуя до последнего верил в то, что Дазай не сможет так глупо ошибиться и не найти выхода из ситуации. Хотя, Дазай ровно такой же человек и способен на ошибку. — Не способен, он идиот,— бубнит Чуя потираясь щекой о наволочку подушки. Он и продолжит кидаться в крайности, то идеализируя образ Осаму, то демонизируя. Голова идет кругом. Точно следует отвлечься и прекратить ждать чертова сообщения от Дазая, которого он по идее, должен был кинуть в блок еще в тот же вечер. Лучшим решением стала прогулка на море с друзьями: Кандидой и Тачихарой, который сам и позвал Чую с собой на пляж, пообещав шикарный вечер. Но Чую как током передернуло. Ему хватило незабываемых вечеров. Шагая по тротуару, Накахара забывает поддерживать разговор, задумываясь вновь о чем-то своем. Он ждет опять сообщение от Дазая, хоть какую-то мелкую весточку, но тот прекратил написывать еще вчера днем. Чуя понимал, что с таким напором, с каким он планировал оборвать отношения с Дазаем, он должен был позабыть и имя того, но Накахара не настолько категоричен и прямолинеен, насколько бы хотелось. — Господи, постойте,— возмущается Чуя вслед друзьям, которые опередили Накахару уже на несколько метров. — Ты шагай скорее,— фыркает Мичизу ответно, на что вскоре получает подзатыльник от Чуи. На море Чуя как всегда сидит в одиночестве под зонтом и, гордо задрав нос, лепит замки из грязи, ибо заняться ему нечем. Плавать он не будет и все еще продолжает побаиваться воды. Солнце не щадяще греет воздух, где-то вдалеке Накахара видит, как веселятся его друзья. Тоскливо и нудно. Так с Осаму никогда не было, когда они вдвоем любовались морем и встречали алые закаты солнца. В моменты, проведённые с Дазаем, Чуя всегда ощущал поддержку, незаметную людскому глазу и не сказанную прямым словом, она ощущалась на подсознательном уровне и жила внутри у каждого. От этих мыслей внутри становилось еще больнее. Фыркнув, валится спиной на горячий песок, попутно закидывая руки за голову. — Стоит просто забыть,— тихо бормочет Чуя прикрыв глаза. Спустя недолгую минуту спокойствие Чуи нарушает Мичизу, который, выходя из воды, специально окатил Чую множеством холодных брызг. Матерясь, Накахара принимает положение сидя, попутно продолжая негодовать. — Блять, творишь что, придурок,— рычит Чуя и злобно смотрит на Тачихару, который садится рядом. — Не бубни,— хмыкает Мичизу и сразу же получает не сильно кулаком в плечо,— как там у тебя дела с Дазаем, расскажи лучше. Чуя вмиг замирает и смотрит на Тачихару с неподдельным удивлением. — Нормально все,— фыркает Чуя и переводит взгляд на песок,— откуда ты вообще знаешь про него? — Ну, Кандида рассказала. Просто ты с нами общаться так резко перестал, а тут внезапно на пляж пойти согласился,— Мичизу пожимает плечами. — Ох, не загоняйся, все нормально, он уехал на работу и мне стало скучно. И все,—сам не знает, почему врет, но зато друзья не будут знать в какое пренеприятное положение угодил Чуя. Сам справится. Солнце слепит глаза, заставляя жмуриться. Чуя уже жалеет о том, что пришел сюда. Отвлечься не выходит совсем, еще друзья расспросами донимают. Вновь укладывается на песок и прикрывает глаза. — Чуя, правда, что ты гей?— поёжившись минуту, спросил Мичизу. В ответ на этакое заявление, Накахара резко распахивает глаза и заходится в кашле, присаживаясь. — У тебя совсем на этой дури крыша поехала? Что говоришь такое?— крутит пальцем у виска, на что Мичизу пожимает плечами,— Нет конечно! — Просто, о том твоем поцелуе с Осаму, все уже говорят,— виновато оглядывает ошарашенную моську Чуи, который закрыв руками рот смотрел на Тачихару распахнув широко очи. Чуя слишком поздно осознал свою ошибку. Хоть многие в Орлеане и относились к людям с иной ориентацией терпимо, но это не должно было относиться к Чуе. — Много кто говорит?— слегка отойдя от шока, спрашивает Чуя у Мичизу, хотя и сам осознает, что к чему. — Ну, мне об этом уже человек семь рассказало,— отвечает Тачихара, сократив реальное число вдвое. — Это пиздец,— умывается руками и качает головой в непонятках,— я его просто поцеловал, чтобы от Сюзи отмазаться. — Да, а чего так? —Да ничего такого, не хочу с ней встречаться. — с раздражением цедит Чуя, понимая, что сам дал повод для издевок и многочисленных подколов,— Я домой,— встает на ноги и, стремительно натягивая на плечи рубаху, спешит одеться и скорее попасть домой. Хотелось домой, так как на глазах окружающих становилось крайне тревожно и неприятно. — Чего быстро так-то?— поднимая глаза на Чую спрашивает Мичизу, но Чуя отмахивается от ответа, кинув краткое: “Не хочу портить кожу и загорать”. Домой Чуя возвращается в довольно подавленном состоянии, но на это есть и свои причины. Скурив по дороге сигарету, которая ни черта не помогла, Накахара раздумывал уже о том, как снять со своей репутации крупное пятно. Многие и так поговаривали о том, что Чуя может быть иной ориентации, но тогда это были лишь мысли без прямых фактов, в отличие от настоящего, когда все видели этот чертов поцелуй. Воспоминание о поцелуе с Дазаем приятно укололо грудь и заставило, глубоко вздохнув, ощутить прилив ощутимой нежности. Нет, Чуе понравился этот поцелуй и Накахара понимал это сам. Аккуратно усаживаясь на кровать, начал осознавать, что запутался напрочь в себе и своих чувствах к Дазаю. Чуя не знал момента, когда их дружба перетекла в нечто явно большее и слишком непонятное Накахаре. Чуя не мог отпустить Осаму даже не глядя на то, что тот сделал, и продолжает, словно пес, ожидать его сообщения, хотя сам на те и не думал отвечать. Мысли пожирают сознание и уже спустя недолгие двадцать минут, Чуя спокойно лежит на боку, продолжая думать о всем, что только взбредет в голову. Так же скоро его настигает сонливость и дремота. Ночью все-таки сумел мало отдохнуть. Пробудившись поздно вечером, Чуя еще долго лежит на месте, выводя пальцем на покрывале узоры. Мысли исчезли, голова была абсолютно пуста. Хотелось есть, но уже поздно. Идти и шуметь на кухню – не вариант. Рука тянется к телефону неподалеку. Открыв пришедшие сообщения, Чуя удивленно распахнул глаза и усевшись удобнее на задницу, принялся читать долгожданное сообщение отправленное Дазаем. Возникло навязчивое желание написать ответ, но Чуя вовремя присек себя и вместе с телефоном, поднялся с кровати и поплелся в сторону балкона. Отворив дверь, выполз на прохладную улицу и усевшись на пол, принялся вновь ждать того. «…поэтому, попрошу у тебя всего шанс. Пожалуйста, выйди к полуночи на балкон. Буду ждать. Прости еще раз :(…» – пишет Осаму Чуе, еще в обед, сообщение и тот сдается. Вернее, сдался еще давно, когда ощутил тоску по близкому человеку. Мысли Чуи были нарушены знакомым голосом. Дазай. Накахара успел соскучиться по звонкому и приятному голосу парня. — Чуя, как и обещал, я пришел. Надеюсь и ты, сейчас слышишь меня,— слышно зовет Осаму, дабы перебить шум Орлеана. Накахара слышит Осаму и, хоть с великим желанием показать свою обиду, все-таки встает с холодного пола и поднявшись на ноги, облокачивается на балюстраду и подперев рукой подбородок, пытается скорчить максимально пафосную и равнодушную моську и не смотреть на Дазая, но любопытство с хрустом ломает всю выдержку Чуи и тот уже внимательно и с удивлением оглядывает Осаму, в руках которого гитара. — Я очень рад, что ты пришел,— с улыбкой проговаривает Осаму, глядя на Чую,— я надеялся,— Дазай переводит взгляд на гитару. Его красиво освещал свет ночного фонаря, создавая ощущение прожектора.— Эту песню я хочу посвятить тебе. Надеюсь, тебе понравится,— вновь подняв взгляд на удивленного Чую, произносит Дазай, взъерошив отросшие волосы. Накахару пробирает на смущение, ситуация правда приятная, Чуя даже представить не мог, что когда-то ему так будут играть на гитаре. Проведя пальцами по струнам, Осаму играет первый аккорд дабы настроится. Все-таки давно не играл. Оторвав взгляд от гитары, Дазай смотрит на Чую, после чего отыграв расгеадо, принимается дальше, с помощью пульгара задевать струны гитары, из-за чего выходила гармоничная и приятная слуху музыка. — Que el cielo no es azul. Ay, mi amor!— пропевает Осаму с улыбкой и выглядит счастливей некуда. Честно сказать, так Осаму никогда не волновался, как сейчас. Ему хотелось сыграть так, чтобы Чуе это понравилось. Руки слегка дрожали и потели, но Осаму старался не обращать на это внимания. Чуя не может не улыбнуться, глядя на Дазая, что чуть ли не светился на фоне всего происходящего вокруг. Осаму правда не с этого мира. Дазай разжигал в Чуе приятные чувства лишь одним своим видом. Приятной улыбкой, темными глазами. Рядом с ним Чуя забывал свои обиды и мог позволить себе расслабиться. Сердце билось чаще, когда Осаму смотрел на Чую восхищенным взглядом. — Ves todo al revés,—Осаму уже куда смелее и звонче поет гласные в унисон звучанию аккордов гитары, глядя на легкую улыбку Чуи. «Mi amor» — проносится в мыслях Чуи, когда он смотрит в глаза Осаму. Вскоре, помимо Чуи, зрителями Дазая становятся и другие жители Орлеана. Какой-то дедуля с длинными усами пустил слезу. Какая-то одинокая девушка подпевает, поливая кактус на подоконнике. Кто-то пытается поддерживать подпевая и хлопая. Чудесный город. — Tú me traes un poco loco!— улыбаясь во все тридцать два, поет Осаму, посвящая каждую строчку и словечко лишь Чуе,— Chiflado tú me vuelves… Пение Осаму резко прерывается всплеском воды и женским ругательством. Тетушка Чуи. Накахара удивленно таращится на Дазая, что поджав губы, криво улыбается, замерев на месте и расставив руки в разные стороны. Кто-то удивленно охает, некоторые возмущаются, есть и негодующие и те, кто смеется. Дазаю и самому смешно с ситуации. Загребая назад мокрую челку, морщится от холодной одежды, мокрая, липнет к телу. Поднимает взгляд на Чую, что чуть ли не по полу со смеху катается. — Ох, Чуя, ты так жесток,— бормочет Осаму и пытается отряхнуть свободную руку от неприятной влаги на одежде. Переводит глаза на соседнее окно, из которого выглядывала разъяренная женщина. — Ух удумал чего!? Людям спать ложиться надо, а он тут…Я же предупреждала тебя! Не смей тут появляться со своей музыкой и гитарой! Еще хоть раз появись тут! Оболью собачей мочой!— орет на пол улицы женщина, на что Дазай присвистнул. — Сумасшедшая,— бубнит под нос и, продолжая слушать Розанну, присаживается на рядом стоящую лавку и закуривает.— Извините! Но не отстану! У вас очень красивый племянник и я совершу преступление сердцу, если оставлю его с такой сумасбродной, — понимая, что сейчас в него что-то прилетит, хватает со скамьи гитару и спешит покинуть дворик, смеясь. — И вам доброй ночи,— подмигивает женщине и улыбается, смущенному от последних его слов, Чуе, который продолжает все еще посмеиваться,— говнюк,— выдыхая в воздух сизый дым, ощущает облегчение на душе. Дазай надеялся, что Чуя простил его. Улыбка Накахары стала для Осаму словно последней надеждой, да и он сам рад был видеть положительные эмоции Чуи. Налипшая на тело мокрая одежда мало ощущалась Дазаем, в мыслях был лишь Чуя, радостный и смущенный. Дазай вновь улыбается, вспоминая свою не идеальную игру, но радость Накахары, промокшего до нитки себя, но звонкий смех Чуи. Чуе, в свою очередь, сделали выговор, но ему было как-то слишком плевать на недовольство тетушки, что настойчиво повторяла Накахаре о том, каким отвратительным был отец Чуи и том, что его точно ожидает такая же судьба. Чуя вспоминал приятный голос Дазая, его руки, глаза, улыбку. Накахара все еще ощущал небольшой осадок обиды, но этот поступок сумел смягчить категоричные чувства и обиду к Осаму. — Я отвечаю, если этот щенок хоть раз еще тут появится, я его прибью. Наглый больно,— возмущенно сплескивает руками. — Розанна, успокойся,— спокойно просит мать Чуи, но та и не думает униматься,— не придет он больше, пойдем спать, Чуе тоже надо,— подхватив женщину под руку, спешит вывести из комнаты. Когда старшие покидают комнату, Чуя в положительных эмоциях валится на кровать. Таких приятных сюрпризов ему еще никто не делал. Накахара не знал, простил ли он Осаму, но определенно начал верить словам Дазая. Ночь проходит долго, так как Чую измучивает бессонница, которую вызывают многочисленные мысли и фантазии, да еще и живот напоминает болезненным дискомфортом из-за голода. К завтраку юноша спускается сонный и потрёпанный. На лице тетушки все еще заметно недовольство, а Матильда приветливо улыбается сыну. — Доброе утро, как спалось,— приветливо произносит женщина. — Отвратительно,— признается Чуя,— опять бессонница,— садится за стол и, подперев подбородок кулаком, принимается привычно ковырять вилкой яйцо, словно забывая, что вовсе хотел есть. — Может, таблетку выпей,— пожимает плечами Матильда. — Хрен с ней, я сейчас и так отрублюсь,— зевнув, сунет в рот белок и принимается жевать.

***

Днем, уже полностью отошедший от вчерашних событий и окрыленный возможным прощением Чуи, Дазай предлагает тому встретиться вечером и прогуляться, но какая-то слишком неприятная досада настигает Осаму, когда Чуя не то что бы не отвечает, но даже не читает. Дазай не понимает что же опять случилось, но продолжает ждать вплоть до десяти вечера, продолжая то курить, то в нервозности заглядывать в переписку, где он уже как вторую неделю пишет в одну сторону. Характер у Чуи был слишком сложный, хотя и довольно предсказуем Дазаем. Накахара мог порой выдать что-то и показать характер, но в такие моменты, когда он вчера улыбался, а сегодня опять игнорирует, Дазай не понимает. Понимая, что так просто забить не выйдет и он скорее себя изведет до нитки, чем найдет ответ, что же случилось вновь, Осаму решает расслабиться в любом баре, ибо ждать чего-то уже осточертело порядком, не идти же опять под окна. Уже в знакомой с юношести атмосфере, Дазаю удается расслабиться, тем более, в баре Орлеана это выходило в сотню раз проще и быстрее. Как бы этот город не походил на европейский, все равно отличия имеет существенные. С самого порога в нос ударяет запах крепкого алкоголя, а в уши музыка. Помещение подчистую забито посетителями, но это Осаму ничуть не останавливает. Дело не в Чуе даже, а в том, что измотала еще и работа с многочисленными репетициями, словно не танцевать их отправляют, а в космонавты готовят. Это порядком выжирало, из-за чего сил хватало лишь на прийти домой и поспать, если повезет, то снимет девицу на ночь дабы расслабиться. Устроившись на стуле у стойки, сразу начинает с того, что покрепче, а именно с Дайкири. Поддаваясь музыке, сначала лишь подпевает, попутно затягиваясь сигаретой. Дазай, уже на третьем коктейле ощутил, как соскучился по такому образу жизни. Далее, эстафету ведет Манхэттен, на котором Осаму находит смелость и желание флиртовать с женщинами, делая им многочисленные комплименты, а после, приглашать потанцевать. Музыка приятно грела слух, а шум становился чем-то необходимым и уже не нервировал, а призывал поддаться. Привычное чувство легкости и свободы. Дазай допивает уже который бокал, счет выпитого спиртного теряется после того, как он решает попробовать Негрони. Вскоре, в его мыслях вновь оказывается Чуя и пьяной голове становится обидно и грустно. Изрядно пьяный открывает переписку и заметив, что Чуя до сих пор не прочитал, недовольно хмурится. — Знаешь Чуя, я знаю, что я придурок, но зачем же так жестоко, я…ну что я, не знаю,— записывает видео Накахаре, абы как установив камеру из-за чего видно лишь пол лица,— ну короче, прости козла, я это,— заметив, что снимает какую-то девицу, что невольно попала в кадр, вновь наводит на свое лицо,— я люблю тебя, и все, хватит уже,— задумавшись на десяток секунд, продолжает,— поцеловать хочу тебя,— тихо посмеиваясь роняет голову на стол. Ты, Чуя, лучший, знай, и мне понравилось целоваться с тобой,— на этом видео заканчивается, так как Дазая кто-то отвлек. Он уже забывает о том, что снимал, но видео Чуе сумел отправить, который только проснувшись, смотрел на два десятка сообщений, что отправил Дазай. — Долбаеб, или что?— бормочет Чуя себе под нос, как только видит сообщение «ты жив там?»,— точно долбаеб. Вскоре, доходит и то видео, недоумение Чуи стоило видеть, когда на фоне чьей-то груди, Осаму изливает душу, пьяно бормоча. Возникало множество вопросов: «где Осаму, и что за мадам рядом с ним?», «почему Осаму пьян?», да и вовсе, «че происходит?». Первое вызвало долю отвращения и чувство ревности. Нет, данное признание Чуя искренним не расценил, но поволноваться за Осаму заставило. Накахара вовсе не помнит случаев, когда Дазай представал перед ним в нетрезвом виде. «Идиот, ты где и почему бухой?» – пишет Чуя но ожидаемо, ему никто не отвечает. Пока Чуя волнуется, Осаму уже всеми конечностями отдыхает и вновь мило воркует с той женщиной, что любезно стала фоном для видео Чуе. — Леди, предлагаю еще по одной, а дальше, как пойдет,— с ухмылкой подмигивает девушке и слегка пошатываясь плетется к барной стойке и закуривая, просит два Манхэттена. Не замечает, как его спутница предупреждает, что ненадолго отлучится. Как только коктейли оказываются на стойке, принимается вертеть головой в поиске девушки и заметив, похожую на ту, уверенно подходит и беспардонно уложив руку на чужую талию, приглашает выпить, но та девушка с шипением отталкивает Осаму. Дазай с недоумением оглядывает ту. — Хей, дорогая, ты чего?— интересуется Дазай и пытается вновь подойти к той, но его останавливает преградивший путь, крупный мужчина. — Ты, петух, что хочешь от моей девушки?— рычит тот, глядя на Осаму сверху вниз. — Вашей?— острит недоумение на лице,— Сегодня я весь вечер пью с ней… — Неправда!— отрицательно качает головой девушка, воскликнув. — Выйдем?— вновь скрывая за спиной девушку, спрашивает бугай, на что Осаму гордо вскинув нос соглашается. Бог знает, откуда ему пришло чувство героической уверенности в том, что он сумеет противостоять человеку, что в раза два крупнее и сильнее. Но честь и гордость отстоять явно стоило, особенно, когда инстинкт самосохранения помахал ручкой, после того, как он высосал чуть ли не пол бара. Дазай не успевает и собраться с силами, как его с одного удара в глаз припечатали к стене. Осаму был слаб в физически и драться почти не умел, поэтому, отхватывал по пятое число во всех драках. Схватившись за голову, рычит матом на немецком. По голове будто проехались, так как даже не глядя на опьянение, боль ощущалась во всех соках. — Еще раз подойдешь к ней, костей здоровых не сосчитаешь,— грозит мужчина, а Осаму и какое-либо желание потерял на что-либо подобное, да он на ногах еле стоял, не говоря о другом. Выстояв минут пять в таком положении, с шипением выпрямился и закурив, не возвращается в бар, а плетется куда-то прочь. К Чуе. Голова раскалывается, а Осаму по какой-то внеземной памяти доходит до дома Накахары. — Чуя-я,— слышно зовет Осаму, на что Чуя, не веря своим ушам, выползает на балкон и в еще большем удивлении оглядывает Дазая, что под окнами напевает какой-то стих. — Я люблю тебя! Чуя! Иди ко мне, ну…,— заметив, что Чуя вышел произносит Осаму, но а Накахаре становится стыдно. — Дазай, иди домой!— старается как можно тише попросить Чуя, так как не хочет разводить шум, не хватало, что бы тетушка услышала и окатила Дазая еще ведром воды.— Уходи, твою мать… — Чуя, мне голова болит, из-за тебя!— тыкнув пальцем в Накахару завопил Осаму, на что Чуя умывается руками и спешит выйти на улицу, дабы прекратить это безобразие. — Пошел отсюда,— хватая Осаму за руку, заставляет подняться того с колен. — Чуя, милый,— хнычет Дазай, слегка приобняв Чую, но Накахара непоколебимо отталкивает Дазая,— не разбивай мне сердца! — Заткнись и вали домой,— недовольно бубнит Чуя, понимая, какая дорога его предстоит и какой выговор от тетки.