Шахматы

      Удирать от пуль неприятно, да и запашок, что тянется потом от тебя явно не «Морская свежесть», но всё лучше, чем под них попадать, портить одежду, тратить силы на регенерацию, да и боль никуда не уходила. Иными словами, Ацуши не любил битвы. И не важно, что поймать шальных металлических «друзей», выпущенных из пистолета, не было для него проблемой, но криминальные личности на то и криминальные, потому что хранить автоматы, базуки, огнеметы, винтовки и другой крупнокалиберный огнестрел незаконно даже по суровым законам улиц.       Отбиваться от чудиков, что взяли в руки такую игрушку и решили, что они тут правят балом — головная боль, если прострелят голову, конечно. Хотя такого ещё ни разу не случалось, но всё же. И потому обычно после сложной перепалки, особенно с участием вышеперечисленного, детектив получал такой заряд облегчения и эндорфина от осознания, что его существование не прервали, что начинал приставать к своему уже милому напарнику, что предпочитал играть в игру «тигра здесь нет» или общаться на языке диких животных, то есть рычать, потому что ему не до этого.       —А-Ку-Та-Га-Ва… — аметрин буквально прожигает мафиози, заставляя мысленно закатить глаза, а нет, не мысленно. Ну, на этого идиота не хватает никакой выдержки. Точнее, Акутагава так объясняет свою повышенную до минимума обычного человека эмоциональность рядом с тигриной мордой. Лицом. Полулицом-полумордой.       — А-ку…       — Чего тебе! — он держится, чтобы не врезать этому идиоту, не то что бы этого делать было нельзя, просто от ноющего Джинко отделаться сложнее, особенно когда тот с точностью в сто процентов сможет отыскать тебя на работе, ещё точнее, прийти на эту самую работу, потому что он тоже её часть. Но на дураков закон «не трогай — не воняет» не работает, может, всё-таки прописать? Плащ уныло повис тряпочкой, всем своим видом говоря об истраченных силах и усталости. Горло обожгло.       — Почему ты всегда ходишь в одинаковой одежде? — Ацуши слегка наклонил голову, непринуждённо заводя руки за спину. Это самое идеальное время, чтобы поговорить с Акутагавой. Сейчас он в целом доволен, достаточно измотан физически, а главное — морально, так что разговор не зайдёт на слишком острые или философские темы. Накаджиме они не нужны, дьявол всегда крылся в мелочах, обращать внимание нужно на то, что его напарник недоговаривает, вдвойне на то, о чём молчит. Если уж и пытаться его понять, то только по частичкам. А Ацуши хочет понять.       — Могу задать тот же вопрос, — минуя привычное «это не твоё дело», отвечает он. Это глупость, припираться в подобном слишком по-детски, и всё же Рюноске отнекивается, надеясь, что приставания завершатся на этой прекрасной ноте.       — У меня не так много денег, да и всё это подобрали мне ребята из агентства, так что мне приятно думать об этом, ну… как о рабочей форме, что ли. — почему-то такие пустяки из его уст звучат достаточно сносно. И всё равно Акутагава ловит на себе недовольный взгляд, просящий ответа. Он вздыхает.       — Это одежда подходит для специфики моей способности и выглядит презентабельно.       Ацуши сморщился, как от кислой сливы, от такой сухой реплики.       — И всё? — с неким недоверием прищурился он, охватывая взглядом цветных глаз мафиози.       — Нужно что-то ещё? — безэмоционально отозвался Акутагава.       — Ну с плащом всё понятно, но что это за платок на твоей шее? Да и рубашка у тебя необычная, я таких нигде не видел… Так почему именно всё это, а не что-то другое? — блондин поступил ближе на пару шагов.       Сейчас был вечер, они находились у порта, рядом с этими складами, что больше напоминали металлические кирпичи или контейнеры, нежели действительно помещения с контрабандой и, по крайней мере сейчас, горой связанных и заботливо вырубленных бандитов, что решили перейти дорогу мафии, а потом напали на двух детективов из агентства, когда те напали на их след. Заигрались ребятки, впрочем, на этом их веселье окончено, скоро подъедет полиция вместе с Куникидой, чтобы дуэт можно было отпустить восвояси, пока решаются дела насущные и нудные.       — Это жабо. Нет никакой особой причины, мне нравится то, что есть. Возиться с тряпками не люблю, — скомкано бубнит Акутагава, прикрывая на секунду глаза. Но как только он их открывает, ему хочется вздрогнуть, потому что аметрины приблизились уж слишком резко, когда вообще у тигра появилась привычка влезать в личное пространство?! Любопытство буквально написано на его лице, так что глаза стали почти фиолетовыми, что обычно служило хорошим знаком.       — А откуда эта привычка так задирать ворот? — блондин тычет себе на шею, показывая, что имеет в виду, а Рюноске тем временем пытается понять, что в голове этого недоумка, раз он вообще додумался до такого.       — Так удобно, — Ацуши нахмурился, но его взгляд не способен пробить скрытность брюнета. Если ж решил молчать, так молчит, а детектив вообще должен радоваться, что ему хотя бы ответили. Но так не пойдёт.       — Мне тут стало интересно…       Рюноске даже слушать не стал. Ещё чего, будет он выполнять просьбы этого идиота, пусть Джинко играется с кем-нибудь другим. Как только можно будет уйти, Акутагава повернётся и исчезнет, и всё равно, что там хотел от него блондин, видеть его неприятно, он…       Через пару минут уговоров и бессмысленной болтовни мафиози фыркает и хмурится, демонстративно отвернувшись, в то время как довольный кошак тянет свои ручки к тонкой шее. Немыслимо, Ацуши даже волнуется, немного дрожит, когда касается тёмной материи, а затем медленно опускает её, разглаживая чёрную ткань, чтобы сидела ровно, сквозь неё пробивается тепло чужого тела, так что в глубине души Накаджима, кажется, удивлён, что Акутагава всё же живой человек, а не большая глыба льда, хотя он это и так знал, но каждый раз, получая подтверждение этим мыслям, он чувствует смесь сострадания и простого тепла, словно ему самому было важно, чтобы Рюноске был более человечным.       Его тёмные глаза удивлённо распахиваются, кажется, светлеют от отразившейся в них белой рубашки, длинные ресницы, что Ацуши смог разглядеть получше, подрагивают на ветру. Более хрупкий, чем кажется, да? Жабо под пальцами мягкое, из хлопка, ещё теплее, чем сам плащ, снимать его осторожно весьма сложно, особенно если не притрагиваться к бледной коже мафиози, ведь тогда он может взорваться, разозлиться и уйти, оставить парня в одиночестве.       Тело под тканью слегка подрагивает, всего секунду, прежде чем уверенно застыть мраморным изваянием, дыхание опаляет светлые волосы, когда белый платок скользит вниз и застывает тряпицей в чужих руках. Рюноске морщится от минутного холода, пробежавшего по спине, и обращает темнеющие ониксы на тигра, который… Выглядит таким поражённым, что больше просто некуда. Листья нежной сирени танцуют в его взоре, уносимые синим ветром прямо в закат, лучи которого обволакивают их, словно липовый мед, и они смешиваются в единое целое.       Он моргает. Вздыхает и скрещивает руки на груди. Его вопросительное выражение лица заставляет Ацуши подпрыгнуть, его щёки покрывает лёгкий румянец, так что, уже смущаясь, он выдает:       — Тебе так больше идёт. — и это правда, ведь теперь черты силуэта мафиози сглаживаются, он кажется более мягким, кончики его волос мило свисают, обрамляя его красивое лицо с острым подбородком и выступающими скулами. Накаджима не замечает, как открыто пялится на, казалось бы, такие незначительные изменения, но его сердце, что в процессе преображения стучало громче, чем шумит ветер, ещё не успокоилось.       — Теперь моя очередь, Джинко, — хрипло произносит Рюноске, не желая отказывать себе в удовольствии наконец привести всё в порядок. Блондин удивлённо отшатывается, жмурится, когда к его лицу тянется острая рука, но покорно замирает на месте.       Его длинную прядь быстрым движением убирают за ухо, даже этого достаточно, чтобы понять, какие у Акутагавы на самом деле мягкие руки, немного холодные, из-за чего по коже идут мурашки. Стоит блондину открыть глаза, как перед ним возникает лицо Рюноске, который держит его руки, стягивая с них митенки. И все эти прикосновения будят в Ацуши что-то иное, ему хочется мурлыкнуть, хотя точно знает, что никогда так не делал раньше. Ему приятно. А потом мафиози резко тянется к его поясу.       — Эй! Что ты делаешь?! — Накаджима хватается за руки Акутагавы, не давая ему шевельнуться.       — Заправлять его нет смысла, так что я решил его снять, — спокойно говорит брюнет, пытаясь вырваться и продолжить свое дело.       — Нет!.. Я. Я сниму его сам!       — Да какая уже разница.       Накаджима произвольно вертится, скорее от легкой щекотки, чем от чего-то другого, но руки мафиози не отпускает, тот пытается ещё пару раз, а потом поднимает чёрный хмурый взгляд.       — Хватит дёргаться и просто дай снять свой ремень, Джинко. — в спокойном голосе просвистывает сталь, и мир начинает кружиться.       —… Что вы тут делаете? — Куникида стоит на входе в склад, отбрасывая длинную тень на застывших в странной позе парней. Оба выглядят растрёпанно, на земле валяются митенки Ацуши, сам же он держит платок Акутагавы в руках, и не только его…       Блондин с криком и рваными объяснениями вылетает из помещения, быстро поправляя ремень и всё остальное, мафиози спокойно шагает следом, прикрывая рот рукой, из его горла раздаётся глухой кашель, он вновь приближается с растормошённому и злому детективу, забирает у него жабо, которое убирает в карман плаща.       — Ты мог просто позволить мне сделать это! — рычит тигр.       — А ты мог просто не надевать такой длинный ремень, — парирует он.       Они ещё спорят, удаляясь в город, пока их провожает шокированный Доппо, пытающийся записать что-то в перевёрнутый дневник. В голове его всплывают глупые шуточки Дазая про сладкую парочку, Ромео и Джульетту Йокогамы и про максимально улучшившиеся отношения нового дуэта. И теперь ему хочется пустить шатена в полёт, прямо в мусорные баки.

***

      — А-а-апчхи-и-и-и! — раздаётся в другой части города. Дазай потирает нос рукой, всматриваясь в стеллаж с крабовыми консервами и всё-таки берёт себе ещё парочку.