Шахматы

      — Подай мне ту папку, пожалуйста, — о-о-о-о-очень недовольно и явно укоризненно, без привычной вежливости чеканит каждое слово тигр, движением указывая на верх большой стопки.       Ответом ему служит скрипящий, не менее грубый взгляд, говорящий: «Вот, держи», хотя на самом деле это, конечно, значит: «На, подавись». Акутагава буквально бросает документы в руки блондину при помощи способности, демонстративно отворачиваясь и утыкаясь в монитор. Ничего не произошло, да?       Ну, в целом, такую сцену можно было б застать... Полгода назад. Дуэт прекрасно функционировал, даже наличие отдельного стола для Акутагавы говорило об этом, и в последнее время его взаимодействие стало почти похожим на слаженный механизм, без учёта того, что этот механизм иногда небрежно толкает и бросает сам себя в стену.       Ацуши резко отвернулся, присаживаясь на своё место так дёргано, что невидимая струна между ними натянулась с завидной силой. Казалось, воздух стал немного тяжелее. Свидетели всей этой сцены с замешательством переглядывались, мотая головами. Кроме Рампо. Он задумчиво вертел конфету в руках, обводя комнату взглядом. Его глаза остановились на Дазае и заблестели от предвкушения, на лице появилась небольшая ухмылочка.       Шатен заметил внимание к себе. Да. Он точно знает, что нужно делать. Осаму осторожно подходит, почти подплывает к Ацуши, возникая перед ним неожиданной высокой преградой, и обыденно весело спрашивает:       — Ацуши-кун, вы снова поцапались? — Накаджима уставился на него, как бомба с часовым механизмом, одновременно усталый и раздражённый.       — Нет.       Этот разговор привлёк внимание брюнета, который внимательно наблюдал за каждым вдохом детективов. Поймав на себе взгляд чёрных ониксов, Ацуши надулся, скрещивая руки на груди.       — Не совсем.       — Так, значит, всё-таки что-то произошло? — шатен улыбнулся ещё шире, весь его вид так и кричал: «Смотри, какой я хороший, ну же, расскажи мне всё». Накаджима запнулся под давлением из потемневшего угла офиса, того, где обитал его хмурый напарник/недонапарник/соперник/враг.       — Да он...       Рампо хмыкнул, пытаясь не засмеяться раньше времени, Дазай выжидал, излучая доброжелательность, а Ацуши, всё больше раздражаясь под наблюдением Акутагавы, воскликнул, поворачиваясь к мафиози лицом:       — Да ты просто невыносим! Газонокосилка чёртова! Я же просил, но нет! Нужно всё делать по-своему!       — А не нужно выводить меня, Джинко! — прогремело хрипуче в ответ.       Рампо на грани истерики хватается за живот.       — Так, собственно...? — Осаму смотрит то на одного, то на другого.       — Мы сломали кровать! — кричит ему Ацуши, и даже пылинки замирают в воздухе от двусмысленности фразы.       Эдогава взрывается задорным раскатом хохота, Дазай лишь посмеивается, смотря на ошарашенных и явно понявших всё неправильно коллег. У Куникиды даже треснули очки. Миядзава задумчиво вертит головой, Йосано подавилась чаем, Кёка смущённо отвела взгляд.       — Заткнись! — только и может сказать Рюноске, и они оба отворачиваются.

***

      — Акутагава? — они сидят на скамеечке на набережной, закат красным шариком катится за горизонт, помахивая жёлтыми, розовыми и фиолетовыми лентами неба, но тишина, прерываемая шумом волн, надоела. — Недавно Дазай-сан сказал мне, что мы очень забавно к друг другу обращаемся, и я подумал, что мы могли бы договориться делать это нормально.       Очередной глухой взвизг пенящейся воды слился со вздохом брюнета, который обычно не любил разговоры на глупые темы.       — И как же это «нормально»? — хрипит мафиози, прикрывая глаза. Рядом с ним сейчас сидит единственный человек, который вообще может так просто вытягивать из него слова.       — Ну, можно использовать именные суффиксы... — теперь тигр повернулся и смотрел глазами, полными заката, прямо в густую тьму омутов Рюноске. — Я мог бы звать тебя «Акутагава-сан».       Брюнет перекосился, хмурясь.       — Избавь меня от этого, я устал слышать это от Хигучи и других истуканов, так ещё и ты заладишь.       — Тогда «Акутагава-кун»?       Рюноске вспоминает человека, что обычно произносит это вслух и ёжится от сладких тонов голоса и образа светлого плаща, проникающих в мысли.       — Нет, — сурово цедит он.       — Акутагава-семпай?       — То же, что и первое.       — Ты невозможен! Может, тогда по имени! — возмутился Ацуши, хлопая ресницами. Длинная прядь его недопричёски метнулась вместе с головой, трясясь, как пуганная болонка, на лице отразилась странная смесь из возмущения и небольшой радости. Всё же даже к такому скверному характеру (характер — скверный, не женат) привыкаешь, так что любая реакция, кроме резко негативной, приветствуется.       — Точно нет, — раздражённый голос отдаётся скрежетом, и лишь его интонация указывает на всё ещё приемлемый настрой. Что ж.       — Аку? — блондин наклоняется почти нос к носу, прорывая любое личное пространство. Возможно, это тоже отголосок тигриной сущности или не особо приятная привычка, сформированная под влиянием детективов. Иногда даёт о себе знать.       — Я думал ты хочешь добавить что-то к моей фамилии, а не отнимать, — твердит мафиози.       — Но ты не против?       — Я этого не говорил. — Накаджима только и может, что вдыхать.       — Ну можешь хоть ты меня перестать звать «Джинко»?       — А как по-другому? — ехидно спрашивает Акутагава, явно намекая на то, что ничего менять он не собирается.       — Ну у меня тоже есть фамилия, знаешь ли, — он дуется. Снова. Хех, может, это немного мило.       — Думаешь, я настолько тебя уважаю? — Рюноске поднимается, лёгкий порыв ветра момент играет с его чёрным плащом, закрывая тигру обзор, он моргает, снова хмурится, расстроенный подобной новостью, но, не теряя оптимизма, всё же предлагает:       — Тогда имя?       Брюнет поворачивается к нему, хмыкая и закатывая глаза, когда они оказываются направлены точно на Накаджиму, который застывает от пожирающего его обсидиана, над блондином возвышается чёрная громада, нависая.       — Это как? — теперь детективу кажется, что с ним играют, вот так открыто и почти беззлобно смеются, указывают на его глупость. — Ацуши-чан? . . . . . . . .       Когда он отмер, опять надулся, отворачиваясь, вздёрнул нос:       — Джинко, так Джинко. Злюка! — звук, вышедший из груди Акутагавы можно было принять за смешок, он уже брёл медленным шагом в сторону заката. Его тень причудливо петляла синевой на оранжевом асфальте.       Ацуши смерил его недовольным взглядом. Лёгкий румянец розовой сеткой лёг на его щёки, почти незаметно алея вместе с последними лучами. В тот момент в серых глазах солнце купалось бело-жёлтыми бликами, танцуя в космической пустоте. А где-то на земле, кажется, громко стучало чьё-то сердце.