Шахматы

      Акутагава Рюноске всегда считал себя самодостаточным человеком. Ему никто не нужен, он достаточно сильный, чтобы выжить и сделать это без подачек и помощи, без ненужной мишуры, чтобы потом, как и все, встретить, точно как он сам хотел и надеялся, достойную смерть. Слабость не прощалась и вела к немедленной гибели. Мягкотелость вела к слабости.       Доброта к мягкотелости. Логика эта неоспорима, а мир вокруг, враждебный и жестокий, только способствовал появлению всё больших причинно-следственных связей, что позже становились паттернами поведения, которые Рюноске не то чтобы стремился применять, это было просто единственное, что он мог взять, иначе он бы остался пустым.       Пустота не нравилась ему, она пугала даже сильнее, чем смерть. Пустые вещи были бессмысленны, а лишь смысл мог значить хоть что-то в месте, где всё гниёт и иссыхает, тлеет в луже багряного, растворяясь в небытие. Поэтому нельзя было давать слабину, нельзя останавливаться, идти лишь вперёд и до самого конца, каким бы он ни был. Да, сурово, да, не радужно, нет этих глупых розовых очков и сказочных сюжетов, где все жили долго и счастливо. И Акутагава считал, что давно принял такой расклад, что он знает свою судьбу, чётко видит неизбежный финал в ярких алых брызгах, а всё, что до него — лишь короткий и неприятный путь, за который нужно успеть выделиться, успеть стать «значимым».       А потом оказалось, что карты неверно тасовали, да и это не предсказание, а просто пасьянс, в который Рюноске проиграл, приобретя гордое звание дурака, точнее, глупой газонокосилки.       Изменения стали заметны не сразу. Они вплетались в его судьбу постепенно, крадучись, точно преступники, чтобы неожиданно всплывать всё большими и большими звоночками. Тигра в жизни брюнета было слишком много. Он невероятно бесил, иногда удивлял, иногда даже радовал, но Акутагава не признается в этом, даже если на него наставят пистолет. Потому что брюнет вовсе не привязывался к нему. Нет. Ни в коем случае. Исключено. Он другой, холодный, жаждущий смерти и крови, воплощающий зло и порок, он —преступник.       И всё же расстояние между партнёрами сокращалось. Иначе быть не могло, даже мафиози бы не стал упрямиться и рисковать, упрямо отталкивать, когда его преследует куча людей с огнестрелом, а он слишком устал и серьёзно ранен, чтобы даже идти. Поступить по-иному — верный признак слабоумия. Но проблема заключалась не в вынужденных уступках, а в самом Джинко.       Детектив раз за разом становился всё наглее, привыкал и смелел, и вообще он с самого начала обладал очень удобной способностью, позволяющей отращивать пальцы, отрезанные за излишнюю назойливость. Однако самое ужасное, Ацуши Накаджима обладал раскрывающимися постепенно харизмой и силой убеждения, что действовало точечно, индивидуально, но помогало втираться в доверие с потрясающей статистикой.       Вот только Акутагава не такой, он не Кёка и не эта жалкая рыжеволосая из Гильдии, на него глупые речи не действуют, абсурдные заявления не колышат, его задевают только пули. Так он думал, пока через толстую стену не стал кто-то проклёвываться.       «Только зря время потратишь» — усмехнулся он, оставляя тигра на затворках своего сознания. И он был совершенно не удивлён, увидев его там и в следующий раз, дураки же непробиваемые, покопается там, поймёт, что в душу его никто не пустит, и уйдёт.       — Аку. Аку! Аку? Аку... — интонация менялась, ситуации тоже, неизменным оставался лишь голос, произносящий это почти прозвище снова и снова. Рюноске пытался никак к этому не относиться. Как, впрочем, и к Джинко. Он лишь существует, лишь что-то делает, он там, за чертой, за высокой стеной, и ему никогда её не пересечь, так что пусть дурачится, пусть пытается, а мафиози над ним посмеётся. Провал неизбежен, предречён, Ацуши Накаджима — не более, чем просто ещё один этап к главной цели.       «И снова он здесь. Вот настырный!» — ворчит брюнет, оглядывая нерушимую преграду своей чёрной души. Прочная, надёжная, вопрос времени, когда детектив превратится в подобие Хигучи, и на этом всё закончится. Подобные мысли огораживали, успокаивали, они были привычны, давали Накаджиме попытку за попыткой, чтобы потом упиваться своей правотой и превосходством. Глупый тигр уже проиграл.       Дни тянулись так быстро, методичные, пёстрые, наполненные фантасмагорией неловких ситуаций, случайных разговоров и в слепой надежде брошенных фраз и незаметных жестов, выдающих тайные желания. Их связь, нужная лишь для моментов сражения, только для боя и работы, вдруг стала такой... привычной.       «Врагов нужно держать близко», и Акутагава следовал этим словам. Близко. Рядом. Почти каждый день. Они ели вместе, спали рядом, видели друг друга в самых различных состояниях и видах. «А вот и он. Снова здесь». Как и всегда. Джинко всегда бы там. Всегда ли? Кажется, да. Рюноске не помнит время, когда его не было. Точнее, может, но так расплывчато, что это почти сон, нежели воспоминание.       «Врагов нужно держать... Ээ!!! Куда это он отвернулся?! Куда пошёл! Эй?! Эй!!! Как же бесит! Да как ты смеешь уходить от меня?! А ну живо вернись на место!»       Мысли начали путаться, в обычную логику стали вплетаться абсолютно инородные: «ему это нравится, вот дурак! », «он смешной», «слишком грустный...», «это было не так уж и плохо, поэтому я не прирежу его сегодня», «убью потом», «с ним спокойней». Откуда? Почему? Как? Рюноске же не подпускал к себе, держал на расстоянии, не давал заглянуть глубже самой поверхности. Так почему тигр теперь стоит так непозволительно близко?! Чёрт, так не пойдёт!       И он берет блондина за руки, пытаясь оттолкнуть их, а вместо этого его хватают, почти выпиваются, и заставляют танцевать под дикий ритм, изменчивый и прыгающий. Акутагава пытается слишком много думать, и его прерывают нежные руки, ложащиеся на плечи, тёплая ладонь на лбу и обеспокоенный голос, от которого брюнет чувствует себя странно счастливым, почти особенным, почти не собой.       — Аку, ты в порядке?       Его волнение так искренне, и это подкупает. Его улыбка такая яркая, Рюноске никто не улыбается вот так: открыто, прямо в лицо, да, боже, никто больше не смеет над ним смеяться, боится даже слово сказать против, а эта тупая во всех смыслах котяра с таким остервенением идёт наперекор всем указаниям и словам, что кровь закипает в жилах от гнева. И эти пальцы, эти руки, вечно лезущие куда не просят!       Акутагаву слишком много касаются, слишком много трогают, слишком часто тревожат, ворошат его устоявшиеся эмоции и чувства, хотят заглянуть за привычный спектр его эмоций, хотят узнать предпочтения, хотят подобраться ещё ближе, вот только ближе некуда, Ацуши стоит впритык и обжигает своим дыханием, смотрит прямо в глаза, а его аметрины сверкают лунным блеском.       И тут становится страшно. Что дальше? Голова кружится от его присутствия. Каждое действие кажется лишним, каждый шаг чересчур интимным, жить на таком расстоянии невозможно, брюнет вытягивает руку, сжимает в ней чужую рубашку, грозится ударить, сделай Джинко ещё один шаг.       «Ты сделал в ней дырку. Ну и идиот. Это ничего не меняет!»       И тут приходит неожиданное. Акутагава не хочет отпускать. Хватает, сжимает, пытается выглядеть холодно, но, стоит детективу отдалиться, как у Рюноске сносит голову. Он даже не осознает свою жадность, алчность, которую будят в нем эти чувства. Ему нужны эти прикосновения, сопливые объятия, глупое волнение, яркие эмоции, что всполохами загораются в неловких и странных ситуациях, накал страстей и напряжение, проскакивающее вместе с адреналином при спорах и переживаемых вместе опасностях, что так приятно улегаются вместе с горячей едой в непримечательных кафе, в обшарпанных номерах мотелей, где свободна только одна кровать, уютной тишине и мгновенной синхронизации, во взаимопонимании.       Всё это слишком приятно, слишком желанно, почти подсознательно, почти осознанно. Ещё немного, и он точно потеряется и растает, чуть меньше, и он иссохнет от жажды. Акутагава в тупике. Забавно, правда? Застыл на месте, даже не шелохнуться.       «Стоит отдать тебе должное, ты был достаточно упёртым. Но на этом, увы, всё. Меняться я не собираюсь. Не стой на месте, уходи. Ну, давай, прямо туда, откуда пришёл. Дурак».       Его не слушают, обнимают, читая между этих шитых белыми нитками строк, указывают на очевидно.       Всё уже поменялось.       Акутагаве просто нужно это принять. Принять, что короткий путь его превратили в настоящую жизнь, полную трепета цветущей души, желаний и дорогих моментов. И он даже может сказать, что иногда он бывает счастлив. И сердце его стучит так яро и быстро, будто его призвание не только в том, чтобы качать его тёмную кровь. И чувство это так ему дорого так важно, так странно, так ярко и необходимо, что он больше его не отпустит, что бы ни говорил и ни делал.       «Ну наконец-то! Я вообще-то тебя тут жду, а ты опаздывать удумал?! Больше чтобы такого не было. Не стой в дверях, проходи, и перестань так лыбиться!!! Пока я добрый, но не испытываю судьбу... »       И он, кажется, стал до чёртиков жадным.